В комнате для свиданий Сашу ожидали Наталья Смирницкая и Тамара Быстрова — адвокатов теперь было двое. Это Смирницкая предложила отцу Александры пригласить Быстрову, опытнейшего адвоката с более чем тридцатилетним стажем.

В свое время Тамара Геннадьевна закончила один из лучших в стране юридических вузов, несколько лет проработала в прокуратуре, потом ее избрали народным судьей. И все же окончательный профессиональный выбор Быстрова остановила на адвокатуре. Своим подзащитным Тамара Геннадьевна обычно говорила: «Адвокат как врач, ему нужно говорить все и без утайки, только тогда я смогу помочь».

Когда Смирницкая рассказала ей про свое новое дело, Тамара Геннадьевна поначалу даже усомнилась, хотя и не верить Смирницкой, с которой знакома была давно и не одно дело провела вместе, у нее оснований не было.

Но, встретившись с Сашей Лисиной, адвокат отчетливо поняла, что это дело не просто заказное. Ей, с ее многогранным опытом, как никому иному стало ясно, что за этой «заказухой» стоят ох какие грозные силы. Также отчетливо понимала опытная защитница, что Саша вовлечена в чью-то большую и грязную игру. И для себя она решила, что будет биться за нее что есть сил.

Повидавшая на своем юридическом веку многих подследственных, Тамара Геннадьевна видела, как ломает, корежит тюрьма сильных, еще вчера самодостаточных мужчин, превращая их порой в слабовольные ничтожества, подчинившиеся обстоятельствам. Она никого из них не осуждала, знала и видела, что испытание тюрьмой — это испытание особого рода. И от того особым уважением прониклась к новой своей подзащитной. Эта, хрупкая на вид, молодая женщина не сломалась и не дрогнула от тех испытаний, что выпали на ее долю; похоже, испытания эти даже укрепили ее характер. Стойкость, с какой переносила Александра все невзгоды заключения в изоляторе, не могла не вызывать к ней уважения. И доверия, того самого, которое оба адвоката испытывали с первого дня знакомства. Ни Тамара Геннадьевна, ни Наталья Григорьевна ни на йоту не сомневались, что Сашиной вины в этом искусственно запутанном деле нет вовсе. При объективном рассмотрении дела ее можно и нужно было признать пострадавшей, но уж никак нее обвиняемой.

— Ты знаешь, Наташа, чем больше я о Саше думаю и обо всем, что с ней произошло, чем больше убеждаюсь в ее полнейшей невиновности, тем больше прихожу к неутешительному выводу: она — жертва.

Готовясь к первому допросу, адвокаты тщательно обсуждали все возможные варианты. С их опытом это была уже не раз отработанная схема. Но жизненные реалии, как известно, преподносят нам сюрпризы весьма и весьма непредсказуемые…

— Сегодня тебя допросит следователь по делу, — предупредила Быстрова Лисину. — Так что не волнуйся…

— Да я и не волнуюсь, — ответила Саша. — Я волновалась, что меня целый месяц не допрашивают. Сижу в этой камере, а обо мне как будто позабыли.

В этот момент в комнату для свиданий зашел довольно еще молодой человек, в новеньком, с иголочки мундире, с погонами старшего лейтенанта.

— Следователь Колчак Александр Васильевич, — представился он.

— Ну, надо же! — изумилась Смирницкая. — Прямо-таки полный тезка и однофамилец знаменитого адмирала.

Но следователь добродушного тона не принял: «Это к делу не относится, — сухо заявил он и предложил, вернее, распорядился: — Приступим». Заполнив протокол допроса неизбежными анкетными данными, задал первый вопрос по существу:

— Когда, кому, и при каких обстоятельствах вы выписали доверенности на приобретение земельных участков на территории Московской области?

Саша рассказала то, что говорила уже не раз — близкий друг семьи предложил, она оформила доверенности, человек умер, она решила, что сделка не состоялась, поскольку узнать об этом было не у кого, про ситуацию с землей забыла. Следователь, не перебивая, выслушал ее ответ, сложил листки протокола в кожаную папку, буркнув почти невнятно: «Скоро вернусь», — вышел. Он исчезал на протяжении всего допроса множество раз, но возвращался действительно довольно быстро.

