На редкость свободно, без единого выстрела завернул в Ключевской средь бела дня разъезд казаков-селивановцев. На майдане разведчики спешились, в крайнем дворе разжились ведром, и пока одни поили лошадей, другие расспрашивали, когда ушли немцы и в каком направлении, есть ли в хуторе полицаи. И без промедления, с благодарностью приняв от собравшихся хуторянок харчишки, ускакали вдогон отступившему врагу.

Радостная весть пронеслась по хутору! Прокопий Колядов, дед Корней, Веретельников, Горловцев поспешили к казачьей управе. Первым делом сбили вывеску, а подоспевший писарь Калюжный отомкнул дверь. Активисты тут же выбрали своим руководителем Колядова и, вооружившись топорами и кинжалами, точно в княжеские времена, пошли по дворам предателей Родины. Не минули и Шагановых. Лидия хмуро, с неприятным удивлением выслушивала злоумышленные вопросы Прокопия, ответы на которые он знал не хуже её самой.

— Ты, Лидия Никитична, отвечай, пожалуйста, не торопясь, — просил Калюжный, писавший карандашом в блокноте. — Так положено для протокола.

На другой день к Лидии пожаловали подруги: Таисия, Варя Лущилина, Баталина Антонина и тётка Матрёна. Торбиха не бывала у Шагановых со дня похорон Степана Тихоновича и, увидев обедневшее убранство комнат, завздыхала. Таисия прицыкнула на неё и озабоченно спросила:

— Будем сгонять коров на ферму или повременим?

— Торопиться незачем, — рассудила Лидия. — Они при нас. Установится порядок — прикажут.

— Наезжала нонче с утреца кума из Пронской, — уставясь на Лидию, зачастила тётка Матрёна. — Ходют милиционеры с военными по дворам, предателей выявляют. И требуют всё колхозное возвертать.

— Вернём, — бросила Лидия и повернулась к ойкнувшей Антонине, опустившей руку на свой выпуклый живот.

— Ворочается? — догадалась Варя, открывая в улыбке подковку зубов.

— Должно, танцором будет.

— А я приглядываюсь, Лида, чи ты тожеть в тягостях? — полюбопытствовала Торбиха.

— А тебе зачем знать? — резко оборвала хозяйка.

— По-бабьи спросила. Че ты злуешь? Оно-то рожать можно, когда пригляд и помочь есть. У Тоси и мать, и отец ишо на ногах. А тебе — колгота. Одна-одинёшенька. Живёшь — не с кем покалякать, помрёшь — некому поплакать.

— У меня Яков, Федя, родня. Не пропаду!

— Ты лучше расскажи, тётка Матрёна, как тебя немцы фотографировали, — попросила Таисия, доставая из кармана зипунки[44] полную горсть тыквенных семечек и высыпая их на стол.

— Вы дюже языками не метите, — насупилась Торбиха, вздёргивая на плечи свою шерстяную кацавейку. — Коды проходили фрицы через хутор, к мине на постой определились. Двое из казаков, а третий — немчуган. Пожрали и завалились дрыхнуть. А кони на привязи, во дворе. Я у вас, Варя, по-суседски переночевала. Утром прихожу. Они глаза продрали, об жизни гутарят. Всех по матушке кроют, особливо Гитлера с... вождём нашим дорогим Сталиным. Я на них кричать: «Как смеете Иосифа Виссарионовича поминать? С Гитлерюкой проклятым равнять?» Они блымкают глазами, и энтот самый немчуган достаёт пистолет — и угрожать!

— Не выдумывай, — остановила балаболку Таисия. — Рассказывай правду.

— Чес-стное слово! Не брешу... Опосля подъезжает на большой машине ишо мордатый немец, какой в газете...

— Корреспондент, что ли, — подсказала Варя.

— В аккурат он! Слоняется по хате, по двору. Встрамил глазюки, и всё! «Ой, — думаю, — голодный мужик. Надо удирать, а то на старости лет ссильничает, позора не оберёшься». Вон Тонечку, Варину сестру, сказнили румыняки!

— Душа болит болем — не могу, — заволновалась Таисия, качая головой. — Иной раз приснится дорогая кумушка, так ясно, как живая.

