Брезжило в памяти светлое воспоминание: вдвоём с мамой приехали они на поезде в Пятигорск, где временно служил отец. Запомнились Фаине, семилетней девчушке, громадины гор, достающих до неба, множество цветников, толпы гуляющих, необыкновенно красивые наряды тётенек, говоривших доброжелательно и весело. Вода, которой лечились курортники, ей ужасно не понравилась. Поэтому и слово «курортники», услышанное от мамы, представлялось каким-то колючим. Ещё осталось в памяти, как на обратном пути, на вокзале в Невинномысской, впервые лакомилась обрезками медовых сот, источающих аромат разнотравья, а в широкой бороде продавца, запутавшись, жужжала пчела...

На этот раз Фаина добиралась до Пятигорска в кабине полуторки, везущей подарки ставропольских швейников — простыни и пижамы. Доехали за день. У подножия Машука, где размещался в двухэтажных зданиях бывшего санатория эвакогоспиталь, вовсю цвели абрикосы и алыча и было не по-апрельски жарко. С чемоданчиком в руке вошла Фаина в приёмную начальника госпиталя. Подуставшая к вечеру секретарша, томная дама с золотыми серьгами, расспросив, отослала культсотрудницу к замполиту Перепеченову. Кабинет капитана находился по соседству. Фаина постучала в дверь, за которой слышался приглушённый разговор.

— Войдите! — раздражённо отозвался баритон.

В небольшой комнате, высвеченной лучами, скучал, откинувшись на спинку кресла, брюнет в лётчицком кителе. Напротив его стола, на краешке дивана, сидела, нервно комкая в руке кружевной платочек, стройная медичка в подсинённом халатике. Не скрывая досады на своём припудренном лице, она отвела глаза, блеснувшие слезами, к окну и сделала вид, что следит за перепархивающими по ветке кизила синицами.

Капитан, по всему, был большим ценителем женщин. Узнав, что Фаина командирована в подшефный госпиталь крайкомом комсомола для организации досуга пациентов, растаял в улыбке:

— Как своевременно! У нас дело с отдыхом явно хромает. Скука и однообразное, понимаете, течение лечебного процесса. А надо ковать кадры для фронта! Люди после тяжёлых ранений, операций. Им чего хочется? Отдыха, музыки. Потанцевать с красивой девушкой. Жизнь есть жизнь... э-э...

— Фаина Станиславовна.

— Прекрасное имя-отчество! Да, Фаиночка, людей нужно воодушевлять.

— Мне выйти или остаться? — вдруг порывисто встала медичка, поворачивая голову к замполиту.

— Разумеется, вы свободны, — ответил тот подчёркнуто официальным тоном.

— Я зайду к вам позже, — обернулась у двери полногрудая блондинка, медля и пряча под чепчик выбившуюся прядь.

— Я занят!

— Вы же освободитесь, надеюсь...

— Нина Андреевна, не заставляйте повышать голос, — насмешливо бросил капитан, подморгнув Фаине, как бы ища дружеского понимания.

— Прошу извинения, Игорь Анатольевич, — с напускной вежливостью выпалила уходящая и громко захлопнула дверь.

Красавец замполит пожал плечами.

— Как говорится, шерше ля фам. Наша главная медсестра. Всего лишь. Но с большими претензиями... Уверен, что у вас другой характер.

— Почему? — не без иронии спросила Фаина.

— По взгляду видно. Знаете, Фаиночка, есть такая наука — фи... физиогномика. По чертам лица определяется характер человека, его умственные способности и так далее. Я, знаете ли, хлебнул войны. Был политруком в эскадрилье, провожал героев в полёты... Но не будем об этом! А вы, Фаиночка, сохранили утончённость... э-э... нежный облик.

— Какой вы провидец, товарищ капитан, — съязвила Фаина. — Комплиментщик! Так вот... Сначала я занималась подпольной работой. В городе. А затем находилась в сельской местности с партизанской группой. И не провожала героев в полёты, а выполняла задания. Награждена медалью «За боевые заслуги».

— Интересно!

