Неудачи на африканском театре военных действий, потеря южной России, вольнодумство прежде покорных союзников и множество иных, менее значимых причин заставило руководство Третьего рейха искать резервы для укрепления армии и успешного ведения тотальной войны. Только в марте, спустя три месяца после того, как власовский комитет заявил о формировании Русской освободительной армии (РОА), отдел пропаганды Верховного командования вермахта заинтересованно отнёсся к генералу-перебежчику, открыв в берлинском предместье Дабендорф школу пропагандистов. Тогда же вспомнили и о Павле Шаганове, уволенном из абвера. Капитан отдела пропаганды Штрикфельдт пригласил «эксперта по казачеству» к себе и поручил проинспектировать обучение в школе. Он же передал Павлу Тихоновичу просьбу атамана Краснова приехать в Далевиц, к нему на виллу, для важного разговора.

Чёрный «штейер» домчал по лесному шоссе к барачному городку школы, который раньше предназначался для содержания пленных французов. С трёх сторон лагерь окопали рвами, где, вероятно, укрывались от участившихся авианалётов. Ряды казарменных строений разделял просторный плац, запруженный курсантами в этот утренний час. Охранники проводили Павла Тихоновича к дирекции школы, но он не спешил встречаться с командованием, похаживал, толкался среди курсантов, которые свысока поглядывали на его цивильный костюм и шляпу. Все они носили немецкую униформу, с шевронами на правом рукаве — РОА. С радостью слушал Павел Тихонович русскую речь, южный казачий говор. Чуть в стороне, на футбольном поле, голые до пояса парни гоняли мяч, крича и по-мальчишески споря. Утро было росистым и прохладным, и футболисты норовили держаться не в тени, падающей от ближних сосен, а на солнце. Фигура и лицо одного из них показались Павлу знакомыми, он пригляделся, пройдя к воротам, и узнал Иванницу. Кубанец носился за мячом как угорелый, ничего не замечая в азарте! Его чёрный взмокревший чуб бился крылом, в глубокой ложбинке спины блестел пот. Призывный окрик Пётр воспринял с недовольством. Но, оказавшись у бровки поля, узнав есаула, заморгал от изумления:

— Ты? Откуда Бог принёс? Рад видеть, Павел Тихонович!

— Взаимно! Прислали вот разведать, как воюете.

— Ты в аккурат успел. Меня как раз выпустили. На днях уезжаю со взводом казаков в Милау.

— А кто же направил?

— Большой человек! Полковник Графф. Из главного управления пропаганды Восточного фронта. Приглашал нас в своё имение, три дня отъедались и пиво, как кони, пили!

— Гм, подобрели немцы, — заметил Павел Тихонович, пытливо глядя на бывшего начальника кубанской канцелярии.

—Подобре-ели, — протянул Пётр, беря со скамьи свой френч и неторопливо надевая его. — Видно, кочет жареный клюнул!

— Что здесь Сюсюкин вытворил?

— Ты же его знаешь. Авантюрист первой руки. На лекции обвинил преподавателя в восхвалении большевизма и увёл с собой четверых земляков. Большинство донцов возмутилось, войсковой старшина Красовский хотел примирить. Дошло до того, что всем приказали сдать личное оружие. Ну, Сюсюкин с досады накатал рапорт и махнул в Милау. Теперь и нас туда перебрасывают. Фон Паннвиц будет дивизию сколачивать.

— В Ставрополе я с ним встречался. Вместе в корпус Фельми выезжали. Отличный кавалерист, да и человек надёжный.

— Набегали недавно сюда Белый и Духопельников. Хвалились, что принимал их сам Геббельс. Дескать, заручились поддержкой. А как же атаман Павлов? В отставку?

— Они наговаривают, а ты веришь! Павлов — законный походный атаман, и все должны с ним считаться!

— Полагаю, не зря эти полковнички к Геббельсу рванули. До смерти их Донсков напугал!

— Ты о чём? — не без удивления отнёсся Павел к замечанию кубанца, разом представив облик норовистого «певца Второго Сполоха».

— Случилось это ещё в начале апреля. Так я от донцов слышал. В Херсоне Белый и Духопельников казаков вербуют в свои полки, а Павлов со штабом — в Запорожье, да и представителей по округе раскидал. Собрал атаман всего сотню-другую, беженцев подтянул к себе. А у полковников — целое войско! Вот и стало Донскову до болятки обидно. Начал Павлова настропалять: давай, мол, отщепенца Духопельникова арестуем и суд наведём. Тот сгоряча и послал сотника с конвоем в Херсон. Да по дороге, дурачки, взяли к себе в машину одного есаула. Обо всём разболтали ему. Приехали в Херсон, расквартировались. А ночью всех арестовали! Тот есаул донёс. Баял лично Духопельников, что генерал Клейст приказал Донскова расстрелять, но не успели. Спас генерал Кайпер, которого уговорил Павлов вступиться за своего посланца! И пришлось Донскову ноги уносить...

