Вопреки различным планам расселения казаков-беженцев — донцов близ южногерманских свекловичных плантаций, терцев при фабрике аэропланов в Ингерау, кубанцев в районе Братиславы, — их общим пристанищем стала альпийская область на северо-востоке Италии. Оттеснив с боями партизан, казачьи полки и гражданский люд обосновались в городках и близлежащих селениях. Внешне в этих местах, если бы не бомбардировки англичан и вылазки бадольевцев[72], жизнь влеклась размеренно и привычно. Итальянцы убирали кукурузу и виноград, торговали сыром, мясом, отменным сливочным маслом и вином, работали на заводах и фабричках, сдержанно воспринимая нашествие чужой забубённой орды. Вначале пристально присматривались друг к другу. Бывало, вспыхивали стычки. Атаманы и командиры сотен наводили порядок. Между тем сюда, в Казачий Стан, поселенцев с каждым днём прибывало: и эмигранты, и одинокие бродяги-сродники, и приезжающие «на провед» из дивизии Паннвица, воюющей по соседству, за боснийской границей.

Походный атаман Доманов задружил с обергруппенфюрером СС Глобочником, командующим войсками вермахта в районе Адриатики. И полновластно воцарился в Стане! Любой офицер, высказывающий собственное мнение, вызывал у Тимофея Ивановича неприязнь. Зачем лишние проблемы, головоломки? Ведь, надо согласиться, ему «грамотёшки не хватало», не доводилось командовать такой тучей народу! Вдобавок ко всему недоверчив был до подозрительности, самонадеян — до крайности. Частенько русскую историю в разговорах вспоминал, Ивана Грозного...

Вот и отстранил от должности начальника штаба опытнейшего полковника Кравченко, коль скоро он осмелился в отчёте ГУКВ критиковать Доманова за сумбур в принятии решений. На его место назначил Стаханова, особо проявившего себя в организации встречи атамана Краснова, но отнюдь не в ратном деле. Коломутил казаков слушок, что новый начштаба не уральский казак, как представлялся, а бывший сотрудник НКВД на Ставрополье. И в этой молве могла быть доля правды, поскольку и Доманов-то завхозничал в Пятигорске! Немаловажен доподлинный факт: в есаулы Стаханова произвёл ещё атаман Павлов незадолго до гибели. А спустя всего две недели именно Доманов дружески присвоил следующее звание — войсковой старшина. Небывальщина? Нет, похоже, чья-то твёрдая воля. Она просматривалась и в том, что не отреагировал походный атаман на обращение казаков Грушевской станицы, узнавших в редакторе становой газеты Болдыреве... большевистского председателя комбеда! Как поднять на редактора руку, если в каждом номере Доманову пели аллилуйю, восхваляя с беспримерным бесстыдством и рвением? Тёмные, неведомые личности крутились возле «батьки». Среди них не раз узнавали «советчиков». Но все петиции правдолюбцев пропадали бесследно...

Плоды каштана маленькими смугло-зелёными ёжиками раскатились по мостовой, стиснутой домами. Двухэтажные, серокаменные, они сплошь тянулись по обе стороны улицы. Неприглядный, суровый вид придавали этим строениям глухие стены. Большинство итальянцев жило нелюдимо. И далеко не всегда были открыты ставни на окнах вторых этажей. Зато отливала на солнце красная черепица крыш, башенок католического собора. Шпиль на его макушке был виден не только с площади у городской ратуши, но и с окраины Алессо, где в здании школы портных приютились Шагановы, Звонарёвы и другие донские беженцы. Городок этот покоился на дне долины, рассекаемой быстроводной Истрией. Река огибала западную окраину и сваливала к югу, ныряя под мостом, соединяющим шоссе Джемона — Толмеццо, а затем растекалась, охватывая восточный край болотистым рукавом.

Никак не мог привыкнуть Тихон Маркяныч к голым камням и белёсой пыли городских улиц. Нудился, горевал. За три недели пребывания здесь выучил, однако, несколько местных слов и выражений. И наладился посещать бойкий итальянский базарчик. Смело вступал в торг с горцами-скотоводами. По этой причине и вышел непредвиденный казус. Заприметил было Тихон Маркяныч обрезную телятинку. И вступил с её хозяином, сухощавым носатым кудряшом, в беседу.

