Тачанка погромыхивала впереди, а за ней правили ключевцы в сопровождении верхоконного Ильи. Его буланая неровно ступала на истёртое копыто, и урядник, осаживая ездового «боевой единицы», кричал время от времени, чтобы тот не отрывался. А землякам объяснял:

— Вот эта тачанка с казаками и есть наше пластунское отделение. Я — командир. А ещё при мне — две пары стрелков, пулемётчик и его помощник, восьмым — ездовой.

— Пулемётчика ишо приказным кличут, как в былые времена, — поучающе заметил Тихон Маркяныч и не без хвастовства добавил: — Я энту науку в боях превзошёл! С Домановым их примал. Правда, командир из него как из назёма пулька! Жар чужими руками гребёт... А постиг я так: три отделенья — энта взвод. Три взвода — сотня. Правильно гутарю? А три сотни — батальон...

Навстречу, грохоча, двигались три немецких танкетки. Каски на солдатах были под толстым слоем пыли, её разводы красили и грязно-зелёную броню машин. Давящие взгляды эсэсовцев скрестились на казаках. Вероятно, туго приходилось на фронте.

— Братки наши поехали... — ядовито бросил Илья и поинтересовался: — Как же на вас партизаны напали?

— Как напали? Ночью, — отозвался Василий Петрович, накидывая кнутом по крупу кобылы. — Но! Чего заснула, шельма! Да... Было дело. Самолично Доманов приказал уйти частям в горы, на облавы. А наш Алессо, мы его в «Новочеркасск» перекрестили, без защиты. Видно, лазутчики донесли бандитам. Те впотьмах подкрались и ударили с трёх сторон! Хорошо, казаки в секрете услыхали шум камней. Пальбу подняли. Оказался в городке атаман Ротов и поднял трубачей, певчих из казачьего хора и нас, стариков.

— Ну и вояки! Видать, в трубы задудели, благим матом закричали — отпугнули партизан! — с усмешкой пощунял Илья и поправил на груди шмайссер.

— Не скалься, чумовой! — оборвал Тихон Маркяныч. — Не шутейно, а взаправди убить вознамерились! Кабы не взяли мы круговую оборону, всех бы исказнили. И минами нас били, и оружием секли!

Шоссе поднималось в горы. С двух сторон придвинулись лесистые склоны в разноцветном осеннем убранстве. Ярусами вставали уже утратившие яркость лиственницы. Впереди треугольником синело небо в редких барашках. Казаки на тачанке загалдели. Вскоре ездовой, обернувшись, зычно выкрикнул:

— Господин урядник! Стомились, едучи. Дозвольте спеть?

— А есть кому? — с напускной строгостью узнал Илья.

— Так точно! Лошадей не перепужаем...

Величественно громоздились вдали Альпы. Их оснеженные вершины, грани скал, чёрные тени лощин, глубина ущелий — завораживали, будили в сердцах волнение: сколь мал и недолговечен человек, раб Божий...

ясно, с мягкой грустью запел чистейший тенор, разливаясь над пустынной дорогой, — и всем, кто слышал этот голос, безоговорочно стало понятно, насколько он красив и неудержим. И в едином порыве служивые подхватили:

Тихон Маркяныч, прикорнувший было на тулупе, отпихнул ногой корзину и привстал, высматривая златоуста. Но его закрывали щит пулемёта и головы казаков, и до самого Торченто старик терялся в догадке: кто же так щемяще брал за душу своим пением, кто в глухом ущелье до слёз напомнил о родине, святом, кровном его крае? А когда доехали до окраины городской, где стояла сотня, выяснилось: пел невысокий губатый казачок с весёлым роем конопушек на простодушном лице.

Урядник, наказав ждать, исчез. Напоили гнедую, пополудновали. От нечего делать покостерили Доманова за его приказ о чинопроизводстве, всех станичных атаманов уравнявший в одном под офицерском звании — подхорунжего. Теперь любой юнец с погонами офицера мог приказывать почтенному атаману. Понизил Доманов в званиях всех, кто не имел военного образования. Был, например, Илья боевым офицером, хорунжим, стал — урядником.

— Безобразие творится, — качал головой Звонарёв. — Зажимает нас походный атаман. Заводит свою «советскую» власть! Чтоб только ему поклонялись, как Сталину...

— Иде ж урядник? — сердито бубнил Тихон Маркяныч. — Насулил! С нами обещался поехать. И загинул! Стемнеет — куцы ж мы зараз?

— У него краля завелась. Итальяночка. Перемаемся как-нибудь. Заночуем. А с утречка и рванём! На плантации виноградные заступим. Нехай кобыла отдыхает, по камням подковы стесала.

Илья, беспокойно озираясь, пришёл с юрким тонкоусым итальянцем. И объяснил наконец, в какой помощи нуждался: отбракованного коня нужно было перегнать на другой край Торченто, к фабрике колбасной. Урядника многие в городке знали, и могли возникнуть неприятности, если дойдёт до командира сотни. А чужими казаками вряд ли кто заинтересуется...

