Строптивого войскового старшину Шаганова по излечении в госпитале с большой охотой взял в свой штаб казачьего Резерва «батько» Шкуро. В звании Павел Тихонович был повышен ещё летом, после боя с партизанами, когда принял командование сотней и, раненный в грудь, продолжал отдавать приказы, умело держа оборону, а затем и атакуя противника.

Покровительство шефа СС Гиммлера позволило Андрею Григорьевичу вновь ощутить себя полновластным человеком, с большими правами и возможностями. Удостоенный звания генерал-лейтенанта, «батько» не часто надевал мешковато сидящий на нём немецкий мундир. По Берлину, по Курфюрстендамм, он любил щеголять в дорогой чёрной черкеске с шестнадцатью газырями, украшенными серебряными головками, и в чёрной кубанке. Генеральские погоны и эмблема рейха — распластанный орёл на правой стороне груди — встречных повергали в недоумение. Даже патрули козыряли странному генералу СС, шагающему в сопровождении своих свиреполицых соплеменников. Оригинален он был даже внешне! Квадратная голова с тёмными волнистыми волосами, лишь слегка тронутыми сединой к пятидесяти годам, — непоклонная головушка! — ещё крепко покоилась на плечах. Лицо — небольшое, калмыковатое, с маленьким привздернутым носом — украшали подстриженные усики. Обычно выглядел Андрей Григорьевич хитровато-насупленным. Но стоило улыбнуться — весь облик преображался! Глазки в разлучье морщин обретали озорной и острый блеск, в нижней части лица появлялось нечто звероватое. Это противоречивое выражение настораживало, сбивало с толку собеседников. Тут и являл он дар отменнейшего балагура! Под его напором устоять было трудно даже эсэсовской элите, не говоря уж о красотках, коих «батько» атаковал без устали. Зная об этом понаслышке, Павел Тихонович убедился в справедливости молвы при знакомстве.

В гостинице «Эксельсиор», где размещался штаб Резерва, Шаганова встретил давний приятель, Василь Лучников. За два года он заметно облысел. Догнал Павла в казачьем офицерском звании.

— Безмерно рад! У нас лучшие силы. Андрей Григорьевич спрашивал о тебе. Идём, я доложу. — Василий чеканил шаги по коридору, демонстрируя выправку, по всему довольный собой и своим положением. — Начальником штаба у нас есаул Мино. Ты его должен знать.

— Нет, мы не встречались, — отрицательно дёрнул головой Павел, следуя за сослуживцем в приёмную «батьки», где над дверью грозовой тучей чернел, свешивался флаг «Волчьей сотни».

Дождавшись, войсковой старшина уверенно вошёл в кабинет, представился. Андрей Григорьевич, вставший с роскошного кресла, не выходя из-за массивного стола, выслушивал с приглядкой. Указал рукой на стул подле ближнего окна. И, ничуть не церемонясь, точно и забыл про посетителя, достал из кармана брюк расчёску, энергично причесал назад свои густые, волнистые волосы. И ошеломил первым же вопросом:

— Водку пьёшь?

— Когда есть желание.

— А как насчёт баб? Прыток?

Павел выдержал усмешливо-нагловатый, испытующий взгляд легендарного волокиты:

— За юбками не гоняюсь. Но в монахи не записывался.

Шкуро вдруг захохотал — громко и заразительно:

— Что такой серьёзный, Шаганов? Хочешь мир на свой лад перевернуть? Ни хренушки не выйдет! Не дуйся, живи со всеми одним казацким табором. Привыкай на земле. Всё равно мы, казаки, в аду в одном котле вариться будем! — Шкуро вновь засмеялся и вмиг посмурнел. Над переносьем залегла упрямая морщинка. — Знай. Ставку делаю на настоящих воинов. На эмигрантов. Подсоветским верю мало. Мы никого не предавали. Они — удосужились. Согласен, друже? Вот таким образом... В Линце, в Австрии, тоже мой штаб. Лагеря для резервистов. Есть он и в Праге. Со всей Европы собираем казаков, учим и передаём в дивизию Паннвица, чтобы развернуть её в корпус. Смысл службы ясен?

— Так точно. Мне приходилось заниматься вербовкой. Встречался с казаками в лагерях. Даже на родине.

— А где был? На Кубань попал?

— Да! Объездил и Ставрополыцину, и Дон.

