Как добрый казачий курень подолгу хранит печной дух, так и степь желанно и прочно всю первую половину октября, удерживала бархатную теплынь бабьего лета.
А семью Шагановых тронул зазимок. Яков рассорился с отцом окончательно и непримиримо. С раннего утра вместе с дедом уходил к церкви, которую любовно возрождала стариковская артель. А вечерами, когда Степан Тихонович возвращался с поля, где поднимали зябь, напахивал на плечи пиджак и уходил к приятелю, Наумцеву Ивану. Чтобы унять недовольство хуторян, вызванное тем, что Яков устранился от работы в степи и наравне со старичками тешет брёвна, Лидия и Полина Васильевна днями пропадали на взмёте пашни.
Погожие деньки торопили. Степан Тихонович, ссылаясь на приказ бургомистра, занарядил на зяблевую вспашку все имевшиеся в наличии тягловые силы. В том числе хуторских коров. Это распоряжение хозяева восприняли неодобрительно. Иные отказались подчиниться. Но не тут-то было! Явил Степан Тихонович истованную атаманскую волю. Для острастки оштрафовал их. Пригрозил, что вызовет из Пронской особый отряд. Боясь конфискации, своевольцы скорёхонько погнали бурёнок на кузню, где подгоняли облегчённые ярма. Пахали упрягой: впереди — лошади, за ними — бурёнки. Через каждые две ходки — в один конец поля и обратно — коров меняли. Несмотря на перепавшие дожди, тяжёлые букари[27] быстро выматывли животных. Борозды под руками женщин-плугатарей ложились неровно. И хотя за чапиги брались они напеременку, к концу дня уставали так, что еле ноги волочили.
А тем временем прихожане во главе с ктитором Скидановым довершали ремонт церкви. День-деньской не смолкали пилы и топоры. Уже были подновлены стены, установлена перегородка для иконостаса, поправлена кровля и кусками жести залатаны все купола. По первому зову богомольные старухи собрались на побелку. Пацаны, снедаемые любопытством, крутились поблизости. Церковный староста дал им поручение носить воду. А смельчаков допустил на верхи красить суриком купола.
За три дня до Покрова над майданом величественно вознеслась белая свеча храма, далеко видная в степи. Большим пламенем сверкал под солнцем оранжевый главный купол, ниже — четырьмя огоньками — его окружающие. Дело стало за подъёмом и укреплением крестов, скованных в кузне.
Вечером, за ужином, Тихон Маркяныч напомнил об этом сыну и потребовал, чтобы он как атаман обязательно присутствовал. То ли тон, не допускавший ослушания, то ли колгота последних дней вывели Степана Тихоновича из душевного равновесия.
— Не смогу! — отказался он наотрез. — И вообще... Вы, батя, с дедами мне подножку ставите! Надо пахать, пока не задождило. Бросим озимку в землю — гора с плеч. А вам загорелось! Предлагал: открывайте в сельсовете дом молитвенный. Так нет же! Поперёк встали!
—Диковинное ты, Стёпка, гутаришь. Как заядлый безбожник! — вспылил отец. — Обладим церквушечку, миром помолимся — Богородица милость пошлёт... И ты не суперечь! А то как выбрали, так и скинем! Гляди, авальдер[28] какой...
— Я за власть не держусь. Только, пока я командую, будет по-моему!
— Цыц! Мы тобе живо зануздаем, ретивого такого!
Тихон Маркяныч, обуреваемый гневом, бросил ложку и поднялся из-за стола. На ходу, шаря в кармане, зацепил головой висевшую под потолком низку горького перца. Она сдернулась с гвоздя и на редкость точно упала на оттопыренное ухо.
— Дуры чёртовы! Поразвесили тута! — взревел старик и, отбрасывая злополучную низку, наотмашь опрокинул стоящий на краю стола квасной кувшин. В довершение всего, выходя, наступил на хвост разлёгшейся у двери кошки, которая издала истошное мяуканье, и вслед за ней чёртом метнулся во двор.
Не успел Степан Тихонович лечь в постель, как явился Шурка Батунов, вернувшийся из Пронской, и передал, что его вызывает волостной бургомистр завтра на совещание. «Будет стружку снимать за то, что не везём зерно на элеватор, — встревожился староста. — Эх, затянули с пахотой! Только бы успеть отсеяться...»
Заседлав по совету конюха, деда Дроздика, молодого солового жеребца (уж больно неказиста была его рабочая лошадь), Степан Тихонович ранком поскакал в Пронскую. Малообъезженный конь перебивал на галоп. В утренней степи было прохладно и тихо. Бурьяны вдоль дороги курчавились под инеем, суля ясный день. Потревоженные стуком копыт, изредка вспархивали перепела. Заяц-русак, в дымчато-серой зимней шубке, выпулил на дорогу нежданно-негаданно. Присел, глупыш, на задние лапы в нескольких метрах и уши наставил! С забившимся сердцем Степан Тихонович мигом перебросил через голову ремень винтовки, передёрнул затвор и... боком полетел с пол охнувшего жеребца! И фуфайка не помогла — ушибся о накатанную твердь крепко. Охая и чертыхаясь, поднялся. Ни зайца, ни скакуна! Тот крупной рысью отмахивал назад к хутору. Кричи не кричи...
В волостное управление прихромал Степан Тихонович обыденкой. По безлюдью возле многочисленных подвод и лошадей понял, что совещание уже началось. Караульный, немолодой станичник с пышными усами и тяжёлым подбородком, прищурившись, сострил:
— Ты, землячок, одёжину с пугала снял?
— Как это с пугала? — обиделся атаман.
