После бурных октябрьских дождей Тиса взбухла, одичало и шумно неслась в плену каменистого русла, рвалась на глинистое прибережье. Понтонёры, возведя через реку мост, наблюдали, как идёт переправа. Комендант с подчинёнными уже находился на противоположном берегу, поглядывал в бинокль на спускающуюся с взгорья колонну корпуса. За спинами казаков зубчато вонзались в небо хребты Трансильванских Альп. Многие, многие из бойцов остались там навеки...

А в долине Тисы держалась теплынь. Бабье лето вплетало искристые паутинки в рыжие гривы клёнов, вязов, легковейно несло их над щетиной лугов и жнивьём. Яков, переводя под уздцы свою умную лошадь, Ладу, с зашоренными глазами ступающую по дощатому настилу, ощущал, как кропили разгорячённое лицо брызги, взлетающие от понтонов, как испуганно вздрагивала кобылка, косясь на изжелта-пепельную стремнину. Она ревела, тянула к себе! На глазах Якова рослый дончак, не дотянув до берега, шарахнулся от налетевшей на мост коряги, с ним вместе рухнул и казак. Он не выпускал повода даже в быстрине, закружившей их с конём, барахтался, плыл, огребаясь одной рукой. На повороте, на случайной отмели, конь встал на ноги, выбрался из потока, волоча за собой и клещерукого хозяина. Казак, похожий на цыгана, отфыркивался, стоя по пояс в воде, ждал спешащих на выручку товарищей.

— Экий недотёпа! Разве ж так с лошадкой обращаются? — проворчал кто-то, шагающий в строю впереди Якова. — Небось, лупил почём зря. Вот она и фордыбачится!

— Оно, и конячки разные по кровям! — не согласился его сосед. По прокуренному голосу Яков угадал земляка из Пронской, острослова Калашникова. — Норов дурачий, родовой. Хочь ты её целуй, хочь бей. У моего батьки был один такой, соловый. Как собака кусался!

— Быстрей топайте! — грубо поторопили позади.

— Успеешь! — съязвил Калашников, оглядываясь. — На блины к тёще, что косой машет...

На привале, в ожидании полевой кухни, Яков отошёл к стайке осин на берегу оросительного канала, где паслась его лошадь. Вторую ночь в коротком походном забытьи ему явственно виделась мать. Принаряженная, ещё совсем не старая. Они вдвоём стояли у двора и ждали кого-то. Вроде бы отца. И она спрашивала у Якова, не идёт ли тот по дороге... Светлое лицо в расщепках морщин, и взгляд её любящих глаз, и голос, самый дорогой голос на свете, — вся она была рядом с ним, излучая тепло и особенную материнскую нежность. И он ощущал, проснувшись срыву, палящую тревогу, и жалость, и тоску — острую и покаянную. Отца Яков по-прежнему простить не мог. И твёрдо считал, что служба у немцев, атаманство привели к роковой случайности. Ведь не в отца же он стрелял, а в предателя с фашистским флагом! Если бы знать тогда, кто это... Тяжелей всего было думать о матери. Она не только осталась одна, но и, потеряв мужа, вынуждена отступать с немцами, навеки покидать родной край. Уж она-то, простая казачка, ни в чём не повинна. А больше всего горя обрушилось именно на мать!..

— Товарищ старший сержант!

Яков вскинул голову: — казаки спешили к полевой кухне, а перед ним гарцевал на рослом белогривом коне посыльной из штаба.

— Вас вызывают! К командиру полка! Он в голове колонны...

Лада лихо пронесла вдоль эскадронов, артиллерийских упряжек. Ниделевича нашёл Яков в крытой чаканом чарде. Байков, давний знакомый по штабу, пожал руку и приказал пропустить.

— Почему не нашил третью лычку? — вдруг спросил полковой, выслушав представление Шаганова.

— Не успел, товарищ гвардии майор! Виноват.

— Ладно. Не до мелочей. Впереди Дебрецен. Сапунов предложил тебя на должность командира взвода. Вот и Антон Яковлевич, — майор кивнул в сторону политрука, сидевшего за столом, — поддержал кандидатуру. Помню тебя с Миуса, когда пленного притащил. Надеюсь, справишься?

— Так точно.

— Скажу начистоту. В Особом отделе дивизии помог Иван Хомяков. Майор со Ставрополья, где ты партизанил. Так что принимай взвод!

