Не подвело чутье подполковника Пруткова, когда он испытал чувство тревоги, узнав о визите полковника ФСБ в следственное управление. Столь же неприятно был удивлен, если не сказать взбешен, вмешательством в его «епархию» и генерал Мингажев. Да что говорить об этих марионетках, когда сам кукловод не сразу сумел разгадать этот, непредвиденный им, шахматный ход.

«Детей» и «внуков» Дзержинского Патрон невзлюбил издавна. Это по официальной версии считалось, что он во время перестройки скрылся за рубежом потому, что не сработался с Горбачевым. На самом деле все было куда как сложнее. Схватка Патрона с всесильным шефом КГБ, а впоследствии и с Генсеком ЦК КПСС подходила к трагической, для Патрона, разумеется, развязке, не уйди коварный и мстительный Андропов в мир иной. Но головешки той схватки тлели и в любой момент могли разгореться. Вот и предпочел Патрон, пока страсти не утихнут, да не уйдут в отставку верные псы Андропова, отсидеться в сытой спокойной Европе. Именно там, где его жизни и благополучию ничто и никто не угрожали, он не раз задавал себе вопрос: «Кой ляд надо было связываться со столь могущественным противником?» И ответ — себе-то не соврешь — всякий раз был неутешительным: переоценил собственные силы.

Когда Патрон узнал, что в дело, которое он поручил Чингисхану, бесцеремонно полезли люди генерала Ерожина, особой тревоги не испытал. Овладев еще в младые годы высшей политической математикой, сложить, как ему казалось, два и два труда не представляло. Ан, промашку дал, все оказалось совсем не так, как он предполагал.

Генерал ФСБ Илья Ильич Ерожин, с юных лет прозванный Обломовым, в честь своего знаменитого по роману писателя Гончарова тезки, был мужем известной и чрезвычайно влиятельной в судейских кругах дамы. Хотя не жена помогла мужу дотянуться до генеральских звезд, а это он, в свое время, помог ей подниматься по скользким, и не всегда чистым, ступеням карьерной лестницы.

Первые судебные заседания по делу о земельных участках уже состоялись, так что имена фигурантов Светлана Алексеевна дражайшему супругу сообщить наверняка не преминула, так думал Патрон. А вот что Обломова могло в этом деле заинтересовать — это уже задачка посложнее. Не вознамерился ли многозвездный генерал посчитаться за своего покойного шефа? Запутавшись в решении многоходовых вариантов, Патрон и предположить не мог, что ларчик не только просто открывался — он даже и закрыт-то не был. Ерожин и понятия не имел, что его бравые офицеры рыхлят почву на том участке, который вознамерился возделывать Патрон.

Все выяснилось на приеме в посольстве одной весьма невеликой и по этой причине невероятно амбициозной страны, которая в этот вечер отмечала никому не ведомый славный юбилей. Патрон заранее озаботился тем, чтобы Ерожин на приеме присутствовал всенепременно — устроить это с его-то талантами было совсем несложно. Сложнее было делать вид, что встреча произошла случайно. Однако известно давно: когда не знаешь, что говорить, говори правду. И едва Патрон увидел приближающегося к нему генерала, он поспешил ему навстречу:

— Я постарался, я, не скрою. А где тебя еще увидеть? К себе приглашать, так ты, пожалуй, на занятость сошлешься, а мне, старику, потом обидно будет. К тебе мне вроде тоже ехать не с руки. А здесь самый раз, и «братьям нашим меньшим» приятно, что такая особа, как генерал Ерожин, собственной персоной, к ним пожаловал.

— Старый ты лис, — делая вид, что ничуть не в претензии и обиды не держит, пробурчал генерал, и Патрон с неудовольствием вынужден был констатировать, что впервые за долгие годы знакомства Обломов посмел обратиться к нему на «ты». Но не время было сейчас выказывать амбиции. Минут пять они напоминали боксеров на ринге, которые в начале первого раунда лишь присматриваются друг к другу, определяя слабые места и выбирая, куда поточнее ударить. Но пора уже было переходить к решительным действиям, и Патрон рискнул первым пойти в атаку. Уже через пару минут он пожалел, что вообще затеял этот разговор, поскольку Ерожин проявил, при этом вполне искренне, полное непонимание того, о чем вообще идет речь.