— Царство ей небесное! Все там будем, — вздохнула Торбиха и, взяв щепотку семечек, помолчала, скорбно стянув губы. — И только я вознамерилась в калитку рыпнуться, как энтот самый из газеты требует с недоговором: надобно пропечатать фотокарточку донской казачки. Ты, дескать, обличьем подходишь по всем статьям. «Ни боже мой! — отказываюсь. — Завтра вас ищи-свищи, а наши придут, увидют в газетке моё физиономие — в лагеря сошлют!» Доказывает, мол, газета германская и доступу к ней нет. «Я тебе, матка, — уговаривает, — выдам две банки концервов и шоколаду. Соглашайся, прославишь и себя, и Тихий Дон в разных странах».

— Да послала бы подальше! — выкрикнула Лидия.

— Боязнь одолела. «Ну, давай, мол. Щёлкай». Он, холера, обращается к немцу-коннику, а тот лыбится и зачинает раздеваться. «Ну, — думаю, — пропала! Будут амором сильничать!» И к двери! А мурлан загородил дорогу и успокаивает: «Не боись. Мы тебя обмундируем. Чтоб была воинственной!»

— Ох вляпалась! — крутнула головой Антонина.

— Влезла я абы-абы в галифе, гимнастёрку дают. Опосля того — сапоги и ремень. Кубанку позычили и саблю. В обчем, спуталась не хуже атамана. Вывели на крыльцо. Мурлан аппаратом прицелялся-прицелялся и требует на коняку залезать.

А я кобыл смалочку боюсь! Молю пощадить — не слухаются. Втроём закинули в седло, дали поводок. А коняка на дыбки! «Упаду, — думаю, — косточек не соберут». А мурлан бегает, щёлкает. Сжалился казак усатенький, осадил кобылу. Сполозила я наземь. Разделась. А немчуган заверяет: «Так и в газетке пропишу под фотокарточкой: «Лихая казачка Мотя защищает Дон». А концервы, морд оплюй, зажилил.

Женщины заулыбались. Варя откинулась назад и захохотала:

— Ой, представила тебя, тётка Матрёна, в штанах!

— И верно, стыдобище, — согласилась рассказчица. — Была б я цыбатая[45] — ишо так-сяк, а тута... Коровяка в галифе. Надо было больной прикинуться...

Заливистый лай Жульки призвал Лидию к окну. Двое военных в форменных шапках, с тёмно-синими петлицами на воротниках шинелей, с кобурами на поясах, шли по двору вслед за Прокопием Колядовым. Сердце дрогнуло! Подруги, увидев незнакомцев, догадались, как и Лидия, что пожаловали они неспроста. Тётка Матрёна, побледнев, мигом подскочила с лавки, вместе с ней засобирались домой Антонина и Варя. Лишь Таисия сохраняла спокойствие.

Пришедшие без стука завалили в горницу. Прокопий, сдвинув рыжие брови, ткнул рукой:

— Вот это и есть Шаганова Лидия, — и повелительно бросил: — Прошу очистить помещение! Товарищи офицеры при исполнении обязанностей.

— А я соседка. Могу остаться? — изогнув бровь, не без кокетства спросила Таисия.

— Когда понадобитесь, гражданки, вызовем, — небрежно ответил приземистый лейтенант, стоящий рядом с Прокопием. — До свиданья!

Жар окатил Лидию с головы до ног. Она проводила взглядом помрачневших, сочувственно вздыхающих подруг, без суеты предложила:

— Садитесь. В ногах правды нет.

Высокий и худой, как сенина, молоденький офицер глянул исподлобья и поправил:

— Не садитесь, а присаживайтесь. Разницу надо понимать.

Лидия опустилась на край кровати, сцепила ладони на коленях. Чекисты зашныряли глазами по стенам, увидели в рамочке портрет Степана Тихоновича. Офицерик обернулся к Прокопию:

— Это кто?

— Самый предатель Родины.

— Снять! Другие снимки ещё имеются? — повышая голос, обратился он теперь к хозяйке.

— Осталась только эта, — не отводя взгляда, ответила Лидия.