Дивизия безостановочным маршем обходила город, скапливаясь у восточной окраины, чтобы при необходимости развить атаку и далее, на юг. Две другие дивизии — 12-я и 63-я — приближались к Дебрецену с севера, готовясь к фронтальному штурму. Но донцов опередили соседние части 2-го Украинского фронта. Полк Ниделевича подоспел им на помощь 19 октября.

Не успели казаки рассыпаться из походного строя, как их внезапно атаковали немецкие танки! Командир и политрук, находившиеся на НП, оказались фактически отрезанными. Времени дожидаться приказов сверху ни у младших командиров, ни у казаков не осталось. Всё зависело только от них самих! И с волнением наблюдая, как вдали занимают позиции сабельники, как проворно готовят артиллеристы орудия к бою, а рядом с ними — расчёты артминполка и противотанкового, как вся эта смешанная армейская группа, дивя выучкой и мужеством, разворачивается перед сражением, Ниделевич тронул политрука за плечо:

— А ты, Антон Яковлевич, утверждал, что казакам нужен отдых, что их ветер качает. Дудки! Их даже ураган не сломит! Видишь, и без нас с тобой обходятся...

Над кварталами города вставали чёрные дымы, сплетаясь с низкими тучами. Ожесточённо грохотала канонада по всему кольцу окраин. Эскадрон Сапунова находился на левом фланге, взвод Якова — на самом краю. Танки приблизились. Их встретили залпы прямой наводкой. Восемь «тигров» застыло в первые минуты боя. Остальные попятились. Шквал артогня их преследовал до самых улиц. Между тем Сапунов, боясь упустить инициативу, уже посадил свой эскадрон на лошадей. И как только четвёрка краснозвёздных танков рванулась вперёд, к городу, повёл казаков вслед за ними!

Лада рвала копытами стерню, пласталась, неся припавшего всадника. Рёв танков и настилающийся перебор лошадей. Клокочущее русское «ура». Им навстречу — пулемётные и автоматные очереди, минный заслон. Редели ряды казаков в безудержной конно-танковой атаке...

Но уже вихрят донцы пыль улиц, подавлены передовые очаги обороны! Безумное напряжение атаки, когда в любой миг ожидаешь смерти, постепенно теряется, — яснеет голова, действия обретают расчётливость.

Взвод Шаганова прочёсывал центральную площадь. Спешенные казаки растеклись ручейками по дворам, перестреливаясь с засевшими гитлеровцами. Левшунов со своим отделением добрался уже до колонн какого-то дворца с поникшим венгерским флагом, когда с верхнего этажа застрочил пулемёт. Казаки укрылись за колоннами. А Чикин повёл подчинённых вдоль стены, чтобы вход в здание забросать гранатами. Третье отделение Житника прикрывало товарищей сзади. Яков с сержантом Казьминым был с ними, наблюдая за штурмом. Первым подкрался к дверям Белоярцев, швырнул в крайнее окно гранату. Она мощно и гулко разорвалась внутри. Яков поднял полувзвод!

Дворцовое убранство, потолки с изображением мифических героев, парадная лестница, устланная ковровой дорожкой, на мгновение отвлекли взгляд Якова. Но казаки уже были на площадке второго этажа, громом очередей наполняя здание. Завеса пыли дрожала в овальном вестибюле. Яков оставил у входа бойца, побежал по ступеням наверх, держа трофейный вальтер. В высоких комнатах гудел под сапогами паркет. На обоях золотились причудливые узоры, в инкрустированных рамах висели картины с фигурами бравых мадьяров. Богатая мебель придавала комнатам помпезный вид. Голоса раскатывались как в церкви. К удивлению Якова, вели огонь из пулемёта двое гражданских — убитый мужчина и пленённая тонконосая красавица. Её чёрные волосы растрепались, смуглое лицо застыло в гримасе презрения. Она стояла со связанными за спиной руками, что-то шепча, а казаки смотрели на её полную грудь, ноги в подогнанных бриджах и сапожках наездницы. Щека Сёмки Кожухова, невысокого ладного хопёрца, переведённого из разведки за какую-то провинность, взбугрилась царапиной. Он мерцал сталью своих синеватых глаз, кривил губы в усмешке:

— Богиня войны, твою мать! Как тигра кинулась...

