23 января в Сальской степи части 28-й армии Южного фронта сомкнулись с конниками группы Кириченко Закавказского фронта, наступающими в одном — ростовском — направлении. В тот же день войска Черноморской группы, сломив сопротивление врага, расширили свой плацдарм южнее Краснодара. Ставка Верховного главнокомандования развела эти силы, воссоздав Северо-Кавказский фронт, включив в него 9-ю, 37-ю, 58-ю общевойсковые армии, 4-ю воздушную армию, 4-й и 5-й гвардейские казачьи корпуса.

Казаки-конники, разгромив узел немецкой обороны у станицы Егорлыкской, преследовали противника, находясь в боевом соприкосновении с формированиями его 1-й танковой армии, переподчинёнными группе армий «Дон», с 3-й танковой, отдельной пехотной, 444-й и 454-й охранными дивизиями. Основательно потрёпанные донские дивизии нуждались в срочном пополнении. Отчасти это и решило судьбу Якова Шаганова. Врачи военкомиссии уступили его просьбе и с заключением «условно годен» благословили в селивановский корпус. Шаганов в звании рядового был зачислен в штат 37-го полка. Определили временно коноводом. Мало-помалу к нему силы возвращались. Забот с лошадьми было столько, что думать о нездоровье было некогда. Но крепко запомнился придирчивый допрос особиста: где служил, почему оказался в партизанском отряде и в медсанбате.

На провесне, в начале февраля, только ночью держались морозцы. А днями было солнечно. Дороги до полудня звенели под копытами и тачанками, под колёсами орудий. Потом раскисали, тормозили продвижение донцов. До самого края степи, до Придонья, немцы не оказывали больше мощного сопротивления.

8 февраля селивановцы достигли устья Дона и по льду начали переправу на правобережье, вблизи станицы Елизаветинской. Оттуда, с берегового гребня, долетел и выкосил десятки казаков артиллерийско-миномётный смерч. Осколочное эхо раскатилось вдаль по ледяному полю! Но и под обстрелом эскадроны продолжали переходить реку расчленённым строем. Впереди, за станицей и хутором Обуховкой, таилась открытая степь, иссечённая ериками, мочажинами, в зарослях мелкого ивняка да камышей.

Эскадрон Якова стал повзводно стекать на лёд. Скачущий рядом седобородый казак-ополченец Иван Епифанович Бормотов, осаживая своего гнедого метиса, оглядел правобережье, повернул голову к Якову:

— Прём, а куцы — неведомо! Лед да земля. Ни дерева на бережку! Ох дадут нам зараз колошматки!

— Езжай, езжай! — властно окликнул командир, лейтенант Рудь. — Немцы бегут, аж пятками сверкают! К ночи в Ростове будем!

— Непохоже, — вполголоса проговорил Яков, склоняясь к Епифанычу. — Мы обходим город южней.

— Эска-адрон! Марш-марш!

Раскатистая чечётка подков. Разноголосица. Всхрапывание лошадей. Гулкие на утреннем морозе колёса подвод. Вдали от берега, на стрежне, лёд, подмытый течением, пружинил. Из воронок, выломанных снарядами, изливалась зелёная слезливая вода. Опасные круговины объезжали загодя, горяча коней.

Вкрадчивый тягучий рокот, показалось, набежал со степи. Но он круто поднялся ввысь, стал нарастать, и смутная хмара самолётов, приближаясь, стала чётко видима над Доном. Минута — и над полками стали выпадать из люков немецких бомбовозов как будто чёрные семечки. Ускоряя полёт, вращаясь, они жутким воем оглушили окрестность! Первая мина, захлебнувшись запредельно-смертным визгом, достигла речной тверди, и — с тяжким треском вдруг вздыбился досель невиданный праховый куст с искристо-алмазным верхом из ледового крошева. Следом — кучно и врозь — взрывы, взрывы...

С новой партией бомбардировщиков прилетели и «юнкерсы», которые не только осыпали казачье войско минами, но и расстреливали — будто специально подставленное, распростёртое и приготовленное для смертной жатвы. Где-то с левобережья побухивала зениточка, били пулемёты, поливали вслед самолётам отчаявшиеся автоматчики, но осколки и крупнокалиберные пули немцев легко убивали казаков на голом льду, на голом берегу, в приречных камышах. Однако и впереди ждала бабка с косой, укладывала ратников донских, разя шрапнелью и пулемётными очередями бронепоезда, прикрывающего станцию Хопры.

— Где же наши истребители? — стоустым стоном катилось по взводам и подразделениям. — Почему нет прикрытия с воздуха?!