Но не таков был человек Патрон, чтобы не извлечь выгоду из любой ситуации. И теперь, уединившись с Ерожиным в курительной комнате, он доверительно ему сказал:

— Послушай, Илья Ильич, ты своих ребят не казни, что вовремя тебе не доложились. Ну пожури, понятное дело, что хотели свои шахер-махер от начальства утаить, не без этого. Но в целом в сложившейся ситуации ты мне можешь помочь.

— Говори конкретно, в чем?

— Если узнают, что дело находится на контроле в твоем ведомстве, то и следствие, и прокуратура, да и ведомство твоей дражайшей супруги — все будут выполнять наши указания неукоснительно.

— Ты хочешь сказать — твои указания?

— Не придирайся к словам.

— Хорошо, — внешне покладисто согласился генерал. И тут же, что называется, взял быка за рога: — С моими ребятишками все понятно, видимо, решились попастись на этой делянке, накосить себе травки по малости. Но у меня к тебе осталась парочка вопросов. В чем твой интерес? И в чем — мой интерес?

— А мой интерес тебя действительно волнует? Может быть, сразу перейдем к ответу на второй вопрос.

— Забыл я, забыл, с кем дело имею, не зря же тебя Патроном величают. Ну, что ж, перейдем ко второму вопросу, как говаривали когда-то на партсобраниях.

— Так вот, что касается твоего интереса. Есть один человечек, тебе хорошо известный. Задолжал он мне, и задолжал крепко. Расплатиться хочет, аж ночами не спит.

— Представляю, как ты его за глотку держишь, — хохотнул генерал.

— Ну, а раз представляешь, то тогда и убеждать тебя не надо в том, что этот господин сейчас любую мою просьбу как приказ воспримет.

— Кто? Имя? — потребовал Ерожин.

— А может, ты сам имя назовешь. Ну же, генерал, ныряй смелее, здесь неглубоко. Проверим твою осведомленность.

Илья Ильич призадумался, потом нерешительно назвал фамилию человека, чье влияние было почти неограниченным.

— Ну, с тобой неинтересно, — огорчился Патрон. — Мысли читаешь. Так что, смогу я быть тебе полезным? Ты только не торопись, хорошенечко подумай: к такому человеку, хоть он пока и должник, дважды с просьбами обращаться не принято. Ну а чтобы не оставлять никаких неясностей, отвечу все же на твой первый вопрос. Тут интерес, в этом деле, не только мой, но и наш, общий. Наши возможности, не мне тебе рассказывать, столь велики, что долги нам отдают исправнее, чем Центробанку. И забывать об этом мы не позволим никому. А если кто и позволяет себе забыть, то напомнить надо так, что никому другом впредь неповадно было. Согласен?

Они еще обсудили кое-какие технические детали и расстались вполне довольные друг другом. Генерал думал о том, что перед отставкой такой случай подвернулся весьма кстати и торопиться, как посоветовал этот старый прожженный лис, действительно не стоит, надо все как следует взвесить и уж если просить, то не мелочевку, а так, чтобы до конца дней хватило.

Был доволен итогом встречи и Патрон — Обломов назвал вовсе не ту фамилию, которую, если бы пришлось, хотел озвучить он сам. Так что этот бой, поскольку нужного результата он добился, можно смело занести в победный актив.

***

Впрочем, полного удовлетворения Патрон не испытывал. Решив наказать строптивого и неразумного, в его понимании, Аникеева, Патрон и предположить не мог, что дело разрастется как снежный ком. И виной всему этот Чингисхан с его непомерными амбициями и жаждой мести. Но заднего теперь уже давать поздно. «А может, все не так уж плохо. Если несколько лишних человек окажутся за решеткой — ну так лес рубят, щепки летят. Не велика беда», — с привычным цинизмом, который так выручал в сложных жизненных моментах, успокоил себя Патрон.