Андрей Григорьевич передёрнул усиками, возбуждённо выскочил из-за стола:

— Я в Ставрополе венчался. У меня жена оттуда. В Гражданскую брал его. Люблю этот город... А меня, сукины дети, не пустили! От же б...! Тогда ещё, в сорок втором, надо было поднимать Кубань и Терек. Меня знают там. Ежели б я приехал, прогулялся по станицам, — немцы остались бы на Северном Кавказе. И у нас сейчас была бы казачья держава! Долго они телились, тюмкали. Вот и драпают отовсюду, голой ж... сверкают! А я бы всех казаков в Красной армии к себе перетянул. Кому они поверят? Мне, герою Белого движения, брату-казаку, или жидку-комиссарчику?!

Шкуро подошёл к шкафу нахмурившись. Блеснул открытой полированной дверцей и достал бутылку шнапса. Разливая по рюмкам, громко позвал:

— Иди сюда, брат! По единой чарочке за Кубань, Дон и Терек.

Павел взял пузатенькую посудинку, чокнулся с генералом. Приём явно смахивал на лёгкую попойку. Выпили ещё и расселись по прежним местам. Лицо Шкуро подёрнулось испариной, но мыслил он чётко и говорил твёрдо, не без иронии:

— Я эту должность, начальника Резерва, сам себе придумал. Пошли с Петром Красновым в управление СС, к Бергеру. Я и рубанул напрямик: «Тысячи казаков хотят воевать против Сталина, болтаются чёрт-те где. Дозвольте собрать их и сформировать казачью армию». А тот и клюнул, как девка на ириску! «Дивизия фон Паннвица, — отвечает, — разворачивается в корпус согласно приказу рейхсфюрера. Она нуждается в пополнении. Ваше предложение весьма интересно!» И вскоре — бац! Присваивают генеральское звание с правом ношения немецкого мундира! Теперь я имею возможность выдёргивать из лагерей, вырывать из немецких лап казаков. Забирать с фабрик, имений бюргерских. Трудовой фронт костьми ложится, не соглашается. Некому, дескать, работать. А я на СС напираю! Их «Остраум» меня поддерживает. Да и Восточное министерство на подхвате! Так что — две мамки. Две титьки! Уже сотворили кое-что. Пополнили Паннвицу... я его Панченкой кличу... дивизию. Перебросили из Кракова два наших полицейских батальона, легиончик из Ганновера и полк фон Рентельна. Надо мотаться! Умело агитировать, — перешёл «батько» на сокровенный тон. — Мне с казаком побалакать — и мёду не надо! Тай писню заспываты... — и вдруг вполголоса затянул: — «А ко-озак чуе-е, серденько мрэ-э...» Ах, дьявол! Забирает как... Ну да ладно. Какие вопросы?

— В какой мере можно привлекать неказаков? Вообще, стоит ли?

— Да. У Мино мы совещались с генералами-эмигрантами. Даже спорили! И решили не брезговать, корешевать со всеми, кто против большевиков. Даже с Власовым.

— У Краснова на этот счёт иное мнение.

— А то как же! Гонор. Атаманство... Чушь собачья! Кто командует нами? Батько Гиммлер! Скажет: сливайтесь воедино. И никуда не денемся. Я фортелей Краснова ого-го! сколько перевидел. А сделает так, как немцы прикажут... Ну, будь здрав. Поступишь в распоряжение начальника штаба. Поглядим, на что ты гож.

Павел далеко не восторженным вышел от Шкуро. Разговор с ним вкратце передал Лучникову. Тот оживился, доверительно приглушил голос:

— С «батькой» не соскучишься! Сам как ртуть и нас тормошит, где надо и не надо. Но... Яркая личность! Покуролесил в Гражданскую войну на Северном Кавказе. Да и махновцев изрядно потрепал! Недавно он вспоминал, как в те годы встретил калмыцкий полк, ограбивший парфюмерный склад. Представь, они облили лошадей французскими духами. А вместо водки выглушили одеколон!

— Тогда и не такое бывало... А не хвастался Шкуро, как его корпус по домам с награбленным разбежался? Нахапали терцы и кубанцы, сколько могли увезти, и бросили фронт! А добровольцы из пленных красноармейцев тут же обратно переметнулись. Да ты об этом и сам знаешь... Как бы эта история не повторилась! Наберём неказаков, всякой шантрапы, они при первой стычке в нас с тобой стрелять начнут!

— Не исключено. В душу чужую не залезешь, — ухмыльнулся Василь в седеющие усы. — Ну, оформляйся и пойдём в этапный лагерь.

К удивлению Павла, этот пересыльный казачий лагерь оказался в десяти минутах ходьбы, на Кантштрассе. Размещён он был в трёхэтажном здании бывшего Танцевального дворца киностудии УФА. Комендант лагеря есаул Паначевный провёл по двум отведённым для казаков этажам. Подробно рассказал о потоке резервистов, среди которых преобладали подсоветские. Среди них отмечались даже офицеры, получившие высокие сталинские награды. Павел переговорил с некоторыми из них, пытаясь выяснить причины, побудившие податься в Запасной полк. В ответах сквозило одно: желание подальше вырваться из Германии, из военного пекла.