И никто не ведал причины, почему так произошло: из-за преступного головотяпства ли фронтового командования, а может, и по легкодумной ошибочке штабного генерала, карандашиком рисующего на карте в Ставке.

Отлетали казачьи душеньки, навек отлетали!

Бессмысленно, беззащитно гибли и гибли станичники, офицеры. Среди многих десятков раненых оказались и корпусные командиры. И только под вечер, когда утихло гибельное небо, всем, от рядового до комкора, стало предельно ясно, что вовсе не следовало, не было никакой нужды загонять конников в камыши, в болотистую непролазь. Скакать негде! А нога пехотинца ступит беспрепятственно там, где под копытом лошади прогрузнет стянутый корочкой грязевой наст, где преградят дорогу ивняковые дебри и тростники, — в разъем двух камышин проскользнёт вездесущий солдат. Но был откуда-то сверху дан приказ, политработники разожгли сердца казаков пламенными словами «За Родину, за Сталина!» — и они рванулись вперёд, надеясь, что окажутся в огромном городе одними из первых, в своём безоглядном и роковом заблуждении...

Яков не мог сдержать слёз гнева и бессилия, то зарываясь, как крот, в суглинок кручки, то озирая распах Дона, обережье, небо, где хороводили вражеские самолёты, то прикипая взглядом к черно-рыже-белому пожару на изломанном льду: взметая гривы, лошади метались вдоль крутобережья, неслись в диком страхе прочь, на зияющие чёрные водовороты, и, пронизанные осколками, взвивались, подкошенно падали, а те, что опередили их, оскальзывались на крыгах, заливисто трубя, уходили в быстро затягивающую темь...

В сумерки по-весеннему потеплело, сильно поредевшие полки 12-й и 63-й дивизий вброд, по льду с выступившей поверх водой принялись форсировать Мёртвый Донец, — он воистину оказался мёртвым.

Казаков встретил артиллерийский огонь. Однако передовым эскадронам 11-й дивизии, крадущимся вдоль берега, по камышам, подожжённым немцами, удалось ночью приблизиться к станице Нижнегниловской.

Частям, оставленным во втором эшелоне, был дан приказ окапываться. Сапёрные лопатки с трудом кромсали промерзший грунт, путанину камышовых и травяных корневищ. Яков копал на сменку с Епифанычем. Его казаки прижаливали, зная, что недавно из медсанбата.

— Не зря я тобе, Яшенька, гутарил, — вздохнул ополченец, передавая лопатку коноводу. — Дуром нас на лёд погнали! Считай, пол-эскадрона полегло. И лошадок пошти всех потеряли. В нашем эскадроне ни единой не осталось, в третьем — две захудалых кобылёнки. Никак в пехоту перекуют!

— Должно, так, — откликнулся тоже немолодой бородатый казак-обозник, орудующий штыковой лопатой. — Погибать везде одинаково. Нам худо, а каково антиллеристам? На собе тягают пушки. Без коней-то...

— Зараз куцы ж тягнуть? Вот под утро приморозит, колёса покатятся, — заключил Иван Епифанович.

— Ух ты, как содють! Ростов берут наши, — выпрямляясь и глядя в ночное пространство над речной долиной, точно в грозу, полыхающее молниями орудийных залпов, пожарами, проговорил дядька Кузьма Волошинов, давнишний дружок самого Будённого.

— Там, должно, ишо гуще народу, — вновь подал голос бородач. — Мы «ганса» не уменьем, а числом развоюем! Энто как на улице: отбуздали трое одного, а тот собирает кумпанию — обидчиков отметелили. Те свою шайку — побили недругов. А те — ишо, и пошло, и поехало, покеда пополнение не кончится. У немцев силёнок — кот наплакал, а Расея — страна многолюдная!

— Пустое мелешь! — осадил Иван Епифанович. — О народе пущай Сталин и Калинин думают. А мы туточко под смертью ходим. Вон скольких побило! Реутова, Костю Марченко, Елагина, Барзукова... Царствие им небесное!

И надолго все смолкли.

Всё дальше на северо-востоке, за береговым гребнем, озаряли небо над Ростовом фронтовые огни: зависали разноцветные ракеты, поднимались и падали колонны прожекторов, и беспрерывно будоражил ночь гул канонады.

— Выходит, мы первыми через Дон перелезли, — посмотрев на небо, сказал копающий рядом с Яковом сержант Медведицков. — Из-за Дона орудия бьют. А пехота, надо понимать, ещё позади. А нас вроде приманки кинули, чтоб немцев отвлечь. Да-а, вспопашится «ганс», навесит нам мандюлей!

— «Ганс» уже не тот, что осенью, — возразил Епифаныч, беря у Якова лопатку и очищая налипшую на сапоги вязкую грязь. — Немец зараз, как волк-подранок, тольки огрызается. А мы его должны травить верно, насмерть.