— Товарищ капитан, к путёвке приложена моя характеристика. А сейчас, если можно, поселите меня и решите вопрос с питанием.

— Увы, все койки заполнены. Но для вас... Найдём! Беру под личное покровительство, так сказать... И вообще, отношусь к культуре положительно! Поэтому не хочу командовать вами, а, наоборот, буду всегда рад посоветоваться. В нашем деле что главное? Совместные усилия, контакт. Зажигает тот, кто сам горит!

В сопровождении политрука за неполный час Фаина успела закусить в столовой, оформить документы у кадровика, осмотреть будущее «поле боя», как выразился капитан, — клуб, библиотеку, бильярдную — и отнести свои пожитки в отведённую ей комнатушку.

В этот вечер, согласно графику, в госпитале были танцы. Почти летняя теплынь, едва скрылось солнце, сменилась влажной прохладой. От клумб несло ароматом гиацинтов. Танцплощадка, пятачок цементированного двора, слабо освещалась электрической лампочкой. Фаина, увидев офицеров в мундирах, группу выздоравливающих в отутюженных пижамах, отдельно — стайку городских девушек и куротниц, замедлила шаг, ощутив лёгкое волнение. Под пристальными взглядами мужчин прошла к пареньку-баянисту.

— Заведующая клубом Фаина Гулимовская.

— Виталик, — зыркнул смущённый музыкант.

— Хотелось бы узнать репертуар.

— Что просят, то играю.

— Где учился? С нотной грамотой знаком?

— Два года трубил в духовом оркестре.

— А почему такой кислый? Веселей будь! С чего обычно начинаешь?

— Танго «Осень».

— Не пойдёт! Марш из комедии «Весёлые ребята» знаешь?

— Подберу.

— Начнём с него. Среди пациентов есть поющие?

— Один туркмен надоел романсами.

— Наша задача вовлечь в самодеятельность как можно больше пациентов. До скольки танцы?

— До девяти. Всего час.

— Приготовься.

Фаина, в вишнёвом шерстяном платье с белым воротничком, в белых же туфельках, которыми была премирована ко Дню Красной армии, тряхнув головой, энергично объявила:

— Уважаемые товарищи красноармейцы! Разрешите приветствовать вас и познакомиться. Я приступила к обязанностям заведующей клубом. Прошу записываться в кружки: музыкальный, драматический...

— А вы замужем? — при первой же заминке спросил стоящий вблизи щеголеватый майор.

По танцплощадке пронёсся весёлый гул.

— А как звать? — выкрикнул кто-то из задних рядов.

— Меня зовут Фаиной Станиславовной. Я не люблю фамильярностей и чрезмерного любопытства. Давайте уважать друг друга, — делая шаг вперёд, потребовала Фаина. — Для начала споем песню, поднимающую настроение!

Виталик плохо владел баяном, но растягивал мехи изо всех сил, и публика мало-помалу затянула вслед за Фаиной марш Дунаевского, а закончила его таким жизнерадостным хоровым раскатом, что в окна стали выглядывать пациенты и сотрудники. Госпитальные повесы наперебой приглашали Фаину танцевать, назначали свидания. Особенно приударяли двое: лысоватый казачий майор в штанах с лампасами, балагур с железными руками, тяжело охватывающими талию, и курносый весельчак танкист Костя, отмеченный шрамом на щеке.

Под конец явился и замполит.

— Прошу впредь не забывать, что вы, уважаемая, на рабочем месте, — ревниво заметил Перепеченов, когда отвергнутые ухажёры разбрелись после танцев по своим палатам, а счастливцы уединились с подругами.

— Вы же сами говорили, что люди отвыкли от мирной жизни. Что им хочется потанцевать, отвлечься...

— Да! А у вас другая задача, комсомолка Гулимовская! Не развлекать лично, а отдых организовать! И потом... В госпитале далеко не здоровые красноармейцы. Им нужен покой. А вы устроили коллективное пение! Навредили лечебному процессу! Одно дело танцы под баян, другое — дикий хор мужиков.

— Вы не кричите, товарищ капитан, я не глухая, — попросила Фаина, ёжась от ветерка. — Зато я со многими познакомилась и набрала участников драмкружка.