***

Несмотря на просьбу Патрона, генерал Ерожин устроил своему подчиненному разнос по всей форме. Вот уже полчаса полковник Трифонов, а это именно он побывал в следственном управлении у Ганибаловой, маялся в генеральском кабинете и ломал голову, по какому поводу его вызвал шеф. Особых грехов по службе полковник за собой не знал и сделал единственно правильный вывод: о его визите к следакам стало известно. «Какая же сука настучала?», — задавался он вопросом, понимая, что сама «Канибалова» добраться до начальника главка смогла бы едва ли. Однако поди знай, какие у нее связи и возможности.

«Хоть бы сесть предложил, — тоскливо думал полковник, — держит на ногах, как какого-то лейтенанта».

Наконец, генерал прекратил подписывать документы, сложил их в папку, закрыл сейф и тихим вкрадчивым голосом спросил:

— И давно ты землей заинтересовался? Никак домик себе в Подмосковье хочешь построить. Так ты не скрывай, поделись, глядишь, я тебе и подсобить смогу.

— Товарищ генерал, да там дело выеденного яйца не стоит, к тому же я еще и не изучил его, как следует. Сначала решил самостоятельно разобраться. Потому и от доклада воздерживался.

— Ага, — удовлетворенно хмыкнул Илья Ильич. — Знает кошка, чье сало съела. — И, решив, для порядка, нагнать на подчиненного страху, заорал во всю мощь своей глотки: — Ты, подлец, заранее должен был мне доложить, а не выводы делать.

«Нет, тут точно не эта следачка постаралась, не ее уровень. Тут что-то другое, иначе чего это вдруг генерал ярится из-за такого рутинного дела», — решил Трифонов.

— Виноват, товарищ генерал. Выводы сделаю.

— Ладно, пошумели, и будет. Садись, Игнат Иванович, — сменил генерал гнев на милость и продолжил, хотя весьма по форме строго и официально, но вполне уже миролюбиво: — Делу о расхищении государственных земель уделяется наверху, на самом, я бы сказал, верху, первостепенное значение. Земли уже, понимаешь, скоро не останется, всю разворуют. Поэтому от наказания не должен уйти никто. Следствие находится на верном пути — все виновные уже в СИЗО, доказательную базу они подгонят, — генерал называл вещи своими именами. — Но и там тоже либералов хватает. Так что твоя задача осуществлять общий контроль — в том плане, чтобы все виновные понесли заслуженное наказание. Какое главное слово выделил ты в моем указании? — спросил Ерожин подчиненного.

— Слово «заслуженное», в смысле наказания, — отрапортовал Трифонов.

— Ответ неправильный. Главное слово — «все»! Запомни — все до единого. И вот еще что. Советую тебе связаться с подполковником Прутковым. Знаешь такого?

— Так точно, знаю, под Чингис… под генералом Мингажевым ходит.

— Вот-вот, он тебе о нюансах подробнее доложит.

— А есть нюансы?

— А то, что ты сейчас в моем кабинете находишься, это, по-твоему, не нюанс?

Полковник вскочил, вытянулся по стойке «смирно», хотя в их ведомстве это и не особо было принято: —Расслабился, товарищ генерал…

— Осознал, молодец. Действуй, да докладывать не забывай, самостоятельный ты мой.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