В комнатах, по-казарменному уставленных кроватями, была идеальная чистота. Наряду с разновозрастными казаками в этапном лагере находилось несколько казачек с детьми. Паначевный объяснил, что всех строевиков через Запасной полк направляют к фон Паннвицу, а семейных и негодных к службе — в Италию, в Казачий Стан. По всему, комендант лагеря радел о своих подопечных и на вопрос о том, как их кормят, ответил с недовольством: «Весьма скромно. Нередко — одним сухим пайком». Командный состав лагеря преимущественно составляли кубанцы. Что ж, «батько» Шкуро и тут не изменил своим пристрастиям.

Павел Тихонович принял приглашение Василя отметить поступление на службу дружеской пирушкой. Они зашли на квартиру к Лучникову, прихватили с собой Татьяну и поспешили к ближайшему ресторанчику «Винер Гринциг». По плотному полотну зонта постукивали капли. Сильный балтийский ветер задувал, осыпал ими щёки. И Павел, следуя за супругами, с грустью думал, что лишь низкая дождевая облачность и приближающийся ураган помешали противнику снова нанести авиаудар по столице. «Бабушкино лето» (так именовалось здесь русское бабье лето) оборвалось в одночасье. Холодная сырость заставляла ёжиться, вид вечерних улиц стал неприютен. Красными ранами пятнали тротуар листья клёнов. Обострённей ощущалось одиночество. Это, главным образом, и побудило Павла «посидеть» с Лучниковыми.

Зал ресторана был тесен, очень напоминал австрийскую таверну. Не случайно и назван он в честь венского предместья! За тяжёлыми дубовыми столами высились дощатые стулья, потолки и стены украшали искусственные виноградные гроздья. Кельнер, извинившись, проверил у посетителей продуктовые карточки и лишь затем принял заказ. Павел остановил выбор на «вюрстхен», длинных сосисках с капустным гарниром, шнапсе. То же попросил и Василий. А Татьяна захотела бокал светлого «Кромбахера» и сухарики. Выпили за встречу и начало совместной службы.

— Как грустно всё случившееся с нами. Раньше заказывали свиную ногу, айсбайн, а теперь довольствуемся малым, — произнесла Татьяна, отхлебнув пива. — Надежды на возвращение в Россию рухнули.

— Вот такие монологи я слышу каждый вечер, — с наигранным страданием проговорил Василий, наклоняясь к Павлу. — Женская логика неопровержима и... малоумна!

— Не рисуйся! — жёстко бросила жена.

— Какая, к чёрту, рисовка! — обозлился Василий, наполняя рюмки шнапсом. — Тебе мерещится апокалипсис. Да, положение хуже некуда. Но мы ищем выход! Сегодня я узнал... Вам, мне близким людям, сообщу. Гиммлер принял Власова. И пообещал помочь с формированием двух дивизий РОА, усилить их авиацией и танками. Послезавтра, 14 ноября, в Праге намечен учредительный съезд Комитета освобождения. Будет принята своеобразная власовская библия. Шкуро считает, что скоро и казачьи полки перейдут в подчинение Власова.

— Я никогда не пойду на службу ж красному генералу-перебежчику. Подчиняться бывшему большевику? — с пренебрежением спросил Павел.

— Позволь возразить! — Лучников, доставая портсигар, любовно покосился на свой погон с двумя голубыми просветами на серебряном поле и тремя крупными звёздами. — Мы дослужились до штаб-офицерского чина. Оба войсковые старшины! И полное право имеем мыслить вслух и принимать любые решения самостоятельно. Конечно, и меня не прельщает РОА. Мужичьё! Однако согласись, у нас — общий вриг. Власов пользуется среди красноармейцев популярностью. При открытом столкновении с РОА сталинские дивизии благодаря нашей пропаганде поддержат Власова и перебьют комиссаров! Война может принять обратный ход!

— А мне кажется — это бесплодные мечтания. Германия во вражеском кольце! И мы, эмигранты, становимся заложниками, — вздохнула Татьяна.

— Да, надежда невелика. Но она пока оправданна, — убеждённо проговорил Лучников.

— Пустая затея. Поздно немцы прозрели! — Павел бросил на стол кулак. — Слыхал, что отвечали сегодня бывшие красноармейцы? Хоть один из них захотел служить у Власова? Больше скажу. Прошлой весной в Дабендорфе мне рассказали, как десять курсантов школы РОА предпочли вербовочной работе возвращение в концлагерь. Вот где коммунистическая закалка! Это тогда, когда фронт шёл по Курской дуге. А теперь Советы уже на Висле! До Берлина рукой подать. Зачем же красноармейцу к нам перебегать? Ему и с политруком хорошо.

