Бурлацкий северный ветер притащил караван туч. Белёсые, чёрные, свинцово-сизые, они встали по небу плотной тяжеловесной флотилией. И дружным залпом обрушились на степь! Крупные, что картечины, снежинки заполнили неоглядное пространство полей, расторопно белили землю, деревья, крыши. Ветер и снег спугнули галок в заречье. Они взбулгачились, вихрево взмыли над хутором и, озябнув, ловко спустились к зерновому амбару. Но их лапы уже проваливались в слое снежка, и птицы коротким перелётом подалась на заокольную дорогу, где ветер подметал мёрзлый наст, надеясь хоть там чем-то поживиться. Глянули им вслед старожилы и вспомнили примету: галки вдоль дороги — жди морозов.

Они не мешкая надвинулись плечом к плечу, заковали округу калёной стужей. Несветай, застывший в тишине, после снегопада точно сблизил сугробистые берега, отблёскивал полосой синего хрусталя. Он и гулькал, дивно звенел, как венецианская ваза, когда мальчишки бросали вскользь камушки или пробивали пешнями лёд, подстерегая щук. Дивными кружевами убрались лозняки и терновники. Чаще обычного вылетали из них совы, нахохленные, сердитые, слыша хруст снега под ногами. А из суходолов, из дальних буераков приближались к хутору, лакомились корой молодых деревьев зайцы, крались лисоньки. Не раз раздавался на бугре глухой ночью трубный вой бирюка.

С утренней дойки, как повелось, Лидия возвращалась на пару с Таисией. На заснеженном скате, с которого спускались к хутору, проступали петли звериных следов. Яснее виделись впереди хаты, дворы, копья осокорей. А дальше, за рекой, за грядой белолобых холмов, брезжила зорька — будто умывалось небо розовой водой. Она разливалась по горизонту всё шире, становилась тёмно-алой, карминной. И вдруг прорезало сизую надземную дымку огненное лезвие солнца! Первые лучи оранжево задрожали на ресницах...

Светлынь разбередила души. Лидия мечтательно проговорила:

— Ровно год, как Яша был дома. А кажется — вчера. Помню каждую минуточку.

— А я своего уже стала забывать... Верней, меньше тоскую.

— Помнишь, как немцы пришли? Как мы от них в скирде прятались? — неожиданно спросила Лидия. — Аж мурашки по коже... Когда война эта кончится? Когда она, проклятая, казаков вернёт? Всё на наших плечах! От зорьки до зорьки вкалываем. По годам мужиков не знаем. Иной раз, не скрою, аж звенит тело... А утром очунеюсь — на весь день опять деревянная.

— А мне по вдовьей доле с этим легче. Агроном любит, на дело гож. Погуляю, пока жена его в городе. А там погляжу! Может, кто серьёзный найдётся... А не то отобью у тебя председателя!

— Ну, чего ты несёшь? На кой он мне? — обиделась Лидия.

— Сама ж призналась, что хочется! Ну, не дуйся. В шутку я... А «преда», голубчика, беспременно оженю на себе. Стану председательшей, — озорно подмигнула Таисия, меняя походку и подбочениваясь. — В своей плюшке на рыбьем меху больше не выйду. Нехай шубу покупает! И духи «Красная Москва»! Наряжусь и — к коровкам. «Здрасьте, бурёнки!» — «Здрасьте». — «Признаете чи нет?» Они — в обморок. Не угада-али... Молока не дают...

Обе зашлись смехом, долго не могли уняться, поджигая одна другую хохотом. Простодушно, до слёз потешались... А на молодых лицах, нацелованных морозом, зрел широкий калиновый румянец!

Уже в проулке Таисия по-особому приглушила голос:

— В кино пойдём? «Весёлых ребят» или «Волгу-Волгу» обещал киномеханик привезти. Ладный парень. Забыла сказать, о тебе спрашивал.

— Отвяжись, бешеная, — шутливо попросила Лидия.

— Слышь, мой любаш к себе после кино приглашал. В картишки поиграть. Четвёртого кого-нибудь найдёт. Как ты?

— Навряд, — отмахнулась Лидия, сворачивая со снежной стежки к своим воротам.

Под вечер, снова повстречавшись на ферме, и словечком не перебросились, пока чистили и доили коров, помогали скотнику таскать в сапетках солому. Обратно до хутора доехали с дежурным кучером, дураковатым Антипом.

