У Якова захватило дух от высоты, от степного простора, разметнувшегося окрест в ярком утреннем блеске. Он сбросил вниз конец просмолённой верёвки и, коротко взглянув, как вслед за ним по лесам карабкаются Василь Веретельников и его сын Прошка, перевёл взгляд в чистозорную даль. Полосы пашен, как на лоскутном одеяле, перемежались белёсыми квадратами жнивья; бурыми холстами тянулись пары; синевато отсвечивал, изгибаясь вдоль холмов, Святопольский шлях; в багряно-желтолиловом раскрасе пестрели сады и лесопосадки; лисьей шапкой казался сметанный скирд соломы; плёсы Несветая в развалах камышей сверкали лазоревой гладью тихой осенней воды. Хуторские курени, поновлённые мелом к великому церковному празднику, радостно сияли. Только Яков отыскал глазами под осокорем своё подворье, как донёсся голос Василя:

— Посторонись трошки! — Не без опаски, на полусогнутых ногах пробрался он по рёбрам крыши и покачал головой: — Эт да!

— Если отсюда грохнешься, то и кишки вылезут, — пошутил Прошка.

— Не мели языком, дурень! — суеверно бормотнул отец. — А то накличешь... Неизвестно, как ишо слезем-то.

Снизу крикнули, что можно тащить. Рывками, в шесть рук, с грохотом забросили крест, скованный кузнецом, на кровлю. Отнесли и вставили в нишу. Василь выдернул из-за пояса молоток и дубовыми клиньями выровнял крест на главном куполе. Вновь конец верёвки полетел к земле. Богомольные старушки, собравшиеся у церкви, как только увенчался купол крестом, вразнобой зачастили руками.

— Гля, на нас бабки крестятся! — осклабился Василь. — Мы как три апостола...

Занятый установкой последнего креста, Яков не обратил внимания на поднявшийся возле церкви переполох. О чём-то взволнованно тараторил дед Дроздик, узнаваемый по козловатому голоску. Благостное настроение старух как рукой сняло — они сбились в кучу и загудели.

— Ну, что вы там валандаетесь?! Яшка, скореича слазь! — нетерпеливо позвал Тихон Маркяныч. — Беда великая...

И едва внук стал на землю, заполошно затряс бородой:

— Хило дело, Яков! Жеребец, на каком Степан побег в волость, возвернулся... Никак ссадил ктось Степушку... Кабы он отвязался, то повод был бы внизу, а доразу за гривой...

У Якова заледенело в груди. С беспричинной злостью он окинул взглядом понурых бабок, спросил:

— Следы крови есть?

— Следов нетути, а седло набок сдвинуто, — выпалил дед Дроздик. — Коды, значится, падал... Эх, не уберегли Тихоновича!

— Где конь?

— Да на конюшне... Самоходом прибег, — ответил дед Дроздик и впритруску пустился догонять Якова.

Не успели они сделать несколько шагов, как сзади послышался сдвоенный перебор скачущих лошадей. Яков обернулся. Хмурый конопатый полицейский с винтовкой через плечо осадил чубарого дончака и осведомился:

— Как проехать к управе?

— А вот прямо и за угол, — рукой показал Скиданов. — Вы, хлопцы, никак из Пронской? Томаха у нас! Атаман пропал без вестев...

Второй гонец, постарше, в ухарски заломленной казачьей фуражке, растянул в улыбке щербатый рот:

— Ваш атаман с господином бургомистром и офицерьями, должно, уж до пьяной Москвы доехали! Вот, депешу везём... В три пополудни будете здеся, под крестами, гостёчков встречать, — и, понукая мосластую каурую лошадку, не то правду сказал, не то пошутил: — Сам казачий генерал едя!

Яков отёр ладонью обильно выступивший на лице пот и, дивясь тому, что доверился стариковской панике, остервенело выругался. Тихон Маркяныч поскрёб калечной рукой затылок. И зашагал вдоль церковной ограды, бормоча:

— Ну, ирод соловый, зараз я тобе выглажу дрыном! Доразу пошелковеешь...

Конюх, зная, что Тихон Маркяныч под горячую руку может что угодно натворить, озабоченно засеменил следом...

Звонарёв, оказавшийся в управе, прочёл записку бургомистра и всполошился! Мигом настрочил цидульку Шевякину и отправил с ней писаря на поле, требуя прекратить работы и возвращаться в хутор всем до единого. А тем временем Шурка Батунов начал обход по дворам.

В условленный час, принарядившись, ключевцы столпились у церкви. Наконец от окраины покатился по улице собачий лай. И вскоре на майдан вырулил автомобиль, сопровождаемый полдюжиной всадников. Встречающие затихли. Троица стариков — Тихон Маркяныч, дед Корней Кучеров и Скиданов с фанеркой в руках, прикрытой рушником, на которой лежала хлебина с солонкой, — выдвинулась вперёд. Одолев ухабы, машина остановилась у первых рядов. К разочарованию хуторян, из неё вылезли только Степан Тихонович, бургомистр и немецкий офицер. По раскованным движениям и осоловелым лицам было понятно, что все приехавшие навеселе.

— Обдурили... Заместо казачьего генерала германца привезли, — сокрушённо шепнул Афанасий Лукич. — Должно, ты, Тихон,вручи...

Скиданов умолк, изумлённый, как и весь сход, странным поведением офицера. Тот сдёрнул фуражку, перекрестился и отвесил хуторянам поясной поклон. Повлажневшими глазами испытующе осмотрел ряды. И вдруг встрепенулся, узнав Тихона Маркяныча. Улыбчивый староста поощряюще подтолкнул гостя:

— Вот же он, наш батька! В бишкете.