— Ло прэндо! — твердил старый казак, как научила соседка по жилью, бывшая ростовская учительница. — Уно марка![73]

— Но! Но уно, си — куатро! — мотал головой, не соглашался торговец, загибая и показывая четыре пальца.

— А я тобе гутарю: за одну марку! Уступи, чернявый! Как энто по-вашенски... Су! Дай![74] Оно точно так и у нас: давай! Не жадуй, дядька!

Тихон Маркяныч протянул чернокудрому руку для пожатия. Но её на лету, по-собачьи, перехватил стоящий сбоку большеголовый мул и больно прикусил! Хозяин треснул его кулаком, отогнал. А старый казак, слыша сочувствующий смех итальянцев, рассвирепел:

— Ах вы, мандолисты чёртовы! Ишо надсмехаетесь?! Человеку погано, а им хаханьки. Комедь тута устроили!

Он отвернул рукав рубашки и показал с сердитым лицом три кровоточащих отметины. Доброглазая девушка, что-то протараторив, повела старика за собой. Строголикая фельдшерица отнеслась к чужеземцу довольно небрежно, лишь помазала укусы зелёнкой. Вернувшись домой, Тихон Маркяныч объяснил снохе и соседям:

— Об каменюку спотыкнулся, упал. Не земля кругом, а кальер! Именья — одни каменья. Заперли нас, черти, сюды, не сами явились. Слышка была, поселили кубанчур на плодущие угодья. Аль мы хужей? Чем нам займаться? На балалайках трындыкать?

Денька через два Звонарёва разыскал троюродный брат Илья, урядник 2-го Донского полка, с кем прошлой весной на Украине хоронили деда Дроздика. Тихон Маркяныч также обрадовался добру молодцу, явившемуся с корзиной крупного тёмно-лилового винограда.

— Поедем со мной! Я приглашаю, — стал соблазнять Илюшка, одетый в новёхонький мундир, окуривая земляков крепким винным духом. — Сколько тут до Торченто, где наша сотня? Полдня езды. Кобыла и телега у вас есть. Нарежете винограда и себе, и на продажу...

Поездка в неизведанную сторону, где гнездились партизаны, пугала Василия Петровича. Но раздухарившийся родич так убеждал, клялся, что «уничтожили всех партизан в округе», что ключевцы прельстились даровой поживой. В довершение всего, Илья заговорщицки поведал:

— И дельце одно нагорело! Помочь надо... Выручите — хорошо заплачу.

Вечером, посоветовавшись, бабы дружно встали поперёк!

— На кой ляд нам виноград ихний? — убеждала Полина Васильевна, когда после ужина сумерничали на галерее дома. — Раз-другой поисть. Полежит, заплесневеет — и выкинь. Можно и обойтиться!

— Ишо от нападения бандитов страх не прошёл, а они удумали! Как грачи взбулгачились, — ворчала Настасья, косясь на затаённо улыбающегося супруга. — Аль позабыли, что неделю назад случилось? Как цельную ночь стреляли, отбивались? Никуда ты, Васька, не поедешь! А не то и нас берите!

— Вы зазря, бабоньки, не кипятитесь, — благодушно успокаивал Звонарёв. — Аль мы себе враги? Под охраной кто ж нас тронет? При тачанке пулемётной поедем. Места, как балакал Илюшка, давно чистые. Да и кордоны там казачьи!

— А тута иде робить? Бардажать?[75] — поддержал Тихон Маркяныч.

Но казачки настаивали на своём. И Василий Петрович, прикинув в уме, что на выданное денежное пособие можно сносно прожить, заколебался, молвил, что утро вечера мудренее. Однако тайком задал гнедой гарец дроблёной кукурузы, готовя к возможной дороге.

Илья заскочил ранним утром, и при виде автомата, болтающегося на широкой его груди, пароконной тачанки с пулемётом и пятью разбойными донцами Василий Петрович воспрял духом и разбудил соседа: собирайся в путь!