— А я абсолютно уверен, что война затянется. Русский народ и казаки способны на бунт!

Василий умолк, привлечённый, как и другие посетители, спором у входной двери. Плечистый бородач в потрёпанном пальто и обвисшей шляпе, с которой капаю, всё-таки упросил долговязого швейцара пропустить к стойке. Наблюдая за тем, как он, повернувшись вполоборота, расплачивается за стакан вина, Татьяна с изумлением прошептала:

— Это же ваш приятель! Помните, вы приходили к нам и спорили тогда о Корнилове?

Муж прищурился, насмешливо вскрикнул:

— Деникинец! Как же... Помню. Он нас с Павлом разубеждал воевать. И вот пожалуйста... Каков голубчик! Глядеть стыдно...

Неприязненное чувство осталось от последней встречи с ротмистром и у Павла. Однако он встал и подошёл к стойке. Владимир, изрядно вымокший, тянул рейнвейн. Не сразу он обратил взор на давнего знакомца. И, узнав, как будто ничуть не удивился:

— Казакуете?

— В каком смысле? Служим, как видишь.

— Да, разумеется... У вас абсо-олют-но свой алтарь, казачий. Да проку мало!

— Знаешь, почему я подошёл к тебе? — с трудом сдерживая себя, спросил Павел. — Потому что тот спор — помнишь? — хочу довершить.

— Что так? Аль задело? — пьяненько ухмыльнулся Силаев.

— Ты и тогда и теперь кочевряжишься. Дескать, всех умней... Трус ты и бездельник! Понял? — Павел задохнулся, хрипло вымолвил: — Ещё сказать? Так знай! Я с детства привык по дороге ездить, куда бы ни виляла и кто бы ни загораживал. А ты — по обочинам! Повоевал когда-то и — в сторонку. Шатаешься, винцо пьёшь... А я и другие былое помним. И у меня, ты верно сказал, свой — казачий алтарь! Умру с ним, а не отдам!

— И умирай, помяну... — с прежним самообладанием, вздохнув, пообещал бродяга. — Вероятно, ты прав. Разленился я. Доля такая. Числюсь в пожарной команде... А вы чего добились? Единственного. Возможности убивать! Убивать всех, кто против Гитлера. Русских, сербов, французов... В крови у вас руки, Шаганов. Потому и прячетесь за высокими фразами... Так что, братец, поехал ты дорогой, да не той. Прощай!

Проходя мимо столика, за которым сидели Лучниковы, он кивнул, но даже не приостановился. Василий, высокомерно проводивший «деникинца» взглядом, спросил у Павла, когда тот вернулся:

— Опять спорили? Идейные разногласия?

— Чуть не ударил его... — признался Павел, вытирая платком со лба густой засев пота. — Наливай! Я ещё закажу...

Домой, в однокомнатную квартиру, снимаемую у фрау Энгель, болтушки позднего бальзаковского возраста, Павел вернулся ночью. Сбросив шинель, фуражку, тоскливо оглядел комнату, стены в бледных сиреневых обоях, старую мебель. Нестерпимое одиночество заставило открыть чемоданишко, достать увеличенную фотографию Марьяны. Он долго всматривался в черты любимого лица, представлял, как оно менялось, светлело в улыбке. Хмель тяжелил голову, разбирал всё сильней. Павел поставил фотографию на полку книжного шкафа. Теперь, наоборот, он ощущал на себе её неотступный взгляд. Издали любимая походила на актрису Бригитту Хельм — чуть удлинённым лицом и разрезом больших тёмных глаз. Он не встречал женщины прелестней...

— Что же с тобой? Где снова потерялась? — с печальной улыбкой, сквозь негаданные пьяные слёзы, спросил Павел. — Опять линия фронта отрезала. В Париже американцы...

Не получив ни одного письма от любимой в госпитале, Павел через знакомых пытался выяснить, что с ней, разыскивал вплоть до конца августа, до оккупации Парижа союзниками. Тоска и тревога за Марьяну не оставляли его ни на час. Он изводил себя предположениями. И не мог смириться с безвестностью. Иногда обдумывал даже, как перебраться во Францию, чтобы продолжить поиски.

— Плохо без тебя... Не думал, что так вот бывает, — бормотал он, глядя на фотографию, как будто въяве ощущая присутствие любимой рядом. Разговаривал, исповедовался, пока не сломило тяжкое забытье...