Яков приказал ему и калмыковатому Барбуданову отвести её в штаб. А сам с Казьминым и отделением Чикина продолжил обход здания. В подвале было темно. На окрик никто не отозвался. Бойкий парень, Тамахин, клацнул зажигалкой. Из-за огромной винной бочки оглушительно взлаял шмайссер. Во мраке прерывисто мигал огонёк вражеского автомата, — пули вонзались в стены, звонисто рикошетили, дырявили бока бочек. Распластанный на полу Яков подумал, что ранен, ощутив, как мокреет колено. Оказалось, растекается вино, — запах выдержанного портвейна становился всё резче.

— Отходи по одному! — приказал он, отползая.

И тотчас на звук загремел автомат. Не досчитались двоих — Тамахина и Дузя. На крики они не отозвались. Чикин швырнул гранату в дальний конец подземелья. Она ахнула с такой силой, что обрушился потолок. Товарищей, изрешеченных пулями, залитых кровью и вином, вынесли на площадку крыльца, озарённую, точно свечами, червонным отсветом заката...

На следующий день, когда Дебрецен был покорен ценой тяжёлых потерь, полк Ниделевича отвели в тыл. Яков присмотрел дом с верандой, окружённый поместительным двором и рядами виноградника. Немолодые хозяева, сухощавая темнобровая мадьярка и её длинноусый муж, встретили казаков с тревогой и пугливой суетливостью. Лайош, как представился мадьяр, немного понимал по-русски. Он объяснил командиру, что хочет угостить ужином. Левшунов, с перевязанной рукой, осипший после боя, приказал ему, дивя Якова знанием венгерского:

— Эдь ювэг бор![70] Да самое лучшее! Не жмись, дядька.

Лайош заулыбался, закивал.

Яков уединился с тремя командирами отделений в беседке, увитой виноградными лозами. Разлапистые листья уже пожухло желтели. А чёрные треугольные кисти, вызрев, отяжеленно висели на дугах. Яков, разобрав ход боя, распекал сержантов за гибель товарищей. Эти упрёки был несправедливы. Двое среди них, Левшунов и Чикин, сами получили лёгкие ранения, а в отделении Житника не пострадал никто. И всё же слов для оправдания не находилось. Прежде чем прийти на веранду, куда звал Лайош, приодевшийся в расшитый кунтуш, взводный проверил лошадей. Коноводы раздобыли духовитого люцернового сена! И Яков забывчиво постоял у коновязи. За дни карпатского похода лошади вымотались, исхудали донельзя...

Войдя на веранду с подвешенной под потолком лампой, Яков увидел обращённые лица и понял, что ждали его. Длинный стол под холщовой скатертью был накрыт по-праздничному. Поблескивали графины и бутылки с винами. В тарелках — ветчина, куски копчёного сазана, пучки лука и петрушки, лечо, поджаристые пышки.

Разлили рубиновое вино по стаканам. И было непривычно замечать, как брали их прокопчённые от пороха и табака заскорузлые казацкие руки. Яков поднялся:

— Прошу встать. Вот мы за столом... Получаются вроде как поминки. Пятерых товарищей положили в могилу. А ещё вчера Вася Дузь читал новый стишок про Россию... Тяжело на сердце. Должно, и на мне, взводном, есть какая-то вина. За каждым в бою не поспеешь... А казаки, наши братья, отдали жизни за победу. Память о них и то, ради чего воюем, едины. Помянем!

Выпили молча, с печальной торжественностью. Выпил и Лайош, и тут же удалился, очевидно, не желая своим присутствием затруднять гостей.

Второй тост подняли за Сталина. Потом Казьмин любо сказал о казачестве, предложил выпить за родную землю. Застолье разгоралось. Лайош выглянул через полчаса в двери и не поверил глазам:

— Jstenem![71]

И принёс из подвала ещё две бутыли красного вина. Даже для него, исконного винодела, было в диковину, что можно столько выпить за короткое время!

А донцы, впервые захмелев за многие месяцы, радовались возбуждённо и шумно. Гомонили, твердили друг другу о самом сокровенном...

— Ты, Петро, на коня своего не ори! Затаится — в бою подведёт.

— Голос такой. Чисто тракторный! И сам не рад. С одного края хутора докрикивал до другого. Споры выигрывал!..

— Об женчинах ты, Санька, понимать не могешь. Стручок зелёный! А я бы приголу-убил какую! Чтоб при теле была, не тарашка. Чем больше в бабе загребёшь, тем слаже. Ты её видать должон!

— Видать... Аль в темноте попадать разучился? Без иксплуатации... «прицел» сбился?