— Одно из двух, — предположила язвительная Наталья, — либо у него непорядки с мочевым пузырем, либо он беспрестанно с кем-то советуется.

— Предполагаю второе, — хмуро заметила Быстрова. — Этот мальчик произвел на меня впечатление послушного сыночка, который без родительского разрешения и шагу не ступит.

Опытный адвокат не ошиблась. Обостренным чутьем патологического труса и карьериста следак уловил, что эти две «акулы», как он с первого взгляда окрестил для себя адвокатов, проглотят его и не поперхнутся. Но поблизости, в соседнем помещении, по видеозаписи наблюдала за допросом опекунша старшего лейтенанта — майор Ганибалова, к которой он беспрестанно и бегал советоваться.

***

В советские годы носить фамилию Колчак было небезопасно. И дело даже не в насмешках. У кое-кого из окружающих то и дело возникало желание проверить родословную и уличить в родстве с «тем самым» белогвардейским адмиралом. Поэтому дед Александра, тоже Александр, фамилию переделал и стал из Колчака Колчановым. Внук, тем более что и по имени и отчеству оказался полным тезкой, фамилию некогда опального адмирала решил себе вернуть. К тому времени бывшему Верховному правителю России и главнокомандующему Русской армии уже и памятники стали воздвигать и героическую его жизнь в романах прославлять.

«Как вы лодку назовете, так она и поплывет», — не про выпускника юрфака Сашу Колчака сложен этот стишок. Знаменитая фамилия не добавила современному Колчаку ни решительности, ни смелости, ни даже интеллекта. Со школьных лет и поныне был Александр умом ленив, характером подл, труслив не в меру, но одно качество в нем начальники ценили превыше всех иных — исполнителен безукоризненно. За водкой в магазин сбегать — пожалуйста, тещу майора на вокзале встретить и на такси домой доставить — без проблем; предъявить обвинение, не вникая в суть дела, — вообще не вопрос.

Когда в кабинете начальника, вольготно развалясь в кресле полковника, с ним беседовал столичный гость, молодой следователь понял — вот он, его шанс. И удержать его старший лейтенант был готов любой ценой. Предельно откровенно высказал он приезжему свое циничное кредо:

— Современные дела бывают часто так запутаны, и за ними стоит столько внешне невидимого, что я понимаю: все нити сходятся в одном месте. И другого мне понимать пока не надо. Беспрекословно выполнять данные указания, набираться опыта — вот моя программа на ближайшее время.

Красиво сказано, цинично, но предельно ясно. Посланник подполковника Пруткова понял, что это как раз тот самый кадр, который ему и требуется. Этот будет все выполнять не просто без лишних размышлений, но и без ненужных вопросов.

— Ну что ж, — резюмировал москвич. — Если вы на деле проявите те качества, которые сейчас декларируете, мы сработаемся. А если сработаемся, то возвращаться сюда, в эту глухомань, вам не потребуется. Для такого исполнительного сотрудника мы всегда подыщем местечко в столице. Собирайтесь.

В самолете, преисполненный радужных ожиданий, Колчак лениво перелистывал приобретенную в аэропорту книжонку о своем знаменитом однофамильце. С удивлением узнал, что грозный на вид полярный исследователь и флотоводец грешил стишками и даже написал известный романс «Гори, гори, моя звезда». Чем романс знаменит, старший лейтенант не понял, он такого романса не слыхал. Потом прочитал историю, как Колчак командовал собственным расстрелом. История, как в книжке излагалось, выглядела так.

Когда большевики, не удосужившись состряпать хотя бы формальный приговор суда, вывели Колчака во двор и объявили, что он приговорен к расстрелу, Колчак поинтересовался, кто расстрелом будет командовать. Узнав, кто именно, спросил: «А вы в каком звании состоите?»

— Я — комиссар, — ответил палач.

— Но вы воевали?

— В германскую воевал.

— И в каком же были воинском звании?

— Рядовой, — гордо ответил большевик.

— Но в таком случае вы не можете командовать расстрелом. Устав российской армии предписывает, что расстрелом может командовать только офицер чином выше, чем тот, кого расстреливают. А я — полный адмирал, и выше меня по званию никого нет. Но я готов вас выручить и сам буду командовать расстрелом.

Адмирал велел этой банде построиться и, не отводя взгляда от своих палачей, скомандовал: «Пли!»

