На следующий день по прибытии в Ростов, как и намечал, Павел Тихонович отправился в бывшую войсковую столицу, воспользовавшись машиной комендатуры.

Уже за городом повстречались отступающие армейские части. Новенький, довольно резвый и комфортный «мерседес-бенц» подолгу стоял на обочине, пропуская танки, орудийные тягачи, грузовики с солдатами. Шофёр-ефрейтор улучал момент, чтобы юркнуть мимо колонны и разминуться с теми, что двигались по шоссе навстречу, осуществляя неведомую передислокацию. Понурыми, неприязненно-суровыми выглядели «сыны Третьего рейха» в этот кочевой январский день.

В стороне, вдоль полей рысила черношинельная жандармерия. Попадались вразнобой обмундированные отряды добровольцев — кто в немецкой каске, кто в папахе, а кто ив... будёновке! Зато у всех на рукавах — коричневые повязки. Штабной шофёр, крепкий, толстошеий парень, знал толк в вождении и часто съезжал с шоссе, завидев вывороченные камни и воронки от бомб. Он безмолвствовал и лишь коротко отвечал, когда сидевший с ним рядом гауптман что-то спрашивал или делал замечание. Офицер комендатуры, будучи званием выше Павла, не счёл нужным вести разговор. Насвистывал мелодию не то из кальмановской оперетки, не то из какого-то американского фильма. Стычка с артиллеристом-фенрихом крепко вздёрнула самодовольного вояку.

В очередной раз, застряв в армейском потоке, едущие в «мерседесе» всполошились, когда в приспущенное стекло со стороны шофёра застучал небритый рыжий здоровяк, похоже, разогретый шнапсом. С трудом ворочая языком, он требовал уступить дорогу его трёхосному «мерседесу», везущему снаряды. Гауптман накричал на младшего офицера. Тот вспылил ответно, кляня штабистов, не знающих, что такое фронтовой ад, окопы и «катюши». Перебранка, несомненно, могла стоить фенриху погонов, но, к счастью для скандалиста, стронулась с места танкетка впереди и поневоле шофёр отъехал. Гауптман, обернувшись к Павлу, разразился бранью в адрес командиров, чьи подчинённые не соблюдают дисциплины, пьют, боятся русских и в итоге разваливают всю армию! Но самое главное, как считал глянцево выбритый, щеголеватый гауптман, — это паникёрское настроение, надломившее дух слабохарактерных офицеров...

Отчётливый гул канонады с задонской стороны осадил попутчика, он угрюмо умолк. «Значит, надеяться нечего! Немцы уходят со среднего Дона, — рассуждал Павел, прижавшись плечом к кожаной боковине и поглядывая в окно, в сизую, в хвостах дыма степную даль. — Да, уже далеко не та немецкая армия. Измотанная, уставшая. Как же быть? Вопрос о донской государственности, понятно, откладывается до лучших времён. Уже созданные казачьи части немцы используют на фронте... Не в качестве союзнических войск, а как свои собственные... Вот и съехали на другую колею: с возрождения казачества на укрепление германских войск! Есть о чём задуматься...» И он ещё долго не мог отрешиться от невесёлых мыслей, что у красных все преимущества широкомасштабного наступления, что они теперь не уступают в вооружении, а в численности даже превосходят. А у немцев попросту нет свежих сил — переброска резервов из Европы по единственной железнодорожной ветке, через Запорожье, заняла бы несколько недель... Потом он с тревогой решал, как лучше помочь отцу и семье покойного брата выехать из хутора, как найти им временное размещение в Таганроге.

Автомобиль трясло на ухабах, остановка следовала за остановкой. Солнце клонилось к полдню. На чёрных деревьях лесополос чёрными глудками лепились грачи. Ветер гнул долу невысокий камыш по безымянной запруженной балке. Серебристо отливала на скате полынь. Этот простой вид степи почему-то взволновал Павла, — с небывалой ясностью он осознал, что надежды на возрождение казачества рушатся. Показалось странным, почему прошлой осенью он, как и другие сподвижники, был уверен в бесповоротном развитии событий, что на донскую землю уже никогда не вернутся Советы. Обманчивая лёгкость, с которой вермахт завоевал южную Россию, породила оптимистические иллюзии. Впрочем, полгода немцы держали фронт. Если бы не фатальная неудача у Сталинграда...

И всё же он не собирался сдаваться, опускать руки! Временное отступление с казачьих земель ещё не означает, что их карта бита и Советы победят. Вермахт обладает огромной мощью. Стало быть, надо бороться, всячески налаживать взаимодействие с командованием армий и руководством рейха. Без их поддержки бессмысленно надеяться на казачью автономию.