— Ты зря скалишься, — нахмурился Павел Тихонович, доставая портсигар. — Ежели решился Павлов на такой поступок, значит, не было выхода. Твой атаман Белый не лучше Духопельникова.

Мощный сигнал электрозвонка позвал курсантов в учебные бараки. Огромная людская масса колыхнулась, растеклась на ручейки. Иванница, уговорившись о встрече двумя часами позже, побежал на стрельбище. Павел Тихонович направился к центру лагеря, щурясь от поднявшегося солнца. Становилось жарко. И душистей веяло хвоей, дышалось легко, как в детстве. А нагретые камни и песок плаца, утоптанный сотнями подошв наваксенных сапог, издавали какой-то неповторимый армейский запах. От железнодорожной станции донёсся сигнал паровоза, и вскоре долетел с ветром душок сажи, — вспомнились слова Штрикфельдта, что отсюда можно добраться паровозом до Александерплац, привокзальной площади столицы...

— С ознакомительным визитом? Милости прошу! — приветствовал есаула начальник школы генерал Благовещенский. На черте пятидесятилетия выглядел он вполне молодцевато, хотя в движениях улавливалась намеренная медлительность, присущая людям с чрезмерным чувством достоинства.

Они с первого взгляда не понравились друг другу. Перед поездкой Павел Тихонович ознакомился с биографией генерала. Оказалось, в Гражданскую войну этот потомственный дворянин переметнулся к красным, вступил в ВКП(б), дослужился до звания генерал-майора. Но, попав в немецкий плен, отрёкся от коммунистов, легко предал и во второй раз. И затаённая неприязнь к иуде, видимо, помешала Павлу найти верный тон в разговоре. Генерал отвечал на вопросы со снисходительностью старшего по званию.

— Мы отвергаем любые сепаратистские поползновения, — рокотал баритон бывшего начальника советского военноморского училища. — Да, отвергаем! Наша армия, РОА, должна быть монолитной, как гранит. Двести казаков — шестая часть штатного состава школы. Казачество — создание русского народа, его производное, если хотите... Ваши полки сражались за веру и царя, то есть за державу! И курсанты-казаки вольются в нашу армию. Мы согласны принять общее командование.

— Об этом вас никто не просит, — перебил Павел Тихонович, с вызовом глядя в водянистые глаза генерала. — Есть другое мнение. В частности, атамана Краснова. Это имя, надеюсь, вам знакомо?

— Разумеется. Краснов — архаика!

— Смотря для кого, — не согласился есаул, сдерживая волнение. — Для меня и тысяч казаков он — авторитет. А вы, Иван Алексеевич, если не ошибаюсь, из дворян. Хотя и были коммунистом... И вам сложно понять, что пути казачества и России разошлись именно в Гражданскую войну. Кстати, тогда мы были с вами врагами... Пусть красные рассеяли по миру моих братьев. Но полумиллионную казачью армию мы собрать в состоянии. И вместе с вермахтом отвоевать свою землю!

Генерал откинулся на спинку кресла, багроволицый, с нависшими на глаза седыми бровями, кривя узкие губы в усмешке:

— Наслышан, наслышан... Отдельное государство. Своё правительство, армия... Господин донской казак! Идёт мировая война, бьются титаны, а вы лелеете надежду на маленькое сказочное царство. Это же иллюзия! Мы — винтики гигантского механизма истории, вращаемся не сами по себе, а так, как угодно судьбе! Поэтому все должны собраться под знамя генерала Власова и свергнуть сталинский режим. А уж затем о национальных интересах думать...

— Перед главным управлением пропаганды я буду ходатайствовать о переводе казаков в дивизию Паннвица. По нашим убеждениям, казакам у вас делать нечего, — заключил Павел, вновь обретая спокойствие и понижая голос. — Мне необходимо побывать на занятиях, встретиться с уроженцами хуторов и станиц. Соблаговолите, господин Благовещенский, дать соответствующее распоряжение.