Вскоре тот самый златоуст, что был на тачанке, пригнал хромую соловую кобылу. Её привязали к задку ключевской подводы. Мальчишка-велосипедист завернул вперёд и поманил за собой взмахом руки. Проехали городок. У фабрички тонкоусый итальянец, возникший точно из-под земли, отвязал клячу, проданную на убой, и увёл. А Василий Петрович, как велел его родич, погнал гнедую к окраине, где находилась казачья казарма. Илья дал каждому по столировой купюре и запрыгнул на телегу:

— Правь, Василь, прямо! Обмоем продажу.

Уселись в пиццерии за большим столом, под сенью платана. Молоденькая официантка улыбнулась уряднику, как знакомому, принесла сыру, пышки с овощной начинкой и двухлитровую бутылку красного вина. Её опорожнили по-скорому. Вторую выпили, много болтая. На третьей Илюшка вспомнил, зачем пожаловали земляки! Он чуть ли не силой поднял их и, расплатившись, повёл к подводе. Хмельной Василий Петрович упирался, требовал показать автомат. Илья выхватил из кобуры кольт, навскидку пальнул в поднимающуюся со дна горной долины полную луну.

За полчаса езды погода переломалась. Сумерки смешались с холодным сырым туманом. Всё крепче задувало. Дорога потерялась во мраке. Лишь видно было, как треплется грива лошади. На косогоре она замедлила бег. Сидевший на опрокинутой вверх дном корзине, Тихон Маркяныч протрезвленно осадил:

— Стой! Куцы мы? В самые Альпы? Иде ж твои виноградники?

— Не ори, дед! Я тут всё знаю... Скоро спуск. Уже близко! — косноязычно заверил Илья, стуча зубами. — А холод-дина, растудыть его налево...

И вскоре они уже по очереди присасывались к фляжке со спиртом, раздобытым ухарем на авиазаводе. Тихон Маркяныч снова затомашился:

— Стой, гутарю! Поворачивай, Илья! Ктой-то по ночам виноград стрижёт? Как мы его узрим?

— А луна? — упрямился урядник и частил кнутиком. — Щас туманен, морось, а через минуту — ясно... При луне нарежем винограда, сколь душа пожелает. Не бойсь! Э-эх, донцы! Донцы-молодцы...

Действительно, дорога круто устремилась вниз. Лошадь разбежалась. Жуткая тряска длилась минуту-другую. Гнедая, храпя, вдруг остановилась. Илья вытянул её кнутом, но бедняга лишь шарахнулась, стукнув задней ногой по дышлу. Василий Петрович, обидевшись за лошадь, вырвал кнут у возницы, слез на землю. Огребаясь руками, как пловец, Звонарёв обошёл вокруг телеги, ощупывая стволы деревьев и кусты, полукольцом заступившие дорогу.

— Лабец! Завёз в преисподнюю, баламут! — заключил он гневно.

Втроём подавали телегу вспять — хозяин понукал лошадь, заставляя отступать, а Илья и ослабевший Тихон Маркяныч тащили за колёса. Крики, яростная брань, возня всполошили стайку сов, метнувшуюся над поляной. Порывистый шелест крыльев испугал Гнедую, она протяжно заржала. Василь дёрнул за уздечку, прошептал:

— Я те-е заржу, халява!

И в ту же секунду два скрещённых фонарных луча близко высветили казаков, застывших, точно на фотографии, в различных позах. Грозно прогремело:

— Fermo! Le mani in alto![76] [77]

Тихон Маркяныч потерял дар речи и способность соображать. Он только молча фиксировал взглядом происходящее вокруг. Из кромешной темени высыпала шайка разбойников — бородатых, устрашающе развязных, в пилотках и в комбинезонах. Почти у всех были автоматы, фонарики, на армейских поясах — ножи и подсумники. К старику приблизилось трое. Кудрявый длиннорукий вьюн стал обыскивать, а товарищи ему присвечивали.

— Ci sono una Arma?² — спросил итальянец, тряхнув старого казака за плечо.

— Какая мы армия... — жалобно возразил Тихон Маркяныч, поняв его слова по-своему. — Бродяги, сироты...

В то же время краем глаза он замечал, как обшаривали хуторянина и урядника. Илья, застывший с растопыренными руками, внезапно ударил сапогом в грудь присевшего бородача, кулаками бросил на землю второго и пропал в лесной тьме! Вдогон ему ахнули автоматы, вскипающий пулевой треск не умолкал минуту! Иссечённые веточки, щепки далеко отлетали от деревьев и кустов. За Илюшкой бросились в погоню. А Василя, дрожащего как в лихорадке, и старика поставили рядом у телеги. Вокруг неё деловито сновали душегубцы, переговариваясь и о чём-то споря. Тихон Маркяныч растерянно наблюдал за ними, гадая, расстреляют или повесят. Когда же увидел спешащего к ним коротышку с топором, обмер: неужто зарубят?