Утром он обдумывал вчерашнее посещение представительства. Судя по всему, Сюсюкин и Духопельников тесно контактируют с оккупационными органами. Они выгодны немцам, поскольку приказы исполняют беспрекословно. Павлов норовист. Идёт на сотрудничество ради того, чтобы Дон и казачество вернули утраченную в Гражданскую войну независимость. Он менее подходящ для немцев. Но дело как раз в том, кто из лидеров способен сплотить казаков! Павел очень надеялся на разговор с атаманом. И теперь, готовясь к встрече с ним, торопливо достал из своего портфеля скрепку служебных бумаг, нашёл принятую в середине ноября «Декларацию Войска Донского», чтобы прочитать заново. Вступление было лаконичным и деловым: «Всевеликое войско Донское в 1918 году восстановило свой государственный суверенитет, нарушенный царём Петром Первым в 1709 году, выразило свою государственность в Донской конституции и три года защищало свою исконную территорию от нашествия советских армий (1918—1920 гг.). Германия признала де-факто существование Донской республики, имеющей свою территорию, избранный всем народом законодательный орган — войсковой круг, войсковое правительство, армию и финансы. Германская армия во взаимодействии с Донской армией сражалась с большевиками на границах Дона, тем самым утверждая его суверенитет».

— А тут переборщили! Не очень тогда помогали нам немцы, — увлёкшись, проговорил Павел Тихонович, продолжая вчитываться в этот важный и вполне обоснованный документ.

«Донское Войско просит германское правительство признать суверенитет Дона и вступить в союзнические отношения с Донской республикой для борьбы с большевиками.

Первыми и неотложными мероприятиями германского правительства, способствующими установлению союзнических отношений, должны быть:

1. Немедленно освободить из всех лагерей военнопленных казаков всех войск и направить их в штаб походного атамана.

2. Отпустить в распоряжение походного атамана всех казаков, находящихся в германской армии.

3. Не производить на территории казачьих земель принудительный набор молодёжи для отправки в Германию.

4. Отозвать хозяйственных комиссаров с территории казачьих земель и производить снабжение германской армии за счёт продовольственных ресурсов казачества только на договорных началах.

5. Отозвать комендантов из управления донскими конными табунами, являющимися неприкосновенной собственностью Войска Донского...»

«Мерседес» вдруг подбросило. Заскрипели тормоза. Грохот взрыва оглушил. Хватаясь рукой за спинку переднего сиденья, Павел выронил бумаги, отметил, что гул самолётов быстро стихает. Мельком увидел, как удалилась в сторону Новочеркасска двойка краснозвёздных штурмовиков. Насмерть испуганный, побелевший гауптман вновь стал браниться, на этот раз честить асов люфтваффе, позволяющих русским бомбить средь бела дня!

Бывшая столица Войска Донского также была полна отступающими войсками. От обилия солдат и техники город показался тёмно-серым, мрачным. На углу широкого Платовского проспекта и Атаманской улицы Павел Тихонович попросил остановить машину. Поблагодарив гауптмана, вылез. Срывался молевый снежок. Задувал с юга ветер. Под сапогами скользко стлалась брусчатка. Он прошёл по бульвару, вдоль аллеи тополей, затем прибавил шагу и направился к площади Ермака. Вышел на свободное пространство, остановился вблизи Вознесенского войскового собора. Его входные врата были закрыты. Цепью, вдалеке друг от друга стояли немецкие охранники. Очевидно, собор был приспособлен под мастерские либо под гараж. К вратам вели мощные, на железных балках, мостки. Вблизи стояли машины, танкетка. Гудела передвижная электростанция, кабель тянулся к храму. Там грякало железо, натужно рокотали электромоторы. Порывисто охватил душу гнев: так-то обращаетесь с казачьей святыней!

Долго стоял у памятника Ермаку. Вглядывался в горделивую фигуру атамана, держащего в правой руке корону Сибирского царства, в сурово-спокойное, величественное лицо в обводе курчавой бороды — воспринял его как-то в целом, как живого человека. Рванулась душа — от беспомощной тоски, утраты чего-то важного, что помогало в жизни. Кое-где бронзу памятника тронула патина, на ячейках кольчуги зацепился снег. Павел читал, обходя пьедестал: «Донскому атаману Ермаку Тимофеевичу, покорителю Сибири, от благодарного потомства в память трёхсотлетия войска Донского, 1570—1870 г. Окончил жизнь в волнах Иртыша 5 августа 1584 года», в изножии постамента фраза Карамзина: «Россия, история и церковь гласят Ермаку вечную память».