В сумерки мороз поджал. Но пышное белоснежье долго не давало сомкнуться мраку, размывая его матовым отсветом. К шагановскому двору Варюха пожаловала с тачкой. Лидия увидела её в окно, догадавшись, одетой вышла на крыльцо.

— Здравствуй, Лида, — глуховато бросила гостья, избегая почему-то смотреть в глаза. — Ты люльку обещала. Решила забрать. А то начнут бабы беременеть, опередит кто...

— Раз обещала, никому бы не отдала, — возразила Лидия, идя к сараю. — Ты как выскочила замуж, совсем оторвалась, стала примерной домоседкой. И в кино почти что не ходите!

— Мы деньги на новый дом собираем, — торопливо ответила Варюха, наблюдая, как хозяйка крушит стопку дров, вытаскивает из дальнего угла кроватку, искусно, с узорчатыми разводами, скованную из железных лент. Старинный коваль утвердил люльку на дугообразных полозьях, чтобы было удобней качать. В ней укладывали Якова, так недавно — Федюньку. Тёплое волнение подкатило к сердцу. Лидия пошутила, вытащив казачью зыбку на дорожку:

— Кровать проверенная. Для настоящих казаков! Свекровь говорила, Яша ни разу не болел. Да и мой сыночек здоровенький рос, слава богу. Так что рожай Сергею Ивановичу двойню — поместятся!

Варюха промолчала. По жалкому расплывшемуся лицу подруги с характерными тёмными пятнами обильно потекли слёзы. Нижняя губа мелко задрожала.

— Нету жизни, Лидочка! Несчастная я... Ни покоя, ни радости — ничего. А любви, её и не было... Не послушалась тебя! Мать настояла. Мол, хороший человек. Ага! Как бы не так! Не разрешает из дому выйти. Ревнует к каждому дереву, не то что парню. Копеечки не даёт. Жа-адны-ый... Рассчитал, что фильмы должны мы смотреть два раза в месяц, а остальные вечера читать книжки и учебники. Готовиться к поступлению в институт. Я согласна. Но не каждый же день! И ещё... ещё бить стал! — лицо Варюхи исказилось, она всхлипнула. — И жалиться некому...

— Та-ак, — тяжело наливаясь гневом, протянула Лидия. — Бьёт, говоришь?

— Ни за что! Мне же нельзя сейчас часто с ним... А он бесится! Ну и бьёт... Исподтишка как даст по голове! Или по шее... В глазах темнеет. А он лыбится — разрядка нервов.

— Почему раньше молчала? — упрекнула Лидия, волоча люльку к воротам. — На ребёночке всё отражается. Его беречь надо! Я вот не сумела...

В четыре руки погрузили кроватку. Что-то упало к ногам. Варюха, приглядевшись молодыми глазами, наклонилась и достала из снега... губную гармошку!

— Откуда она? Федина?

— Спрятал, чтобы не ругала, — объяснила Лидия, взяв у подруги обжигающе холодную игрушку. И, не выдав неожиданного волнения от догадаки, что её оставил беглый немец, вернулась к разговору. — Жди в гости! Скоро с девчатами проведаем...

Федюнька перед зажжённой керосинкой решал задачу, задумчиво сведя брови и покусывая деревянную ручку. Вдруг глаза его озарила радость! Он быстро макнул перо в чернильницу, сделал какое-то вычисление на полях районной газетки. Открыл донельзя потрёпанный учебник на последних страницах, ища правильный ответ. И не сдержал крика:

— Реши-ил, маманюшка!

— Тебе за это — премия, — улыбнулась Лидия и положила на стол губную гармошку, припорошённую искорками снега. От изумления Федюнька округлил свои черносливины, схватил её и тщательно обтёр об живот. На сукне рубашки осталась влажная полоска, а чудо-инструмент зеркально заблестел никелем. У пострела уже была, да сломалась «губнушка», раздобытая ещё дедушкой Степаном. И теперь, попробовав несколько раз, он воспроизвёл вполне узнаваемо мелодию «Катюши».

— Молодец, — похвалила мать. — Только так... Сперва уроки, а потом гармошка.

— А откуда она? Ой, голосистая. Только дырки здоровые, а губы маленькие. Надо примениться[69]. Вот такое дело... А можно я в клуб её возьму?

— Нет! Из дома не выноси. Никому не показывай!