— После занятий — пожалуйста. А срывать учёбу не стану. И потом... Мы готовим пропагандистов для работы в лагерях военнопленных, для вербовки бойцов РОА. Использовать наших выпускников в качестве рубак нецелесообразно. Я против направления их в Милау. Категорически против! Впрочем, вы плохо меня понимаете... Вам покажут школу. Можете быть здесь хоть до вечера. Но попрошу, есаул, не разлагать курсантов бредовыми идеями о самостийности казачества!

— Слушаюсь, господин генерал, — встав, по уставу ответил Павел и улыбнулся, подумав, что верней было бы обратиться «товарищ генерал».

Инспектор управления пропаганды осмотрел жилые бараки, пообедал в столовой, побывал на занятиях (угодил к преподавателю Сафронову на урок «История большевизма», с кем схлестнулся Сюсюкин), побеседовал с курсантами. Напускной пафос и неведение царили в школе пропагандистов. Почему-то все они были убеждены, что Красная армия скоро будет разгромлена. «Вот где настоящие иллюзии, — с грустью вспомнил Павел Тихонович слова генерала. — Войне и конца не видно!»

В редакции школьной газеты «Доброволец», несмотря на то что был день, трое сотрудников резались за столом в преферанс. Оказавшийся среди них редактор, Георгий Эрастов, как и подобает грузинскому аристократу, учтиво побеседовал с гостем, не выпуская карт из рук.

Иванница ожидал у флагштока, на котором плескались два флага — нацистский и российский триколор. К машине шли вдоль плаца, на котором батальон курсантов занимался строевой подготовкой, выполняя приказы выхоленного командира в форме лётчика. Кубанец говорил о будущей службе в казачьем формировании, а Павел Тихонович негаданно вспомнил о поездке на родину, о погибшем брате...

Чугунная решётка ограды пряталась в лозах и цветах шпалерных роз, и лишь сквозь калитку просматривался двор с декоративными клумбами, лужайкой и небольшим палисадником, дорожка к каменному зданию с мансардой, перильце и ступени. Павел потряс шнур звонка, и к нему вышла средних лет фрау в накрахмаленном чепце и фартуке, внимательно выслушала гостя и неторопливо, покачивая бёдрами, повела к крыльцу...

Пётр Николаевич встретил есаула Шаганова в передней комнате с открытым окном, за которым посвистывали птицы, — и Павлу бросилась в глаза его высокая, сутулая фигура, дряблая кожа лица и предплечий, обвисшая на узких плечах отутюженная клетчатая сорочка. Щуря голубые подслеповатые глаза в глубоких складках век, Краснов сдержанным движением протянул свою тяжёлую ладонь, чётким глуховатым голосом произнёс:

— Ждал с нетерпением. Николай Александрович Химпель сообщил мне, что вы недавно вернулись с родины.

— Я был отозван, ваше превосходительство.

— Неважно! Главное, вы там побывали и видели собственными глазами то, что происходит. Извините, есаул, запамятовал ваше имя-отчество.

— Павел Тихонович.

— Пройдёмте в мой кабинет.

Хозяин повернул направо, к обитой жёлтым дерматином, толстой двери. В светлом писательском кабинете со стеллажами и полками, с большим письменным столом, на котором маячила зелёным абажуром лампа, и рядом со стопой книг лежали газеты, ощущалась творческая атмосфера. Открытая стена пестрела картой мира с отмеченными синим и красным карандашами стрелками вдоль линии Восточного фронта. Пётр Николаевич указал рукой на стул старинной венской работы.

— Прошу. И без лишних церемоний.

А сам опустился в высокое кресло, поднял голову, и Павел не без грусти отметил, что за минувшие годы Краснов сдал — сухощавей стала фигура, по-стариковски сузилось лицо с отверделым ртом и остро торчащими скулами. Но и от наблюдательного литератора не ускользнул цепкий взгляд гостя!

— Увы, не в мои лета вести лаву! Силы не беспредельны. Но сдаваться старости я не намерен! Так что, Павел Тихонович, рассказывайте. Вам приходилось видеться с Павловым?

— Да, неоднократно. Мы выезжали на фронт.

— Что же казаки? Надеюсь, не дрогнули?

— Время, Пётр Николаевич, будто назад повернуло! В феврале только за Новочеркасск билось около пяти тысяч донцов! Сотни атамана Павлова атаковали красную пехоту и опрокинули.

— Колоссально! Мы, казаки, иначе и не можем... — Краснов заволновался, взял со стола и прикрыл повлажневшие глаза пенсне. — Да, неистребимо у нас чувство борьбы и свободы... Значит, это правда. Мне докладывали, но вы-то сами оттуда. Воевали?