«Ну и дурак, — лениво и без всякого почтения подумал бездарный однофамилец адмирала. — Сказал бы им, чтобы нашли кого-нибудь званием выше, глядишь, время затянул, а там, поди знай, как бы все обернулось, может, и обошлось бы». Книжка выпала из его рук, он безмятежно уснул. Ему и в голову не могла прийти такая нелепая мысль, что адмирал Колчак был прежде всего человеком чести и высокой порядочности.

***

Войдя в состав следственной группы по делу «о расхищении земельных участков», старший лейтенант первым делом отправился за советом не к руководителю группы, а к майору Ганибаловой. Безошибочным чутьем он понял, кто тут не формально, а фактически всем рулит. И не ошибся. «Канибалова», хотя в состав следственной группы уже не входила, визит прикомандированного новичка восприняла как должное. И ушел он от нее с чувством полного удовлетворения и облегчения, понимая, что впредь ему, в рамках этого мутного дела, ни о чем думать не нужно, думать будут за него другие. Жизнь, и здесь, в столице, входила в привычное русло.

***

Вернувшись после очередного «инструктажа», Колчак продолжил допрос, назвал две фамилии, поинтересовался, знакома ли Лисина с названными ей людьми. Получив отрицательный ответ, ухмыльнулся:

— Как же так, Александра Сергеевна, люди эти, по вашему утверждению, вам незнакомы, а вы на них нотариальные доверенности оформляете, то есть поручаете совершить для вас дорогостоящую сделку.

— Ни о какой дорогостоящей сделке я понятия не имела, я вообще не знала, по какой цене мне предстоит купить эти земельные участки. Все разговоры о покупке земли были чисто предположительными. А доверенности оформляла потому, что мне сказали, что эти люди — профессиональные риелторы и оформление участков их специальность, они работают в фирме, которая этим занимается. Для чего, с какой целью мне было с ними знакомиться? Я не понимаю, в чем меня обвиняют. Единственное, что я сделала — оформила нотариальные доверенности. Но это, как мне известно, закону не противоречит.

Пропустив реплику подследственной Лисиной мимо ушей, старший лейтенант снова, собрав документы в папку, в очередной раз удалился. Ганибалову уже начала раздражать его манера бегать к ней чуть ли не после каждого вопроса. Но, сдержав раздражение, Полина Андреевна похвалила: «Молодец, что зашел. В принципе на сегодня можешь закругляться. Но перед тем, как ее отпустишь, обязательно произнеси, так, вроде между делом, фразу, что нам, мол, хорошо известно, кто твой отец.

— А кто ее отец? — вырвался у следователя необдуманный вопрос. О чем он тут же и пожалел.

— Ступай, лейтенант, и делай, что тебе говорят. Придет время, узнаешь, кто отец. Если надо будет, — сказала, как отрезала Ганибалова.

Следователь вернулся к ожидавшим его подследственной и адвокатам, достал бланки протокола допроса и не нашел ничего лучшего, чем, ни к селу ни к городу, брякнуть, обращаясь к Саше Лисиной: «Вы напрасно все отрицаете, нам хорошо известно, кто ваш отец. Я бы настоятельно вам советовал не скрывать его участия в незаконном оформлении земли. Иначе вы рискуете лет эдак десять ваших деток не увидеть».

Это уже была прямая угроза. Ко всему еще и шантаж. Но тут за него взялись адвокаты, да так основательно, что ему пришлось кое-что вспомнить из Уголовно-процессуального кодекса. Впрочем, спуску эти двум «шибко умным адвокатшам» он давать не собирался. Сложил свою щегольскую, специально перед поездкой в Москву приобретенную папочку, непререкаемым тоном заявил: «На сегодня допрос окончен», — и нажал кнопку вызова конвоя, отправляя Сашу в опостылевшую камеру.

«Канибалова», продолжавшая за всем этим наблюдать, увидев, как топорно выполнен ее приказ, и не сомневаясь, какие жалобы сейчас накатают дотошные защитники, в сердцах сплюнула и про себя решила больше этого болвана к Лисиной не подпускать. Пусть других допрашивает, или бегает по мелким поручениям — работы хватит. А здесь кто-то посообразительнее нужен.