Человечек в шинели неожиданно возник рядом, прикрикнул:

— О чём митингуете? Глубже копайте, а не рассуждайте!

— Здравия желаю, товарищ оперуполномоченный! — узнал Иван Епифанович стальной басок особиста Кузнецова и нарочито весело поведал: — Чтоб шибче копалось, про хорошее гутарим. Какие бабы в деле жарче: рыжие, чернявые аль блондинистые?

— Стыдно в твои годы, Бормотов, о глупостях говорить, — поучительно напомнил лейтенант. — Нашли тему! Враг ощетинился. Надо мобилизовать волю, сплотиться вокруг партячейки, чтобы успешно бить фашистского зверя... А ты, Шаганов, почему филонишь?

— Я только отдал лопатку...

— А где твоя?

— Товарищ уполномоченный! — вступился Бормотов. — Мы от бомбёжки разбежались, перепутались. С миру по нитке шанцевый инструмент добыли. Командир взвода...

— Где ваш командир? — разгневался лейтенант. — Ну и дисциплинка!

— Он погиб, — в темноте разяще просто прозвучал голос Медведицкова. — Я остался старший по званию.

— Ну так командуй! Устроили, понимаешь, говорильню...

Казаки молча проводили этого человечка, незвано появившегося и ушедшего, прозванного в полку Кузнечиком. Подавленное — после дневного ада — настроение вновь вернулось к ним...

Поднявшийся ветер вихрил на прожогах камышовый пепел, саднил в горле удушливым запахом гари. Усталость одолевала людей, валила на вороха камыша, на постеленные поверх них попоны, оставшиеся от лошадей. Пахли они нахоложенно-смутно лошадиным потом, степью. И не могли казаки унять души, потрясённые столь внезапной развязкой...

За полночь, пожалуй, со станичной окраины, донёсся перекатистый грохот боя. С протяжным выхлопом, слитно залопотали ППШ, в ответ — визгливо-надсадный хор немецких «шмайссеров» и пулемётов, аханье гранат. Струи трассирующих пуль вдалеке рассекли поднебесье.

— Сошлись! — выдохнул Иван Епифанович и перекрестился. — Помоги и пощади, Господи, братьев казаков!

Двое суток кряду 5-й Донской казачий корпус бился с немецкими частями, имеющими не только позиционное преимущество, превосходящими селиваноцев в вооружении, но и активно взаимодействующими с авиацией. Казаки овладели станцией Хопры, перерезали железнодорожную ветку, ведущую от Ростова к Таганрогу. Под их напором стал отходить противник из Нижнегниловской. Но с каждой атакой ряды казачьи таяли, редели столь катастрофически, что штаб Северо-Кавказского фронта, опасаясь потери корпуса, решил заменить его стрелковыми частями.

Ранним утром 11 февраля подошла пехота, и казаки стали передавать боевые позиции. Но едва донцы отхлынули, оттягиваясь в тыл, как немцы контратаковали! Пехотинцы дрогнули, попятились. Майор Рутковский, оперативник штаба 11-й дивизии, на собственный риск, повернул 37-й и 39-й полки обратно, с ходу бросая в бой! И ещё сутки сражались эскадронцы, позволяя основным силам корпуса переправиться на левый берег Дона, к сельцу Койсуг.

Всего три денёчка отвели Селиванову для сбора и перетряски обезлюдевших полков, для назначения командиров и выяснения собственных сил и возможностей. Убитыми и ранеными он потерял на донском берегу треть численного состава, недосчитался около тысячи лошадей.

И точно в насмешку, на следующий день после освобождения Ростова комкору поступает приказ, придуманный в штабе фронта, — снова переправляться через Дон (в третий раз за неделю!), продвигаться тем же самым маршрутом — на Хопры и Недвиговку, с задачей выхода к реке Миус вблизи Матвеева Кургана.

И тронулось, двинулось всей громадой казачье войско по льду, вброд преодолевая и Дон, и Мёртвый Донец, и глубокие ерики. За нехваткой лошадей, орудия и миномёты тащили самопрягом, пихали на бугры, выволакивали из мочажин. Бывшие конники месили раскисший чернозём, не без зависти поглядывая на тех, кому посчастливилось остаться в седле. Яков, угрюмый и молчаливый, шагал в строю, нёс в душе тяжёлую ношу, искал и не находил объяснений, почему казаков посылают на самые опасные участки, обрекая на истребление. Так было прошлым летом на ейском рубеже, в бурунах, теперь — под Ростовом. Как будто кто-то кощунственно проверяет казачий дух и плоть на прочность, даже ценой невиданных жертв...