— Ого-го-го-го!

— Хе-хе-хех!

— Ай, маманя моя разлюбезная! Подсёк, как бубыря!

— Ты думаешь, Кожух с калмыком пулемётчицу в штаб сразу повели? Пока взводный с казаками по подвалам лазил, они эту суку в спальню затащили! Только ты не проболтайся! Погубишь ребят...

— У немцев танков ишо богато. Документально говорю! Заводы у них чертячьи. Учёных разных мастей как грязи. Я там был в плену, когда за царя воевал... Не зря ж «тиграми» прозвали! Без танков — документально говорю! — они б да-авно ляснулись!

— Баба моя искусница на блинцы. Что с вареньем жерделовым, что с творожком откидным. Тоненькие, ажник светятся. А ску-усные! Особливо с медком гречишным и топлёным маслом. Ага. А к ним — чаёк травяной! Как возвернусь, попрошу, чтоб уважила блинцами...

Никакие попойки в корпусе не поощрялись. И когда Лайош появился снова с графинами, Яков отправил его обратно. Хмельная братия, однако, не забывала, что за столом командир. Яков пил меньше остальных. Ему с трудом верилось, что эти краснолицые и весёлые бражники, гомонящие без умолку, только утром вышли из Дебрецена после суток непрерывных боёв. Сжималось сердце в тревоге, он уже по-командирски ощущал ответственность за бойцов. Никому из них, конечно, воевать не хотелось. Тем более на чужбине. Обрыдла фронтовая каторга до чёртиков! Вернуться бы к жене, подруге, детям! В этом заключалось единственное их желание. И вместе с тем они осознавали, что победа за семью горами и долами. Кому дождаться её, а кому — полечь...

Чубатый Андриенко, завзятый песельник, начал с ядрёных припевок, произнося первые слова протяжно, с притворножалобной гримасой:

И озорные, захмелевшие голоса подхватили, выговаривая и набирая силу:

Пение и крики поманили на веранду хозяина. Он пришёл со скрипкой. Стал подыгрывать казакам. Кто-то крикнул «цыганочку». Лайош умело провёл по струнам, завёл манящую мелодию. И коновод Трегубов, которого только что сменили у лошадей, выбежал на свободное место. Вытягивая носок сапога, рассыпал по дощатому полу дробь, лихо притопнул и повторил коленце другой ногой. И вдруг, откинув голову назад, одним движением убрав с глаз смоляные вихры, отчаянно заколотил каблуками так, что лавки качнулись!

— Режь, Антип! Ходи-и-и, — подбадривал Чикин, хлопая вместе с другими в ладоши, несмотря на боль в раненом плече, пьяно вихляясь невысоким плотным телом.

Смытые с мест нарастающим темпом «цыганочки» выскочили Андриенко и Хопров, пустились наприсядку, оба круглолицые, светлочубые, упругие, как мячики. Сержант Житник, детина под матицу, засвистал флейтовым посвистом! Казаки разошлись в радостном угаре.

— Нехай ребята отдохнут... — приклонился к Якову, просительно проговорил Казьмин. — Ещё полчасика. Когда снова повезёт?

Допили вино до капельки. И улыбчивый Левшунов стал напевать скрипачу мотив «барыни». Лайош, прислушиваясь, вжикал смычком по струнам. И наконец, подобрав, заиграл! Житник растопырил руки, пожёг по кругу, отгоняя всех к стене. Митька Яценко, черноусый кубанский казачок, по-бабьи полотенцем повязал голову и, виляя бёдрами, под громовой хохот предстал перед верзилой сержантом!

— Ба-аба! Истованная бабёнка! В артисты тебя, сукина сына! — стонал, смеясь до слёз, запыхавшийся коновод. — Вытряхай душеньку!

Яков улыбался, ждал. Он был уверен, что казаки уймутся и без его напоминания. Он думал о завтрашнем дне. О том, что утром необходимо пополнить боезапасы, проверить оружие, тщательно осмотреть лошадей. Снова предстоял марш. Теперь — с новым комэском, старшим лейтенантом Строгановым. А Сапунова, под чьим командованием воевал Яков с Волновахи, уважаемого Колобка, назначили комендантом Дебрецена.

Яков перебирал в памяти, что предстоит сделать утром. А перед ним, выбиваясь из сил, ходила в залихватской пляске парочка, и на груди Житника подпрыгивали, серебристо проблескивали медали и звездастый орден Славы...