***

Прошел целый месяц, а то и больше, когда Сашу снова вызвали на допрос к следователю. Формально все это время следователи занимались проведением «следственно-разыскных действий», фактически издевались над человеком, без вины и всяких на то оснований закрытым в тюремной камере.

— Сегодня допрос будет проводить руководитель следственной группы, — предупредила адвокат Быстрова Сашу и, заглянув в свой блокнот, прочитала, — капитан Чередина Наталья Валентиновна. Командирована из Ростова.

— А я слышала, что она последнее время в Таганроге работала, — уточнила Смирницкая. — Какая-то, вроде, у нее была в Ростове грязная история со взяткой и пришлось ей от Ростова-папы «на сто первый километр» откатиться — до Таганрога.

В этот момент в допросную вошла молодая женщина в мундире капитана. Внешность ее ну никак не соответствовала строгому форменному костюму. Окрашенные в белый цвет пышно рассыпанные по плечам волосы, не в меру яркий макияж, рискованно короткая юбка, туго обтягивающая пышные бедра, блузка, пуговицы которой, казалось, под напором мощной груди вот-вот рассыплются в разные стороны. Заговорила она с певучим неистребимым южным акцентом, не оставляющим сомнений, откуда эта размалеванная «кукла» родом.

«Наташа из Ростова это далеко не то, что Наташенька Ростова», — вспомнилось Саше давно от кого-то услышанное.

Поначалу вопросы у Черединой практически ничем не отличались от тех, что месяц назад задавал незадачливый следователь Колчак: кому выписывала доверенности, кого знаешь, с кем общалась?

— Послушайте, Лисина, — решительно заявила Чередина через час допроса. — Вы с вашими адвокатами выбрали совершенно неверную тактику поведения. Напрасно все отрицаете. Вы совершили тяжкое преступление, к тому же по предварительному сговору с другими лицами, нанесли государству серьезный материальный ущерб на десятки миллионов рублей…

— Товарищ капитан, я не могу допустить, чтобы с моей подзащитной продолжался разговор в подобном тоне, — решительно заявила Тамара Геннадьевна. — Позвольте вам напомнить, что в ваши функции входит сбор доказательств вины, но отнюдь не обвинение. Вину моей подзащитной может признать только суд, так что не надо брать на себя функции судьи.

И тут Наталья Валентиновна показала, что умеет ходить не только прямо.

— Ну, ладно, ладно, госпожа адвокат, что вы, право, завелись с пол-оборота, — промурлыкала она примирительно своим ростовским говорком. — Посудите сами, если принять версию вашей клиентки, то она ни о чем, что ей предъявляется, даже слыхом не слыхивала. Но так же не бывает, потому что так не может быть.

— Известная формула: этого не может быть, потому что этого быть не может. Тем не менее так оно и есть! — решительно возразила Тамара Геннадьевна. — Именно полное отсутствие вины нашей подзащитной мы и пытаемся вам сегодня доказать. Мы, адвокаты, и наша доверительница категорически не согласны с предъявленным Александре Сергеевне Лисиной обвинением и намерены опровергнуть каждый его пункт.

— Ну как же, как же, — и Чередина с нескрываемым сарказмом поинтересовалось: — А если вы уж такие во всем невиновные, то зачем, спрашивается, Лисиной аж два адвоката? Кстати, я слышала, что уже и третий появился. Я не ошибаюсь?

— Нет, вы не ошибаетесь. Родственники Александры Сергеевны считают, что ее будут защищать три адвоката. Как вам, должно быть, известно, закон количество адвокатов не регламентирует. А вот ваши непонятные намеки…

— Я здесь на службе и намекать не собираюсь, а твердо излагаю свою позицию, — отрезала следователь. — Не вы одни закон изучали. Если вам что-то не нравится, пишите жалобу, — в ее тоне нескрываемо звучало такое пренебрежение, что было ясно — никаких жалоб она не боится.

Адвокаты уже привыкли, что в стране, где правосудие давно превратилось в кривосудие, где довлеет не его величество Закон, не презумпция невиновности, а презумпция виновности и принцип «прав тот, у кого больше прав», их деятельность носит теперь явно второстепенный характер. По многолетнему опыту работы и Тамара Быстрова, и Наталья Смирницкая знали также и то, что любой конфликт со следователем в итоге может отразиться на их подзащитной. Следаки давно уже не гнушались сводить счеты с подследственными. А методов и способов сделать и без того тяжкую теремную жизнь невыносимой у них было предостаточно.