Коренастый перекинул через голову ремешок полевой сумки, положил её на стол, медленно расстегнул пуговицы шинели. Но снимать не стал, придвинул табурет и сел за стол одетым. Сдёрнул шапку и приткнул на сундук, пригладил двумя руками зачёсанные назад смоляные волосы. Наблюдая, как напарник убирает пожелтевший фотопортрет в большой трофейный портфель, приказал:

— Начинайте обыск. А мы потолкуем. И не мешать!

Оставшись наедине с хозяйкой, лейтенант закурил папиросу. Дружески спросил:

— Одна живёшь?

— С сынишкой.

— Играет?

— С друзьями на речку пошёл. Щук острогой колют.

Энкавэдист, зажав в уголке рта папиросу, вынул из сумки толстую тетрадь и двухсторонний красно-синий карандаш. Потом покопался, достал и перочинный ножичек, стал на столешнице затачивать грифельные кончики. Он был очень симпатичен, этот случайный гость, — смуглокож, глазаст, чернобров, и, безусловно, нравился женщинам. И зная об этом, вовсе не спешил, держался с молодой хуторянкой раскрепощённо, наслаждаясь своей властью.

— А где же муж? — подняв голову, вдруг поинтересовался красавец.

— Точно не знаю. Наверно, у партизан. Он ушёл к ним в конце ноября.

— Ой, Лидия, сочиняешь, — лукаво упрекнул энкавэдист.

И эта ухмылочка мигом отрезвила — прикидывается участливым, ищет доверия.

— Я говорю правду.

— Лжёшь. Я же по глазам твоим вижу, — нахмурился офицер, бросив окурок в чугунок с геранью, стоящий на подоконнике. — Твой муженёк дезертировал из Красной армии. Помогал отцу-старосте. А потом вступил в казачью сотню. Сейчас у фашистов.

Чёрные глаза лейтенанта расширились, загорелись ненавистью.

— Он ещё хуже, чем его папаша-мерзавец. Он, лампасник, убивает наших бойцов!

— Не верю. Яков у партизан.

— Предупреждаю в первый и последний раз, — отчеканил энкавэдист. — Привлеку к уголовной ответственности за ложные показания. Отвечать быстро и точно. Какие поручения староста давал лично тебе?

— Выгребать у коровы навоз. Наносить вёдрами воды...

— Ты! Сучка! Ещё раз состришь — застрелю на месте! — в полную грудь крикнул следователь, кося бешеными глазами. — Я — оперуполномоченный НКВД Особой комендатуры фронта. И при необходимости имею полномочия применять оружие.

— Я вам отвечала без умысла.

— Не прикидывайся дурочкой! Ты понимаешь, о чём речь. Что тебе известно о немецкой агентуре?

— Ничего.

— Напомню. Незадолго до отступления оккупантов к вам приезжал связной. По приказу немецкой разведки твои родственники сбежали, а тебе поручено вести наблюдение за передвижением наших войск и заниматься вредительством. Кто входит в твою группу?

— У меня нет группы.

— Ну вот. Становишься сговорчивей. Значит, действуешь одна?

— Я не понимаю, чего вы от меня добиваетесь? — рассудительно произнесла Лидия. — Никто никаких заданий мне не давал. Я, как все, работала на уборке хлеба, доила коров.

— Напомню. При отступлении наших войск, в августе прошлого года, по приказу районного комитета обороны подлежало уничтожению поголовье крупного рогатого скота, которое не смогли эвакуировать. Ты спровоцировала саботаж. Тобой организовано неповиновение офицеру НКВД, что не позволило выполнить приказ. У меня протокол допроса свидетелей. Ты сохранила колхозное стадо, чтобы наладить снабжение молоком гитлеровской армии.

— Мой свёкор, староста, занизил число коров. Мы всего один раз сдали масло.

— Какие инструкции, повторяю, получили от немцев ты и твои родственники?

— Я ненавижу немцев. И мои родственники их ненавидят. А свёкра выбрали, упросили быть старостой. И он относился к ним как к врагам. Как мог, защищал хуторян.

— Молчать! Отвечать только на вопросы. Где скрываются отец и жена старосты?