Тихон Маркяныч шагнул навстречу и остановился. Страдальческая гримаса исказила его лицо, на котором неподвластно подрагивали брови и крылья носа. И снова двинулся, взмахивая руками, точно огребаясь о воздух. Мгновенье — и они сошлись! Немецкий офицер сграбастал старика и, прижав к себе, заплакал. А Тихон Маркяныч стоял как неживой. У него, наверно, не осталось сил, чтобы обнять сына...

Потрясённые произошедшим у них на глазах, сердобольные хуторянки стали украдкой смахивать слезинки. Тихон Маркяныч оторвал голову от сыновнего плеча, дрожливо сказал:

— Вот ты какой теперича... Холёный. От прежнего одни синие глазки уцелели...

— А вы, батюшка, молодцом! Только с бородой непривычно...

— Э, сыночек... От былого десятая долька осталась. Не те силы... В грудях чевой-то спёрло... — Тихон Маркяныч с трудом повернулся и, переводя дыхание, позвал: — Полюшка! Че же ты стоишь? Паня наш...

Полина Васильевна, поборов скованность, на виду у всего хутора поцеловалась с негаданным гостем, перекинулась с ним шутками и отвела свёкра, усадила на паперти.

— Господин есаул, примите хлеб-соль! — с излишним пафосом обратился Мелентьев. — Старики ждут!

Перекрестившись, Павел Тихонович с поклоном исполнил почётный обычай. Держа каравай на вытянутых ладонях, срывающимся от волнения голосом заговорил:

— Родные мои земляки! Трудно подобрать слова, чтобы выразить то, что сейчас чувствую... Двадцать лет там, на чужбине, жил я, как десятки тысяч братьев казаков, надеждой на этот день. И вот вернулся... Пусть вас не смущает моя форма. Пока мы, казачьи сыны, сражаемся в составе германской армии. Но близок час, когда наденем краснолампасную!..

— Ура казачеству! — выкрикнул бургомистр.

— Ур-ра-а! Ура-а-а! — дружно отозвались голоса.

— Не по своей воле оказались мы вдали от куреней. Дрались с большевиками до конца. Они же, кто изгнал нас, ещё и объявили эмигрантов виновниками. Вот и теперь, чтобы спасти свои шкуры, комиссары назвали войну Отечественной. Большевистская ложь! Эта война — продолжение той, Гражданской. Или я не прав? Говорю твёрдо, что Гражданская война не прекращалась! Все эти годы большевики делили вас на «народ» и «врагов народа». Мучили голодом. Довели до людоедства... Знайте, что мы неустанно следили за тем, что здесь творилось. — Есаул помрачнел, кивком отбросил с глаз прядь чуба, растрёпанную ветром. — Благодаря войскам вермахта казачьи степи очищены от Советов. И перед вами вновь выбор: с кем идти? Может, снова, как в конце девятнадцатого, забыть казачью честь и поддержать красную свору? К чему это приведёт, вам понятно... Нет! Простить коммунистам кровь казачью мы не в состоянии. Значит, единственный выход: вместе с немцами разгромить комиссарские части и приступить к воссозданию области Войска Донского. Вернуть прежнее общественное устройство. Раздать казакам землю в вечное пользование.

— Любо! — зычно подал голос Шевякин.

Но как раз в этот момент ветер донёс подозрительный запах гари. Помощник старосты обеспокоенно зашушукался с Шуркой Батуновым.

— Там, на чужбине, мы не бездельничали. Казачий генералитет во главе с атаманом Петром Николаевичем Красновым формируют части из донцов, терцев и кубанцев. Вскоре будет создана Казачья армия! Но и здесь, на Дону, истинные казаки не дремлют...

На лицах ключевцев уже заметно отражалась тревога. Их взгляды скрестились где-то позади выступающего. Есаул с раздражением спросил у деда Корнея:

— В чём дело, старик?

— Не могем знать, господин офицер! Никак пожар...

Павел Тихонович повернулся к Мелентьеву и брату и за крышами домов увидел изломленный ветром бурый столб дыма. Сход загомонил. Шевякин подбежал к хмуролицему бургомистру и вмиг протрезвевшему Степану Тихоновичу, испуганно сообщил:

— Навроде сельсовет горит! Склад зерновой...

— Склад? — выкатил Мелентьев посоловелые глаза. — И вы его бросили без охраны?

— Вами было приказано...

— Молчать! Потушить немедленно! — вскипел бургомистр, не обращая внимания на замершего с хлебом-солью заграничного посланца.

Торжественная церемония безнадёжно расстроилась. Вдогонку полицейским всадникам поспешили хуторяне. Крепчающий ветрюган грозил бедой куреням. Степан Тихонович прибежал одним из первых и сразу понял: огня не унять! Он уже выплясывал по коньку крыши, по дверям, по забитым ставням. Сквозь прорехи кровли было слышно, как всё громче рокотало пламя в каменной коробке бывшего атаманского особняка В ближайшем колодце не оказалось цепи. Пока нашли и привязали верёвку с ведром, прошло ещё минут десять. Лихорадочно доставали воду и обливали заборы, деревянные строения соседних дворов. К счастью, пожар остановили. Ни у старосты, ни у других не возникло сомнения в том, что поджог совершён кем-то из местных жителей.

За суматохой встречи и огневого лиха возвращение Фаины в хутор осталось почти незамеченным. Ветреная жизнь стала, ломкая...