***

— Продолжим, — предложила Чередина как ни в чем не бывало. — Итак, Лисина, вы утверждаете, что с риелторами Пирожковым и Никитенко вы не знакомы и даже по телефону с ними никогда не разговаривали.

— Утверждаю: не знакома, не разговаривала, — однозначно ответила Саша и добавила: — Я вообще эти фамилии услышала впервые на допросе.

— Но как же так? — неискренне удивилась следователь. — Вот у вас, судя по анкете, высшее юридическое образование. А сами подписываете нотариальную доверенность, то есть юридический документ, незнакомым людям.

— Именно потому, что у меня юридическое образование, потому и подписала, — заявила Александра. — Я уже обращала внимание предыдущего следователя, что оформление нотариальной доверенности нарушением закона не является. И выписывала я доверенности потому, что, во-первых, мне оба эти риелтора были рекомендованы как специалисты своего дела, работающие в официальной фирме. Сомневаться в данной рекомендации у меня не было оснований. Во-вторых, и это главное, я прекрасно понимала, что без моего ведома и без моего непосредственного участия в дальнейшем никакую сделку осуществить невозможно. И если какие-то люди от моего имени произвели некие незаконные действия, то почему я должна за них нести ответственность?

— Наталья Валентиновна, — обратилась к Черединой адвокат Смирницкая. — Я ни в коем случае не вмешиваюсь в действия следователей, но могу предположить, что и Пирожков, и Никитенко наверняка тоже допрошены и по поводу того, знакомы они с нашей подзащитной или не знакомы, уже дали показания…

— Я не собираюсь знакомить вас с теми материалами следствия, которые напрямую не касаются вашей клиентки, — оборвала защитника Чередина.

— Помилуйте, у меня и мыслей таких не было требовать от вас недопустимого. Но показания Никитенко и Пирожкова касаются непосредственно именно Александры Лисиной. Очная ставка могла бы внести в этот действительно важный для следствия момент определенную ясность, — уточнила Наталья Григорьевна.

— Возможно. По поводу очной ставки я подумаю. А на сегодня — все, — закончила допрос Наташа из Ростова.

***

…Номер-люкс на втором этаже элитной гостинички «Зеленый попугай» был роскошным. Три комнаты, просторная ванная комната, отделанная итальянским зеркальным черным кафелем, посередине уютной спальни огромная кровать, «сексодром», как назвал ее Костя, застеленная пурпурно-алым покрывалом; такого же цвета шелковые простыни. В углах спальни и по всему номеру — высокие вазы со свежесрезанными цветами. Да и на ужин однокашник не поскупился: шампанское «Дон Периньон», французский же коньяк, изысканные закуски, фрукты.

До сих пор Наташе бывать в этой гостинице не приходилось. Проезжая по левому берегу Дона, она лишь издали видела ту гостиничку, напоминающую маленький сказочный дворец, и расположенные поблизости ресторанчики. Знающие люди говорили, что номер и ужин в «Зеленом попугае» стоят целое состояние. Но желающих пригласить ее сюда до сегодняшнего дня что-то не находилось.

С самого детства у Наташи Черединой была страсть: сколько себя помнила, она копила деньги. Отказывая себе в детских радостях — игрушках, мороженом, походах с одноклассниками в кино, — складывала в потайную коробочку монетки, сэкономленные на школьных завтраках и на скупых «карманных» денежках, что изредка, чаще по праздникам, выделяли папа с мамой. Самыми радостными становились для нее дни, когда, собрав изрядную горсть монет, она, в хлебном магазине на соседней улице, обменивала мелочь на денежные купюры, а потом, дома, складывала их в стопочки, бережно разглаживала, пересчитывала несчетное количество раз, словно от этого сумма могла увеличиться. Если бы ее спросили, для чего она копит деньги, вряд ли бы Наташа ответила вразумительно. Но твердо знала: деньги в жизни решают все — и людей, окружавших ее, мысленно оценивала по их благосостоянию. Учась в девятом классе, она даже ухаживания своего одноклассника отвергла потому, что был он из семьи, по ее разумению, живущей от зарплаты до зарплаты. «Ну что он мне может дать? — со старушечьей, но никак не детской сварливостью рассуждала она про себя. — В кино позовет, на трамвае прокатит… Ни подарков от него не дождешься, ни в кафе приглашения».