Топор, как оказалось, понадобился, чтобы свалить три клёна. В прореху дровосек под уздцы легко вывел Гнедую на потерянную дорогу. Минута — и подвода вдали стихла.

— От влипли так влипли... Лабец, Маркяныч... — цокотел зубами Звонарёв. — Прощайся с жизнью! Эх, позарились... Уговаривал, гад. И сам загиб, и нас подвёл...

Туман, гонимый холодом, к полуночи поднялся. Стало лунно. И пленники, привязанные к гладкостволому ясеню, озябли. Партизаны грелись неподалёку у костра, на поляне. Гвалтовали, смеялись. Оттуда доносил ветерок чудесный аромат британской тушёнки. Тихон Маркяныч о многом передумал в эти последние, как показалось, в жизни минуты. Он шевелил, дёргал рукой, пока узел верёвки не ослаб. Тлела в душе надежда: незаметно скрыться в лесу. Но едва лишь ворохнулся, как охранник вскочил с земли, что-то крикнул. У костра отозвались. С фонариком пришёл важный молчаливый мужчина. Он осветил лица казаков и с досады присвистнул. Подумал немного. И, указав на Тихона Маркяныча, вполне спокойно молвил:

— Uno vecchio. Rilasciare![78]

Тот, кто охранял пленных, снял с них верёвки и, подталкивая дулом автомата, повёл по уклонистой дороге.

«Значится, хана... Не иначе в распыл... И бечь некуды... — сокрушался Тихон Маркяныч. — Полинку жалко! Не послухал её... Одна теперича останется...»

Звонарёв, ожидая в любую секунду выстрела, ковылял на полусогнутых. А Тихон Маркяныч, наоборот, вытянулся, как на параде, шагал, шепча молитвы. Они вспоминались сами собой, накаляя душу... Время тянулось, и как-то незаметно стихли шаги конвоира. Опамятовавшись, Тихон Маркяныч выдохнул:

— Оглянись, ты зрячий, Васька. Иде он, стражник?

Среди гор, чёрных как тушь, дорога, осиянная луной, просматривалась далеко. Василий Петрович оглянулся ещё раз, смелей, и, очумев от радости, рванул вперёд! Тихон Маркяныч поспешил за ним, но закололо сердце. И он, сбавив ход, еле телепал на подъёмник, недобром поминая хуторянина, бросившего его...

Однако Василь ожидал, унимая одышку, на валуне у обочины. Только что пережитое — потеря повозки, захват и освобождение (партизаны не брали казаков в плен, расстреливали) — весь этот ночной кошмар лишил его мужества. Казак вдруг запричитал с той тоской, с какой хоронят родных. Тихон Маркяныч выругал его, пристыдил за слабодушие. Старику до муки хотелось курить. Но в карманах, выпотрошенных при обыске, лишь гулял ветерок.

— Ажник чудно, что не шлёпнули, — вполголоса рассуждал Тихон Маркяныч. — Никак вожак отпустил. Господь от смерти отвёл!

Коротали холодную ночь в затишке лиственниц, прижавшись спинами. Меж игольчатых ветвей, вдали, в голубоватом озарении, виднелась долина. А над остроконечными вершинами деревьев роились незнакомые созвездия, особенно яркие на грифельном горном небе. Тихон Маркяныч, вздыхая и дрожа, взирал на них, пока не задремал. А Василь возбуждённо рассказывал и рассказывал о своих переживаниях, не слыша посапываний умолкнувшего старика...

Виноградные клетки, к изумлению ключевцев, были рядом. Поздним утром они подошли к сторожу-итальянцу, жестами показали, что голодны. Бородач вроде партизана разрешил поживиться. Крупные тёмно-синие виноградины лопались во рту, были на редкость сладки. Рвали и насыщались до тяжести в животах, точно про запас...

На великую радость, увидели казачий разъезд. Поведали о нападении и о судьбе урядника. Породистый черночубый хорунжий в заломленной набок фуражке, круто поворачивая своего мослаковатого жеребца, распалился:

— Мы тута службу несём! Партизан гоняем, а вы, как саранча, на винограде пасётесь... Так вам, бродягам, и надо! А ну, уматывайте к едрене фене! Позорники! Побираться явились... Вас бы арестовать и плетьми до казармы гнать! Жадюги! Мы в боях гибнем, а они на ж... приключения шукают. Убирайтесь восвояси! Живо! Кому я гутарю?

Ошеломлённые дурью командира разъезда, Тихон Маркяныч и Василь понуро зашагали к окраине Торченто. Перестук подков вскоре растаял за спиной. Солнечный ветер схватывал пыль на дороге. Тонко пахло виноградной медвянью. Тихон Маркяныч вдруг, запоздало разгневавшись, сорвал с головы фуражку и хлопнул оземь:

— Сукин сын! Бусорь! Мы к нему с бедой, а он нас матюками... Рази ж это казак? Брат наш? Сродник?