Круговорот госпитальной жизни, амурные приключения так захватили Фаину, так увлекли, что она путалась в числах, живя текущим днём, не строила никаких дальних планов.

С ума сводил пятигорский май: в густой кипени садиков и подгорного леса, с зелёным сквозящим дымом кустарников, заволакивающим склоны Машука вплоть до гололобой вершины; с буровато-синими скалами пятиглавого Бештау вдалеке, также убранного зеленью и белоцветьем дикого леса у подошвы; с щебетаньем птиц и влекущей, распахнуто-просветлённой панорамой Кавказского хребта, сверкающего пиками ледников. Особенно волновал этот великий горный простор утрами, когда тесная цепь исполинов, теряясь на горизонте, вставала в боковом освещении, а справа, из сизовато-голубой дымки выплывал чудесный двухпарусник — Эльбрус, ярко сияя серебром озарённых снегов.

Первое впечатление Фаины оказалось верным: замполит, как и подобает волоките, не лез напролом, а чередовал дни командирской строгости с вечерами задушевных признаний. «Мне, конечно, лестно слышать ваши тёплые слова, — непреклонно прерывала Фаина капитана. — Но мы с вами, Игорь Анатольевич, должны служить образцом поведения. Верно? Вы — замполит госпиталя. А я — член крайкома комсомола. Притом вы женаты. Вас ждут дома». — «При чём здесь это... И наша принадлежность к политическим организациям не помеха в отношениях. Мы молоды, жаждем жизни. Почему не хотите, чтобы я пришёл к вам? Я достал бутылку настоящего ахашени!» — «Давайте не забывать, что идёт война. Вы читаете произведения товарища Сталина?» — «По возможности читаю. Вы ведёте себя некрасиво, Фаина!» Оставаясь одна и вспоминая подобные разговоры, Фаина смеялась от души, ей нравилось дурачить привязчивого донжуана.

Зато Нина Андреевна, с которой столкнулась в первый день приезда, отставная подруга капитана, невзлюбила Фаину с упорством истерички, у которой похитили последнюю страсть. И под всякими предлогами, даже после работы, занимала медсестёр и санитарок, срывая репетиции. Фаина не упускала случая схватиться с недоброжелательницей на планёрках, доказывая необходимость привлечения в кружки сотрудниц. Но начальник госпиталя, желчный скрытный увалень, ночи напролёт игравший с богатыми курортниками в преферанс, отмахивался. Вслед за своим замполитом твердил, что «главное — ковать для фронта здоровые кадры».

Между тем клубная работа, полная мелких и больших забот, обязанностей и проблем, постепенно теряла новизну и первоначальную привлекательность. Поднадоели и поклонники, с которыми Фаина неукоснительно держалась на дистанции. Курносый танкист Костя подносил то охапки сирени, то букетик лесных ландышей. Пётр Петрович, казак, угощал шоколадками и настойчиво заманивал девушку «на бугор» погулять; военврач Анисимов, сутулый верзила в очках, с открытой детской улыбкой, посвящал ей стишки; туркмен Махмуд донимал жутким, гортанным пением романса «Я встретил вас...»; полковник Двоскин, холодный эстет, приноровился обольщать Фаину пикантными историями из жизни знаменитых людей, не стесняясь интимных подробностей, и не уставал повторять, что истинное наслаждение девушка может испытать только с опытным мужчиной...

И всё же на душе было светло, жилось безоглядно, и только ночами врывалась в сны боль пережитого: то попадала в немецкое окружение и грозила неизбежная гибель, то куда-то исчезал Яков и она искала его на поле боя, в ужасе убегая от взрывов, то горел дом Шагановых и с печальными глазами взирала на него Лидия... Просыпаясь с колотящимся сердцем, Фаина не сразу осознавала, что ничего не грозит: она — в мирном городе, и голос соловья под горой, в зарослях сирени, сулит добрый рассвет...