Венецианские окна двухэтажного Атаманского дворца перекрещены бумажными полосами, кое-где вместо стёкол — куски фанеры. На стенах и сдвоенных пилястрах — осколочная сечка. Декоративная чугунная решётка навесного балкона — в царапинах. У торца здания, куда вели арочные ворота, — взвод казаков, коновязь, подсёдланные лошади. Двое караульных у крыльца нехотя отдали честь немецкому лейтенанту. Дежурный по штабу, седоусый хорунжий, проверил раскрытый в руке посетителя документ, подобравшись, скороговоркой ответил:

— Господин атаман в кабинете. Вас проводят, — и, поворачиваясь в сторону коридора, приказал: — Маликов! Проводи их благородие к батьке!

Курносый хлопец, козырнув, бочком стал подниматься по лестнице. Павел Тихонович с первого взгляда заметил, что казачок в ладно подогнанной форме, в добротных сапогах, да и шашка на боку, должно, хорошей работы, судя по старинной чеканке ножен.

— Откуда оружие? Дедово? — кивнул Павел.

— Так точно! — выпалил парень.

— Где служишь?

— В конвойной сотне господина атамана!

— Почему не на фронте?

— По ранению переведён сюда, — смутился провожатый. — Я бы с удовольствием!

Первый сводчатый зал с лепниной на стенах и потолке, второй. У двери — постовой с автоматом, чуть в стороне большой стол, возле него группа офицеров. Павел Тихонович представился. Молодцеватый адъютант сопроводил его к атаману.

Сергей Васильевич, в казачьем кителе синего цвета, с погонами полковника, что-то писал за столом. А рядом со стопками бумаг, книг и чернильным прибором лежал «шмайссер». На стук высокой двери он вскинул голову, прищурился и, узнав эксперта Восточного рейхсминистерства, земляка Шаганова, проговорил, бессознательно чеканя слова:

— Проходите, проходите! Одну минуту — закончу рапорт. От генерала Фридерича добрые новости.

Павел Тихонович снял шинель, посматривая на атамана и собираясь с мыслями, оправил под ремнём свой серо-зелёный мундир с орлом на правой стороне груди. В довольно просторном зале благодаря большим окнам было светло и прохладно, ощущалась дворцовая основательность. И вместе с этим, по оставленным в беспорядке стульям вдоль стола для совещаний, по заслеженному полу и ещё по каким-то едва уловимым приметам чувствовалось, что это — временное пристанище атамана.

Наконец Павлов встал, невысокий, узколицый, с близко поставленными настороженно-умными глазами, в которых стояла бессонная хмурь. Пошёл навстречу, чуть прихрамывая.

— Телеграмму вчера получил. Жду с утра. Дорога задержала? — пожимая руку, спросил атаман.

— Да. Не проедешь... Комендант Эллинг, помнится, обещал открыть войсковой собор.

— Оставлен пока под нужды армии. — Павлов указал на стул и тоже сел рядом. — С чем приехал?

— С жалобами на тебя, — усмехнулся Павел Тихонович. — Ростов с Новочеркасском воюет. Славно!

— Ты где их встретил, Духопельникова и Сюсюкина?

— Аккурат в представительстве. Но — под хмельком.

— Большая редкость! Обычно они напиваются как свиньи. Сюсюкин на Покрова, в святой для донского казака праздник, на улице валялся... Ситуация такова. Капитан Кубош, который и привёз сюда Сюсюкина, тайно и явно вяжет меня по рукам. Немецкая разведка контролирует каждый мой шаг. Сообщи об этом Краснову, когда будешь в Берлине. Впрочем, как он повлияет? Немцы гнут свою политику Наша декларация, как передал Фридерич, одобрена Клейстом. Дано разрешение на создание казачьей армии.

— Вчера мне сказал Одноралов. По-моему, поздно хватились!

— Не завтра, так послезавтра придётся вести казаков в бой. У меня полк. Смешанный. Есть и конники, и пластуны. Но вооружение... Нужны автоматы, противотанковые ружья, пулемёты. Я уже не говорю об орудиях! У многих конников одни шашки, а у некоторых — боевые пики!

— Мы же владели пиками, — с иронией заметил Павел. — В этом нет ничего позорного.

— Мне не надо бутафорских войск! — вдруг ожесточился атаман. — С пиками против танков? Это на парадах хорошо с пикой проехаться! А казакам нужно дать такое оружие, чтобы могли побеждать.