С годами страсть ее только усиливалась. Самой эрогенной зоной Наташи Черединой был карман. Она и профессию следователя выбрала осознано, четко отдавая себе отчет, что здесь откроются для нее необозримые просторы. Не обладая ни жизненным, ни профессиональным опытом, Чередина, что называется, хапала без разбору. Уже вскоре все, кому было надо, да и кому не надо было вовсе, знали, что новая следачка «берет». Начальство на ее «забавы» смотрело сквозь пальцы, скорее снисходительно, нежели осуждающе, потому что главное правило: «надо делиться» — лейтенант Чередина, наступив на горло собственной жадности, исполняла добросовестно и неукоснительно.

Но однажды-таки сорвалась, хапнула не по плечу — и тут же, опомниться не успела, вылетела со своего престижного места, и летела со свистом до самого Таганрога, где и рекомендовано ей было высоким начальством «залечь на дно» в одном из отдаленных районов. Да еще таком отдаленном, где благодарили и по нынешнюю пору не деньгами, а яйцами, салом да самогонкой.

Костю Полякова, своего однокашника по юрфаку, Наталья встретила в воскресенье на ростовском рынке, где он со знанием дела выбирал в рыбных рядах знаменитого, сочащегося жиром копченого ростовского рыбца. В подарок шефу, как пояснил Поляков. Сама она в выходные гостила у родителей, зашла на рынок за какой-то зеленюшкой, да тут же об этом и позабыла, увидев веселого, добротно и дорого одетого, модно подстриженного и источавшего запах французского парфюма Костю.

Поляков и сам обрадовался, увидев бывшую сокурсницу. Когда-то, «на картошке», где студенты маялись от нудного дождя, случилось у них что-то вроде романа, но настолько мимолетного, что в душе и следа не осталось. Костя не был коренным ростовчанином — в город-«папу» он приехал из Краснодара. Единственный и горячо любимый сынок какого-то крупного прокурора, будучи студентом, жил Костя не в общаге, а снимал квартиру, девчонки баловали его своим вниманием.

Беззастенчиво оценивающе оглядев рельефные Наташкины формы и решив, что для него, тоскующего в выходной от безделья, она в самый раз, Поляков пригласил ее на обед в «Зеленый попугай». У входа на рынок его ждала солидная черная машина с водителем.

В гостиничном номере, разомлевший от любви и коньяку, Костя хвастливо поведал подруге, что он теперь работает в Москве, что дела у него в полном ажуре и сюда он прибыл с исключительно важной и секретной миссией. В столице идет следствие, где фигурируют, как выразился Костя, сплошь олигархи, среди них — даже сам Михей.

— Это «солнечный», что ли? — уточнила Наталья. — Тот, который по Женевскому процессу проходил?

— Он самый, — подтвердил Костя, — пока что не сам, а только его дочь, но еще не вечер — и до него доберемся. И тут похвастал, что ему доверена особая миссия — отобрать в Ростове-на-Дону одного-двух следователей для работы в группе по этому делу.

У Черединой даже голова закружилась от сладостного предвкушения. Миллионеры, миллиардеры, это какие же деньги там крутятся. Ну как же не протянуть свои ручонки, чтобы и к ним прилипло! Нет-нет, она обязана попасть в эту группу, чего бы то ни стоило. В жизни себе не простит, если упустит возможность перебраться в Москву. Да, встреча с Костиком тоже может оказаться весьма перспективной. Во всех отношениях…

А ведь как упиралась, как не хотела тащиться на рынок, даже с матерью повздорила. Но потом все же, как чувствовала, как знала, — пошла. Сама судьба послала ей Костю Полякова.

— Считай, одного следователя ты уже нашел, — взяла быка за рога Наталья и прижалась к любовнику.

— Да ничего я не нашел, — раздраженно, отстраняясь от нее, пробурчал Поляков. — Главное условие, чтобы у кандидата не было в Москве не только родственников, но даже и знакомых. А мы с тобой, некоторым образом, знакомы, и даже близко, — теперь он сам прижал ее к себе.

Через несколько минут Наталья возобновила такой волнующий ее разговор.