С утра в камере творилось что-то непонятное. Когда всех, после шмона и завтрака, выводили на прогулку, в «хате» кроме дежурной остались Василиса и еще одна девчонка — сказались больными, хотя накануне, когда спать укладывались, были вполне здоровыми. Вернувшись через два часа продрогшая до костей, этот декабрьский день выдался свирепо холодным, Саша почувствовала запах чуть ли не домашней еды. Еще не поняв толком, что происходит, она оказалась в объятьях обычно не склонной к столь бурным сентиментальным проявлениям Васьки. А вокруг нее уже столпились все остальные и хором скандировали: «С днем рожденья тебя! С днем рожденья тебя! Поздравляем! Поздравляем!» Потом ей церемонно вручили изготовленную, как она поняла, этим же утром на плотном белоснежном листке открытку. Раскрашенные яркими фломастерами поздравления и пожелания гласили: «Милая Сашенька! Мы все тебя очень любим и желаем скорейшего освобождения!..» Пробыв здесь уже почти месяц, Саша понимала, каких усилий стоило девчонкам раздобыть в СИЗО этот листок белой бумаги, фломастеры. А сюрпризы продолжались. Василиса церемонно пригласила «Александру Сергеевну пожаловать к столу». На своей, тайком изготовленной из спиралей плитке и в чайнике она приготовила обед, который по здешним понятиям иначе, как шикарным и изысканным, и не назвать. Даже сок по такому торжественном случаю был у девчонок припасен, и они подняли, пусть не хрустальные бокалы, а тюремные кружки, наполненные соком, и чокнулись, и слова, может, не очень складные, но от души, сказали. После праздничного застолья Саша хотела помочь девчонкам прибраться, но ее дружно оттеснили: «Без тебя управимся, ты сегодня отдыхай».

— Во лафа имениннице! Падлой буду, правильно, в натуре, пел тот крокодил в мультике про днюху, — насмешила всех «заехавшая» в 312-ю пару дней назад транзитница, и от переполнявших ее чувств завопила: — «К сожаленью, день рожденья только раз в году».

***

…Калейдоскопом в Сашиной памяти промелькнули дни рождения дома, в семье. Родители горазды были на сюрпризы, чтобы побаловать в этот день свою старшенькую. А как-то раз, ей тогда, помнится, восемнадцать исполнилось, два знаменитых друга отца, на весь мир известные Иосиф Кобзон и Александр Розенбаум, приехали к ней на день рождения и дуэтом спели песню «Доченька». А потом Иосиф Давыдович подошел к ней, зардевшейся от переполнявших чувств, и расцеловал в обе щеки.

А как готовились к маминым дням рождения ее детки! Сначала старшая, а потом уже все втроем, едва научились карандаш в руках держать, на каждый день рождения рисовали маме поздравительные открытки, и она умилялась порой до слез. И вот теперь, бережно укладывая перед сном разрисованное фломастерами поздравление, Саша думала о том, что уж этот день рождения, не в пышном ресторанном зале с музыкантами и певцами, не в уютном и таком родном родительском доме, а в тюремной камере, она точно не забудет никогда.

***

Саша достала из-под подушки томик стихов, пристроилась в кровати поудобнее, так, чтобы свет не выключаемого ночью фонаря попадал на страницы, но так книгу и не раскрыла. Не до поэзии ей было этой ночью. Хотя одна стихотворная фраза преследовала ее здесь, в камере, очень часто:

«Остановиться, оглянуться,

На том случайном этаже,

Где вам приходится проснуться».

Вот и сейчас она вновь пыталась оглянуться. В события совсем по времени близкие, но в которых до сих пор не удается разобраться.

***

О первых днях в тюремной камере остались только воспоминания боли и обиды, обиды и боли. Эти две «иглы» пронзили ее всю и жалили, не прекращая ни днем, ни ночью. Нестерпимо болела спина — не было нужных лекарств (передавать медикаменты, какие бы то ни было, категорически запрещалось), о необходимых лечебных процедурах и говорить нечего; не было специального матраса — да и откуда всему этому здесь взяться? Чувство обиды не покидало ее ни на минуту. За что? За что ее, ничего дурного не совершившую, швырнули в эту камеру? Как смеют они обращаться с ней как с преступницей? Как смеют кричать, оскорблять, надевать на нее наручники?.. Это чувство не давало ей покоя, иссушало душу, разрушало мозг. Обессилев от всего этого, Саша порой впадала в транс, в полузабытье, когда даже обе эти невыносимые боли — физическая и психологическая — переплетались воедино и становились ее существом. Часами могла она сидеть, обхватив руками коленки, и смотреть в одну точку, ничего при этом не видя.