В клубе, несмотря на холодину, народу собралось изрядно. Потрескивающая дровами грубка только стены абы-абы согрела. Но густо надышали. Стеснились на широких, без спинок, лавках. Пахнет овчиной, свежеподжаренными тыквенными семечками, душком нафталина. Заждавшись, бабы вяжут разговоры, казаки встревают с шуточками. А пацаны — в кинобудке. Стоят, ждут команды дяди Миши Ляцкого, чтоб немедленно её исполнить. Невысокий, важный парень угрюм. Движок запустить на морозе не смог, и приходится обойтись немым фильмом. То и дело грея руки дыханием, он тщательно вкладывает ленту в аппарат, протягивает её по роликам и закрепляет. Свеча на подоконничке уже коптит. В зале пошумливают. Наконец, киномеханик приказывает крутить ручку динамо-машины, укреплённой на столе. Яркий луч спроецировался на торцевую белёную стену. В зале спешно задули под потолком «летучую мышь». Только на потолке остался красный отблеск печи. И тут же дядя Михаил начинает работать своей лентопротяжной ручкой. На экране замелькали какие-то крючочки, затем пошли затемнённые кадры, вот и первые слова, фамилии артистов и, наконец, кукольно шатучая походка комедианта...

Тем временем Лидия, Таисия и Степанида Сляднева, выйдя из зала, решительно шагали по безлюдной улице к дому бухгалтера. Поскрипывал под валенками снег. Небо в густом засеве звёзд казалось таким низким, что рукой достанешь! А над куренями вились дымки. Заслышав шаги, забрехал бухгалтерский кобель. Как и договорились, Лидия и тётка Степанида прошли на два подворья дальше, стали за дерево. А Таисия криком позвала хозяйку, пожаловала в хату. Минут через пять Варюха стукнула калиткой и пожгла по улице к дому матери. Таисия, приотстав, окликнула подруг. И, зная, что пёс закрыт в конуре, повела их во двор. Смело взялась за щеколду комнатной двери. Вошли втроём. Сергей Иванович, с отвисшими жирными прядями на висках, оголившими лысину, без очков, в толстой рубахе и ватной поддёвке поверх неё, сидел на кровати и играл на мандолине. Фитиль был экономно прикручен, и в слабое свещенной комнате он не сразу обратил внимание на женщин. Прервав игру, недовольно насупился, отторбучив нижнюю губу.

— Жены дома нет! У ней мать заболела. И вообще, уже поздно...

— А мы не к ней. Мы к тобе, Иваныч, — громко и чётко произнесла тётка Степанида, первой подходя к кровати. — Ты помнишь, как на колхозной свадьбе клялся Варю любить и кохать? Аль не помнишь?

— А что такое? Кто вы есть, чтобы мне задавать вопросы?

— Бабы! Мы детей порожали. А зараз Варька твоего ребёнка вынашивает. И ты, паразит, её, брюхатую, бить удумал?! — Голос казачки зазвенел столь высоко, что на мандолине отозвались струны.

— Наговоры! Кто вам сказал? Варвара? Она? — суетливо завертелся лысоватый дядя, нашаривая очки на этажерке. — Какая неблагодарная! Наклеветать на мужа...

— Не бреши! Никакая не клевета... А ежель девчонку ещё раз тронешь, мы тобе... морду побьём! — по-мужски поднесла тётка Степанида к бледному лицу бухгалтера кулак.

Он спешно седлал нос очками-линзами, усмехался.

— Угрожаете? Это же разбойное нападение! Вон из дома! — вдруг расхрабрился хозяин, вскакивая с кровати. — Я на вас в суд подам!

— И подавай! Мы всем миром докажем, что ты жену бил! Нам скорей поверят. Мне сам Калинин в Кремле орден вручал... A-а, чего уж там... Валяй его, девки! Трошки поучим!

Куда было совладать тщедушному, узкоплечему бухгалтеру, всю жизнь перебрасывающему костяшки счетов, с тремя казачками? Минуты через три он лежал плашмя на полу со связанными руками. Таисия споро стащила с него портки и, выдернув, подала ремень тётке Степаниде. Та смолоду была тяжела на руку. А сейчас, охваченная негодованием, со всего маху охаживала дряблый бухгалтерский зад! Он угрожал, потом просил одуматься, наконец взмолился. Забурунная казачка сжалилась. Лидия не мешкая освободила хозяину руки и собрала верёвку, припасённую из дому. Сергей Иванович сконфуженно натянул брюки. Поднялся. На лице и шее выступили красные нервические пятна. Он только обиженно сопел да постанывал.

— Мы просто так, в гости зашли. Трошки побеседовали, — как ни в чём не бывало говорила тётка Степанида от двери. — А будешь Варьку обижать, заявим в милицию. За беременных зараз строго наказывают!