— Так точно. Удалось побывать в боях на Ставропольщине и в предгорьях вместе с терцами.

— Терцы — наши кровные братья. И это хорошо, что донцы, терцы и кубанцы вместе. Вот только Глазков со своим Казачьим национально-освободительным движением смуту вносит. Крайний национализм нам так же вреден, как любому другому народу. Вы не казакиец?

— Был им. Теперь окончательно перебрался из Праги в Берлин. И считаю вас, ваше превосходительство, лидером всего казачества!

— Спасибо, что помните старые заслуги. Но душа тревожится о сегодняшнем дне. Много беженцев? Как относятся к ним немцы? Что Сюсюкин? Он был у меня в прошлом году.

Почти час длилась беседа. И к удивлению Павла, престарелый герой Белого движения отлично ориентировался в оперативной ситуации на Восточном фронте, с полуслова понимал всё, что касалось положения казачества. В оживлении он то хмурился, то улыбался в свои седые щетинистые усы, возражал и переспрашивал, комментировал и приводил примеры из истории.

— Что ж, и во времена оны приходилось нам союзничать с чужеземцами. Взять хотя бы поддержку Лжедмитрия в Смутное время. Годунов собирался лишить казаков прав. А лжецаревич сулил все блага земные! Но выяснилось, что он — ставленник польских магнатов и иезуитов, и донцы ретировались. Пошли к Минину, Скопину и Пожарскому. Помогли очистить Москву от папских прислужников. Впрочем, атаман Заруцкий увёз Марину Мнишек в Астрахань. Бес попутал влюбиться! Казаки всегда поступали по вере и во имя вольницы. Если Гитлеру удастся очистить наш край от большевиков, появится возможность воссоздать казачье государство. И мы действуем вполне оправданно. Жаль, что руководство рейха не может определить свою позицию. Пока она весьма зыбка. Непонятна. А я привык к ясности и точности. Поэтому и не суюсь со своими предложениями. Хотя с доктором Химпелем изредка встречаюсь. Он ведь тоже петербуржец! И по воспитанию, и по духу... Он хорошо говорил о вас. Только вот зачем вы в Ростове хулили фюрера, а в Дабендорфе дерзили Благовещенскому? Немцы не любят откровенности. У них — другой замес. Поэтому, Павел Тихонович, будьте осмотрительней. Нам ещё предстоит вернуться домой, на Дон. Почему-то моё стариковское сердце на это надеется...

Лидия Фёдоровна, супруга генерала, некогда первая красавица Петербурга, — старушка с лучистыми морщинками и живыми глазами — угощала гостя вишнёвым вареньем и ватрушками собственного рецепта. Павел Тихонович знал, что она немка по происхождению, но внешне больше походила на хлебосольную русскую дворянку. С мягкими манерами и обстоятельной речью, присущими интеллигентам бывшей имперской столицы, хозяйка очаровала Павла непринуждённым обаянием. Заинтересованно слушал он избранницу генерала, разделившую судьбу, славу, изгнание знаменитого мужа. И всё же не покидала скованность: понимал Павел, что слишком велика дистанция между ним и хозяином, одним из вершителей истории.

Пора уже пора было уходить, а Павел не мог обороть себя, расслабленно сидел, то слушая хозяйку, то украдкой глядя на Петра Николаевича, прихлёбывающего из чашки, на его руку, — жилистую, натруженную, жёсткую, и обрывисто мелькало в памяти, что она некогда рубала шашкой и сжимала войсковой пернач[49], и крестилась, и романы кропала, и подписывала фронтовые приказы, спасая или обрекая на гибель...

Расставаясь, хозяин проводил есаула до двери, пожелал удачи. И вдруг, растрогавшись, зашаркал обратно в кабинет, прихватил небольшую книжку очерков «Картины былого Тихого Дона».

— Примите! Подписал вам на доброе знакомство, — с нажимом произнёс Краснов и откланялся, слыша продолжительную трель телефона.

Павел Тихонович вспомнил о подаренной книге только на третий день, вернувшись из Восточного министерства, куда вновь был приглашён доктором Химпелем. Похоже, немцы всерьёз решили задружить с казаками. Недаром ему предложили выехать во Францию для работы в штабе Добровольческих туземных войск. Поручили также вербовку казаков для дивизии фон Паннвица.

На внутренней стороне картонной обложки было написано: «Тихону Павловичу — донскому есаулу — в знак уважения. Краснов». Видно, стала старика подводить память...