— Они уехали дней пять назад с обозом.

— В каком месте спрятано тобой или старостой оружие?

— Я не видела у него оружия. Хотя нет... Был пистолет. Его забрал Шевякин.

— Ты — ЧСИР. Член семьи изменника Родины. Знаешь, чем это грозит? От расстрела до пожизненного заключения. Как кому повезёт! Чистосердечное признание может несколько смягчить вину. Даю последний шанс.

— Мне не в чем сознаваться, — твёрдо ответила Лидия, с ужасом начиная понимать, что с этого часа её прежней жизни пришёл конец, и вплотную придвинулось великое горе-испытание, о котором она даже предположить не могла.

Размеренно тикали ходики на стене. Густо задымлённая комната казалось чужой. Наклонённое лицо энкавэдиста сосредоточенно окаменело. Он торопливо гонял карандаш по листам, метил их синей вязью слов, иногда подчёркивая фразы красным цветом. В чугунке жёлтыми червями извивались окурки. Лидию тошнило — беременность протекала тяжело. Но этот допрос вытянул столько сил, что она не могла шевельнуться. Лихорадочно проносились мысли: у кого оставить сына, кто будет приглядывать за хатой, возьмёт к себе колхозную Вишню, собачонку...

— Прочти и распишись.

Лидия заставила себя встать, — взгляд женолюбца оценивающе скользнул по ней. Взяла дрожащей рукой тетрадные листки.

— Не стой пнём. Вот же табурет, — по-хозяйски распорядился лейтенант, светлея лицом.

Лидия стала вчитываться в протокол допроса и вдруг ощутила, как по телу пробежали мурашки, сковал душу озноб, — с такой леденящей заострённостью и целенаправленностью были построены вопросы и подробные ответы, что не оставалось и малейшего сомнения в её враждебном отношении к советской власти, Красной армии и пособничестве фашистам.

— Ловко состряпано, — сверху вниз глянула Лидия, кладя листки на стол. — Такого я не говорила.

— Подписывай! Иначе изолирую — и просидишь до утра в подвале.

— Не стану. Я позора не приму! — задрожав подбородком, громко проговорила Лидия и вышла в зал. Припав спиной к тёплым изразцам печи, беззвучно заплакала. Такой одинокой и несчастной она ещё никогда не была!

Несколько минут лейтенант сидел молча, чего-то ждал. Затем, громыхнув табуретом, поднялся.

— А теперь слушай, гражданка Шаганова, и запоминай! — грозно окликнул оперуполномоченный из горницы. — Так и быть, повременю. Даю сутки на сборы. Ты — красивая женщина. А придётся носить арестантскую робу, вкалывать до кровяных мозолей и спать на гниднике. Такова расплата за предательство родственника! Не скрою, я хотел бы помочь... Но и ты меня должна понять... Я здоровый и молодой мужик! В хуторе буду два дня. Люблю, когда красивая, как ты, женщина угощает вином и стелет постель...

Он помедлил, со скрипом натянул кожаные перчатки. И, звякнув щеколдой, решительно вышел. Сквозь заливистый лай Жульки едва улавливался разговор офицеров, сошедшихся на базу. Чуть погодя они остановились на анбончике, и Лидия услышала приглушённый голос лейтенанта:

— А ещё? Более существенное?

— Царский орден. Георгиевский крест, на чёрно-жёлтой колодке. Приобщил к делу.

— Чей орден?

— Это — деда Тишки, его отца, — подсказал Прокопий.

— Тебя не спрашивают! — оборвал худосочный офицерик. — Иди лучше коли дрова и топи баньку.

— Есть! Я живочко устрою, в таких делах — мастак! — уверил угодливый Прокопий и — по двору к калитке. Вскоре ушли и энкавэдисты. И странно пусто стало на подворье и в хате, точно после похорон. Пусто и страшно.

Лидия, задыхаясь от табачного тумана, распахнула двери, выбежала на крыльцо. И долго простояла на верхней ступеньке, проветривая комнаты, жадно вдыхая морозную свежесть и запах молодого снега, слетающего с небес мелкими терновыми лепестками...