Из этого состояния вывел ее случай. В камере стоял такой визг и вой, что она очнулась от своего полузабытья. У одной из наркоманок началась ломка. Она визжала, каталась по полу, рычала, потом подбегала к двери, колотила руками, ногами, требовала «дозу». В итоге разбежалась и, что было сил, ударилась головой о бетонную стену. Это для Саши такое было внове. Остальные же взирали на «выступление» вполне даже равнодушно. Лишь когда наркоманка, истекая кровью, без памяти рухнула на пол, кто-то из девчонок крикнул через дверь охранницам: «Эй, кто-нибудь, «лепилу» (на блатном жаргоне — врач. Прим. авт.) зовите!» Никто не бегал, не суетился. Пришел доктор, вместе с охранницами окровавленную женщину, не особо церемонясь, уволокли. Рану в медчасти промыли, зашили, через пару часов вернули в камеру.

Бессонной ночью Саша размышляла о случившемся. Перед ней были некто Александра Лисина и ее строгий, беспристрастный, так она себе представила, Оппонент.

— Ты видела, до чего довела себя эта женщина? А она моложе тебя и физически крепче, — говорил Оппонент.

— Да, но она человек, зависимый от наркотиков. К тому же у нее была ломка, — возражала Саша.

— А у тебя разве не ломка? — все так же строго продолжал Оппонент. — Только не наркотическая, а психическая. Во что ты себя превращаешь? Эта наркоманка саданулась об стену, ее зашили, и она живет себе дальше. А ты разрушаешь себя каждый день. Не забывай, что у тебя трое детей. Они любят и ждут свою маму. Здоровую, а не психически больную развалину. И запомни, Саша, те, кто тебя сюда упрятал, они ждут твоего поражения. Не доставляй подлецам такой радости. Ты должна быть стойкой и крепкой.

Утром в камере вместе с другими завтракала внешне все та же самая Саша Лисина. Но это был уже другой человек.

***

На допросы ее опять перестали вызывать. Чтобы заполнить день, она заказывала в местной библиотеке все новые и новые книги, читала просто запоем. Преобладали здесь классики, как русской, так и зарубежной литературы. Принесли в том числе и томик Пушкина. Листая от нечего делать книжку, Аленка-клюква наткнулась на уже слышанное от Саши название — «Сказка о царе Салтане».

— Это чё, Саш, ты эти стихи нам читала, ну, про то, как царица в «хате» плела «дорогу»?

— Ох, Аленка, Аленка, — засмеялась Александра. — Ну и каша у тебя в голове.

— Ты не смейся, ты лучше расскажи, я люблю сказки.

— Зачем же рассказывать. Хотите, я вам вслух почитаю, — обратилась она уже ко всем. И не дожидаясь ответа, начала:

«Три девицы под окном

Пряли поздно вечерком».

Две девчонки продолжали азартно резаться в нарды, но трое собрались возле нее, даже дежурная перестала греметь посудой.

С того дня и повелось. За завтраком кто-то из них теперь непременно спрашивал: «Саша, а сегодня что нам почитаешь?» Когда, много месяцев спустя, она выходила из СИЗО и подписывала библиотечный формуляр, библиотекарша сказала:

— Ну, Лисина, такого у меня еще не было: ты за год больше двухсот книг прочитала.

Иногда чтение прерывалось вопросами. Им, ее слушательницам, далеко не все слова были понятны. Словарей под рукой, конечно, не было, она объясняла как умела — благо знаний хватало, да и память не подводила.

Как-то раз Саша вслух стихи Бунина девчонкам читала:

«Я помню спальню и лампадку.

Игрушки, теплую кроватку».

— Ну надо же — слова обычные, а ведь сама не скажешь, аж плакать хочется, так за душу берут, — вздохнула Василиса. — А мы только и можем — мать-перемать, да еще раз твою мать, а из иностранных слов только по фене ботаем.