На одном из танцевальных вечеров Фаина случайно поймала взгляд недавно прибышего пациента, высоколобого мужчины средних лет, — и точно разряд ударил, прошёл по всему телу! Попыталась отвлечься, но душа неподвластно сжалась, предчувствуя что-то. Избегая смотреть в ту сторону, где сидел незнакомец, Фаина абсолютно точно знала, что и он по-прежнему не спускает с неё сосредоточенно-заинтересованных глаз. Вблизи они оказались зелёными, редкой притягательной силы.

— Позвольте пригласить, — подойдя, улыбнулся кавалер (Фаина оценила его дорогой костюм, сорочку и со вкусом подобранный галстук). — Или вы заняты?

— Нет, я просто на рабочем месте, — вздохнула Фаина, справившись с неожиданным волнением.

— Но вообще-то вы танцуете? — оживился мужчина. — Может, в качестве исключения?

— Извините, не положено, — объяснила Фаина, исподволь подумав, что с такой властной непринуждённостью может держаться лишь человек, не привыкший, чтобы ему отказывали.

— Не сочтите за блажь, но... Я хотел бы потанцевать именно с вами. Если не здесь, то в другом месте. Ресторан открыт допоздна.

— Не знаю. Я не одета как надо... — смешалась Фаина, хотя на ней было лучшее белое платье, купленное на вещевом рынке.

— Вы выглядите необыкновенно эффектно! Поверьте... — глубоким голосом признался навязчивый ухажёр и прибавил: — Буду ждать до тех пор, пока освободитесь!

В паузах между танцами декламировали стихи Симонова, Исаковского, Щипачева — любовную лирику. И Фаина привычно суфлировала молоденьким медсёстрам и старшеклассницам. Неожиданно явился, почти прибежал Перепеченов с беспокойной гримасой на пунцовом лице.

— К вам подходил Сысоев. Мне сообщили...

— А кто это? — удивилась Фаина.

— Да вон же! У двери. В светлом костюме... — скосив глаза, прошептал замполит. — Он из Кремля! Делал какие-то замечания?

— Приглашал танцевать, но вы же не разрешаете.

— Я такого не говорил! Сейчас же пойдите и пригласите его, — рассерженно приказал капитан. — Быс-стрее...

— А уж это — моё личное дело! — заупрямилась вдруг Фаина. — И прошу не вмешиваться!

Капитан виновато осклабился и тут же исчез от греха подальше.

...После второго фужера шампанского, сладко захмелев и чувствуя свою возрастающую власть над мужчиной, Фаина не без сомнения спросила:

— Вы правда из Москвы? И большой начальник?

— Ну, это преувеличение. Хотя телефон с гербом есть.

— А мне не приходилось бывать в столице. Мечтаю погулять по Красной площади! Услышать Лемешева, увидеть балет Большого театра... Что я несу? Не обращайте внимания, Роман Ильич! Но мне ужасно весело!

— Через два дня я могу вас взять с собой. В ЦК комсомола у меня связи. Устрою.

— Так сразу?

— Да! Как подобает мужчине, — твёрдо ответил Сысоев на ироничный вопрос Фаины.

— А почему бы и нет? Люблю риск... А теперь давайте танцевать! Вы же меня пригласили в ресторан, чтобы танцевать... Послушайте, вам нравятся оперетты? Раньше терпеть не могла! А сейчас мелодии сами лезут в голову... Вы меня не слушайте... Такое редко бывает... А в Москву меня никто не отпустит. Или вы — волшебник?

Роман Ильич, не отводя мерцающих глаз, молча пригубил вина и улыбнулся:

— Иногда бываю!

На открытой веранде кружились пары. Среди посетителей преобладали офицеры и принаряженные дамы, курортницы. Трио музыкантов — пианист, барабанщик и контрабасист — играли репертуар Козина, аккомпанировали немолодой певице с коршунячьим носом и огромными чёрными глазами, ошеломляющей публику низкими, почти баритонными нотами. У Фаины путались мысли, и временами она пугливо озиралась, как бы убеждаясь, что всё это происходит на самом деле, а не во сне. Роман Ильич отменно водил её в танце, предупреждая малейшие движения. И необъяснимое желание быть покорной его рукам, ласковым и влекущим, возникло исподволь...