— А кто тебя за язык тянет говорить, что мы с тобой знакомы? — спросила она. — Ты что, в каких-то анкетах указывал, что учился на одном курсе с некой Натальей Черединой?

— Не говори глупостей, — отмахнулся было Поляков, но Наталья и не думала отступать.

— Да ты представь себе, что в следственной группе по такому резонансному делу, а я не сомневаюсь, что, с учетом таких фигурантов, оно станет резонансным, у тебя будет свой человек, как говорится, свои глаза и уши. И не только глаза и уши, — беззастенчиво намекнула она.

***

Нет, не зря строжайшим образом инструктировал генерал Мингажев Пруткова, чтобы документы и подноготную всех отобранных в следственную группу кандидатов подполковник проверял сам. Уж кому, как ни Чингисхану, было известно, что в стране, где все насквозь проржавело мздоимством, ленью, корыстью и пьянством, любое, даже самое важное дело может испортить какой-нибудь ничтожный неприметный «винтик».

В итоге «винтики» — Чередина и Поляков, — выражаясь языком официальным, пришли к консенсусу, а проще сказать — сговорились. Решив свое былое знакомство, не говоря уж о возникших нынче отношениях, тщательно ото всех скрывать, они не сомневались, что могут быть друг другу чрезвычайно полезны.

***

Первым, кого пришлось допрашивать следователю Черединой по делу о земельных участках, был риелтор Юрий Иванович Никитенко, которого раньше уже допрашивал другой следователь. Много лет работая с людьми и оформляя всевозможные сделки с недвижимостью, Никитенко опытным взглядом определил, кто сегодня сидит за обшарпанным письменным столом. И не ошибся. Понимая, что из этого кабинета можно отправиться прямиком за решетку и что от этого его отделяет всего лишь один шаг, он не стал ходить вокруг да около, а заявил сразу:

— Уважаемая Наталья Валентиновна, я человек, исключительно понимающий обстановку и умеющий ценить хорошее к себе отношение. Все, что я знаю, готов рассказать вам без всякой утайки. А то, чего не знаю, постараюсь узнать. Скажу вам больше, я готов быть благодарным лично вам, если вы сочтете возможным использовать мои знания и привлечь меня в качестве свидетеля.

Чередина пришла в восхищение — как ловко этот невзрачный на вид человечек обозначил свою готовность к сделке. Она, к тому времени поднаторевшая на взятках и взяточниках, печенкой чувствовала и нисколечко не сомневалась, что провокации здесь быть не может. А потому решительно написала на листке бумаги внушительную цифру и подвинула листок к Никитенко. Юрий Иванович, увидев количество нулей, лишь вздохнул, но тут же улыбнулся, молчаливо давая понять, что условия принимает. Вечером того же дня теперь уже не подозреваемый, а свидетель Никитенко передал следователю пакет с деньгами.

Когда Ганибалова узнала, что один из ключевых подозреваемых теперь проходит по делу как свидетель, она пришла в бешенство.

— Ты что, рехнулась?! — орала она на Чередину. — Его в СИЗО, в камеру, и там «колоть» надо, а ты его в свидетели.

— Вот его как раз «колоть» и не надо, — смело возразила Чередина. За свои «кровные» денежки она готова была побороться и даже новому начальству, в порыве нахлынувшей на нее смелости, не побоялась зубки показать. — Свидетелем он нам может быть гораздо полезнее, чем обвиняемым. Сам, без всяких принуждений, расскажет все, что нужно. Нам нужно, — многозначительно подчеркнула взяточница.

«Взяла тварь», — не сомневаясь в своем выводе, подумала Ганибалова. И поначалу решила никаких строгих мер к «зарвавшейся соплячке» не принимать. Но тут сама Чередина все и испортила.

Не разобравшись толком, какую истинную роль играет «Канибалова», вроде теперь напрямую и не связанная с этим делом, она с апломбом заявила:

— Вообще-то, Полина Андреевна, руководителем следственной группы являюсь я. Так мне и решения принимать, — новая должность и с такой легкостью доставшиеся крупные деньги просто затмили ей разум.

— Н-да, ну тогда позвольте мне, просто как старшей по званию, поинтересоваться, какие важные решения вы намерены принять сейчас?