Не собиралась Саша поучать своих не ею выбранных подруг, само собой вырвалось:

— А нам кто мешает на русском языке говорить, на простом русском языке, который во всем мире признан одним из самых красивых и богатых? — воскликнула она.

— Точно, Сашка! Как в кино «Джентльмены удачи». Помнишь, Доцент своих корешей, чтобы они по фене не выражались, пиз… Ну, в общем, бил по затылку, — засмеялась Василиса. — Во, точно, девки, теперь кто матюкнется, или по фене там, — дежурство вне очереди.

Конечно, ни материться они в один день не прекратили, ни по фене — блатном жаргоне — выражаться. Но все реже и реже раздавались в камере эти словечки. И когда в 312-ю попадала новая транзитница, из тех, что уже не одну камеру прошли, то поначалу никак не могла понять, что в это «хате» не так. Вроде зэчки как зэчки, а говорят чудно, как будто лекцию читают или по телеку выступают.

Камера, где сидела Саша, ее стараниями преобразилась даже внешне. На столе появилась веселая в цветочек скатерка, на окне — легкие занавески. Офицер из охраны, увидев такое, только головой покачала и строго сказала: «Занавески не задергивать, а то содрать велю», — но не запретила.

***

А камера, как и все другие камеры в СИЗО, готовилась к встрече Нового года. Тюрьма тюрьмой, а Новый год по расписанию, невесело шутили здесь. Девчонки проявляли чудеса изобретательности, делая из обрывков бумаги гирлянды, пластиковую стенку душевой украсили изображения елки, Деда Мороза, Снегурочки, снежинок. Охранница, увидев утром 31 декабря все это художество, поначалу взбеленилась: «Это что за безобразие, смыть немедленно, и лохмотья эти убрать», — ткнула она пальцем в гирлянды. Но тут вступилась известный дипломат Василиса, которая, как никто, умела договариваться с местной администрацией.

— Гражданка начальница, Новый год же сегодня, — просяще начала она. — Понимаю, не положено. Но ведь всего на несколько часов. К утренней проверке и следа не останется.

— Ну гляди, если подведешь, тебя и накажу.

— Ни за что, вот увидите, к шести часам утра и следа не останется, — горячо заверила Васька.

И охранница, вот чудо, не возразила и пошла себе дальше. А новогодние чудеса продолжались. В камеру принесли от родственников сразу пять посылок. Ну кто мог ждать такого богатства сразу, в один день. Ну, что это, если не новогоднее чудо? Саша пошепталась с Василисой, и они решили не говорить, кому именно эти передачи, чтобы, значит, другие, обделенные, в такой радостный день не огорчались. Все вывалили на стол. И какое же было в этих пакетах великолепие! И крабовые палочки, и нескольких сортов колбасы, и сыр, и маринованные огурчики-помидорчики, конфеты — какие угодно. А самое главное — хлеб, много хлеба, разнообразного, белого и черного, душистого, ароматного, а не этого тюремного, твердокаменного и кислого, от которого скулы сводило и зубы можно было сломать.

Но больше всего общепризнанную и непревзойденную кулинаршу восхитила баночка зеленого горошка. «Живем, девки, все у нас, как на воле. Даже оливье сооружу!», — воскликнула Василиса.

И салат, без которого ни один новогодний стол не обходится, и их стол украсил, и другие салаты тоже, и красиво уложенные закусочки, и даже какое-то замысловатое горячее, тоже руками Василисы изготовленное, все у них было в эту праздничную ночь.

Сам «хозяин» распорядился, и им разрешили посмотреть праздничный концерт, и отбой объявили после двенадцати. Поэтому ровно в двенадцать ночи, когда на телевизионном экране сошлись стрелки и пробили полночь кремлевские куранты, затряслись, задрожали полы всех камер женского корпуса Макарьевского следственного изолятора. Это женщины — все как одна — топали ногами и кричали, что было сил, многократно повторяя: «С Новым годом!»

И никто на них в эту ночь не рыкнул: «Убить базар!»