— Ты как знал, что придётся отступать. Реорганизовал управление в штаб походного атамана. Наметили, куда направлять обозы?

— Казаки непредсказуемы! Бросают всё, лишь бы не жить при Советах. Красная армия теснит немцев. Обозы едва поспевают. Фактически они разрозненны, хотя нам удалось установить связь с окружными атаманами. Далеко не все беженцы обеспечены продовольствием и одеждой. Но откуда ждать помощи? Опять же — казачья армия. На базе чего, позвольте спросить? Ни военнопленных, ни казаков из других частей вермахта не посылают в моё распоряжение. Декларация одобрена, но не выполняется, хотя принята два месяца назад. Эмигранты не помогают. У меня нет опытных командиров. Где же сподвижники по Добровольческой и Донской армиям?

— Эмигрантам въезд запрещён.

— Немецкие власти сами не знают, что им надо! То сулят златые горы, то грабят станицы. Со мной, законно избранным войсковым атаманом, времени не находят встретиться, а парочку энкавэдистов — Сюсюкина и Диска — привечают. Это — чекистская кличка Духопельникова. И что удивительней всего, они одновременно играют на руку и нацистам, и коммунистам. Потому что давно известно, как ослабить казаков: расколоть, одурманить властью и стравить атаманов.

— Я вчера узнал, что у тебя конкуренты появились.

— Не конкуренты, а калики убогие. В Аксайской — Евстратов, в Азове — подъесаул Пятницков. В Ростове ещё и Кочконогов... Да мало ли смутьянов? Я в узел вяжу казачьи силы, а эти глупцы рвут на куски? Так что легенда о всеказачьем братстве и родстве, увы, не подтверждается.

— Ну, я не совсем с тобой согласен, — отрезал Павел Тихонович, бросив тяжёлые ладони на стол. — Есть и братство, и родство! Нет единения. Я вот у памятника постоял. Думал Ермак о славе и благодарности потомков, когда Сибирь покорял? Думаю, что нет. За державу воевал и во благо казачества!

— Давай лучше о деле.

— Я и говорю о деле. Не перебивай! Вот ты создал полк — немцы зауважали. А будет дивизия, две — дружить захотят! Я их знаю как свои пять пальцев. Испокон веку германцы чтили порядок и силу. И сплотить казаков, Сергей Васильевич, сможешь только ты — боевой полковник!

— Приехал агитировать меня? — вздохнул Павлов. — Брось! Я сейчас думаю о том, как мне полк накормить и где найти фураж.

— Дай же сказать! Ты недооцениваешь серьёзности положения. Ростовчане намерены сместить тебя. К чему это приведёт? К анархии и гибели казачьих сил. Нам нужно плотно сотрудничать с немцами. Пока мы вынуждены подчиняться, выполнять приказы. Ради возрождения Дона!

— Мы вынуждены умирать за свою землю, есаул! Проиграли Гражданскую, проиграем и эту. Народ не всколыхнёшь — вот в чём суть. И ты трезво оценивай возможности. Так вот. Мы наметили маршруты передвижения обозов. Состав их. То бишь охрана, снабжение, руководство. Но, повторяю, исход стихиен. Станичники немцам не нужны. Жалко людей. Дети, старики, женщины — в зимней степи. Южные обозы через Азов и по морю двигаются к Таганрогу. Среднедонские держат путь на Чалтырь, Матвеев Курган. С общим местом сбора — южная Украина. Донесения от атаманов поступают нерегулярно. Это как раз и тревожит.

— Я только с Кубани. Возле Ейска утонуло несколько подвод. Лед в море подтаял. А они напропалую хватили!

— Помнится, в октябре ты заезжал в свой хутор? Нашёл родных?

— Да. Отца, семью брата. Брат был избран атаманом. В декабре погиб...

— Значит, твоим надо сниматься. Чекисты расправятся безжалостно!

— Найдёшь надёжного казака? До Ключевского чуть полтораста вёрст. Я напишу отцу.

— Конечно, подберу.

— Ну, тогда показывай полк.

— Сейчас спустимся, перекусим. А затем займёмся делами. Атаман поднялся, сделал знак рукой адъютанту. Тот кивнул и расторопно вышел. Павел Тихонович, одевшись первым, подождал, пока полковник затянет поверх темносуконной шинели ремень, огруженный кобурой.

— Пользуешься советским? Парабеллум гораздо надёжней.

— Привык, — ответил атаман коротко, но, подходя к двери, вспомнил слова есаула, сказанные ранее, и с надсадой заключил: — Теперь вся жизнь казачья — напропалую!