— Лисина утверждает, что ни с кем из фигурантов по делу не знакома. Вот я и хочу для начала провести очную ставку между ней и Пирожковым с Никитенко, — ответила Наталья, не углядев признаков надвигающейся грозы.

— Идиотка! — уже не сдерживая себя, зарычала «Канибалова». — Ты хоть протоколы предварительных допросов читала? И Пирожков, и твой Никитенко в один голос говорят, что с Лисиной не знакомы. И именно с ними ты собираешься устраивать очную ставку?! Лихо придумала, нечего сказать.

— Лисину нельзя отпускать ни в коем случае. Ли-си-на дол-жна си-деть, — раздельно, по слогам, переведя дух и справившись с охватившим ее гневом, произнесла Ганибалова. — А после твоей очной ставки ее мало того, что придется отпускать, да еще ножкой надо будет пошаркать — извините, мол, дорогая гражданочка, за доставленное беспокойство и за то, что пришлось вам немножечко в тюрьме посидеть.

Она закурила и вполне даже миролюбиво закончила: — Ступай, Чередина.

Сделав ряд уточняющих звонков и не поленившись на одну встречу подъехать лично, «Канибалова» уже вскоре в подробностях узнала не только о том, кто рекомендовал «эту ростовскую куклу» на должность руководителя группы, но и некоторые пикантные детали о давнем и вновь возобновившемся знакомстве майора Константина Полякова и капитана Натальи Черединой.

***

С Андреем Михайловичем Прутковым Полина Андреевна встретилась в послеобеденное время. Они давно уже выбрали для приватных встреч именно это место, где в такой час можно было поговорить спокойно.

— Я уже дважды подчищаю за тобой дерьмо, Андрюша, — не стесняясь в выражениях, заявила она подполковнику. — Не много ли проколов? Теперь руководителя группы я назначу сама. Как я понимаю, в итоге за это дело ответ предстоит держать мне. И не перед тобой, а перед теми, кто над тобой. Так что пора и о себе позаботиться.

— Не бренчи нервами, Поля, — миролюбиво отреагировал подполковник. — Признаю, мой прокол с этими двумя. Честно скажу, передоверился своим людям, не проверил все, как следует. Учту. Но и ты зря меня моим начальством пугаешь.

— Я тебя не пугаю, и никому о случившемся не докладывала. Надеюсь, ты это сумеешь оценить по достоинству.

— Ну вот это другой разговор, — Прутков довольно улыбнулся. — Можешь не сомневаться, моя благодарность ждать не заставит. Надеюсь, погоны подполковника не сильно испортят твою осанку? Но и ты пойми меня правильно. Моему шефу вряд ли понравится, что я упускаю контроль и что ключевые фигуры назначаются без согласования со мной.

— Ну почему же — без согласования? — чуть попридержала коней Ганибалова. — Я готова с тобой согласовывать каждую выбранную мной кандидатуру, как, впрочем, и последующие действия. Но мне на месте виднее, какие принимать решения.

Такой поворот событий Пруткова не устраивал ни в коей мере, но он отчетливо понимал, что сейчас не время торговаться. Узнай Чингисхан о его проколах, головы ему не сносить, таких ошибок не прощают. А в том, что мстительная и коварная «Канибалова» сдаст его при первой же подвернувшейся возможности, он нисколько не сомневался — слишком давно и хорошо знакомы были эти негодяи, чтобы поворачиваться друг к другу спиной. И как бы в подтверждение его мыслям «Канибалова» напоследок еще одну пилюлю преподнесла:

— Чуть не забыла тебе сказать: тут ко мне пару дней назад по этому же делу «смежник с нежным удушьем» наведывался.

— А фээсбэшникам-то чего надо?

— Мотивация простая: если дело о государственной земле, значит, должно у них на контроле находиться.

— «Ксиву»-то проверила?

— Не ищи дурнее себя, я этого полкана сто лет знаю.

— Ну и что, что знаешь, вчера в ФСБ работал, а сегодня уже на дядю трудится. В коммерческой структуре. Из какого он управления?

— Из управления «Д», — и Ганибалова назвала фамилию, которая и Пруткову была хорошо известна.

Подполковник призадумался. По всем раскладам Мингажев должен был предупредить его о визите полковника ФСБ. Однако не предупредил. Почему? Не знал — вряд ли. Вывод простой: не счел нужным…