— А так как оно есть! Весь бок в пылюке, и вата из-под мышки вылезла. Офицерья поприехали, а ты жалче оборванца. А ну, скидай рвань этакую!
Степан Тихонович поневоле подчинился. Вывернул фуфайку подкладкой наружу и оставил её вместе с винтовкой под присмотром сидельца, а сам юркнул в кабинет Мелентьева.
— ...По пшенице в этом году советская госпоставка была 2700 центнеров, натуроплата — 2900, фонд РККА — 775 и семенной фонд — 500. Всего — 6875 центнеров. Колхоз же, при самом лучшем урожае, мог собрать пять тысяч центнеров! — выступал староста из Аграфеновки Букуров, худощавый, интеллигентного вида пожилой человек. — Кроме того, колхоз должен был сдать наличными: военного займа — 15 000 рублей, подоходного налога — 25 000, обязательного страхования — 18 500, за услуги и работу МТС — 35 000...
— Ну и память! — восхищённо шепнул Григорий Белецкий, оказавшийся рядом со Степаном Тихоновичем.
— А к чему это он?
Дарьевский атаман ближе придвинул стул и пояснил:
— Доказывает, что задания невыполнимы. Супротив Мелентьева прёт...
Букуров говорил как по писаному:
— Таким образом, советские чиновники выжимали из хозяйства всё, что только возможно. Отсюда обеднение и нищета. Ведь каждый колхозник был обязан сдать: сельхозналога — 70 рублей, культсбора — 40, налога самообложения — тоже 40, военного налога — 700, займа — 100, лотереи вещевой — 100 и так далее. Прибавьте к этому ещё натурналог мясом, молоком, яйцами, мёдом. Более... да что там! Подавляющее число колхозников были должниками государства. Прошу извинить за обилие цифр. Но они как раз свидетельствуют, какую грабительскую политику проводили коммунисты. Казалось бы, нужно усвоить уроки лихоимцев. И новой германской власти давать нам реальные планы. С учётом военного времени, отсутствия рабочих рук, тягла и разрухи. А вопреки этому...
— А вопреки этому довольно демагогии! — оборвал Мелентьев.
Букуров глянул вдоль длинного стола, за которым сидели старосты, вероятно, ища сторонников. Но их лица были хмуры и безучастны. Поддержать оратора никто не решился.
— Герр Штайгер, к сожалению, не смог присутствовать. Но он крайне недоволен поставкой продуктов волостью. Создаётся впечатление, что у нас не богатый край, а пустыня! — Мелентьев не сдержал крика. — Вся вина за это ляжет на вас, господа старосты! Не сомневайтесь, бездельники и саботажники понесут суровое наказание! Кавказский фронт, по всей видимости, просуществует до весны. Мы обязаны всецело взять на довольствие германскую армию. Поэтому по согласованию с фельдкомендантом, намечены неотложные меры. Первое. В недельный срок завершить вывоз всего зерна на элеватор. Там, где ещё не окончен обмолот снопов, следует прекратить другие работы, чтобы его ускорить. В помощь вам будут приданы продовольственные звенья. Второе. Также за неделю произвести ревизию и выбраковку всего поголовья скота. Ваши сводки будут перепроверены... Третье. Натурналог на каждый двор остаётся таким же, как и при Советах. А затем, с введением нового порядка землепользования, он увеличится соразмерно расширению личных хозяйств. Никаких церемоний с лентяями! Каждый казак или крестьянин должен трудиться в поте лица. Пусть не забывают, что при разделе земли в будущем лучшие работники получат лучшие участки.
В большом кабинете, где прежде хозяйничал секретарь райкома партии, пахло по-казенному: старой мебелью, залежалыми бумагами, сыростью турлучных стен. Адольф Гитлер, изображённый в полный рост, взирал с портрета на старост, удручённых новостями. Степан Тихонович видел их лица в профиль. Зелёный отсвет от сукна на столе придавал лицам неприятный, мертвенно-бледный оттенок. И когда поднялся начальник полиции Мисютин, рослый сорокалетний красавец, и плавным движением оперся кончиками пальцев о стол, Степан Тихонович невольно вздрогнул: «Ладони позеленели! Как у покойника...» Так же плавно повернув голову в дальний конец стола, не напрягая голоса, обер-полицейский укоризненно проговорил:
— По достоверным данным, в волости проживают около ста активистов. Списки, представленные вами в отдел, преуменьшены. Ничем иным, как желанием укрыть врагов, такой факт не объяснишь. К чему это ведёт? А к тому, что жертвой собственной халатности стал Севрюков Мирон, известный вам староста из Бунако-Соколовки. Он утаил, что в его хуторе свили змеиное гнездо три члена ВКП (б). Следствие подтвердило, что один из них был замечен вблизи дома Севрюкова в то самое утро... Нами выявлены случаи, когда активисты всячески затрудняют проведение сельхозработ. Разлагают людей. Не без их грязных рук происходит порча оборудования, расхищения и тому подобное.
Вы не всегда сообщаете о красноармейцах-дезертирах. Они и большевистские активисты составляют ту почву, на которой вырастают бандитские группы. Что ж, пора навести порядок! Этим и займётся наш карательный взвод вместе с немецким гарнизоном. Я требую от вас составить новые списки с характеристикой неустойчивых элементов и подозрительных лиц. Почему это поручается вам? А потому, что большинство полицейских — это подростки двадцать пятого — двадцать шестого годов. Слишком молоды и неопытны. Хотя и среди них есть крепкие, безжалостные, отличные ребята!.. И последнее. Отряды самообороны следует расширить. В том числе за счёт женщин...
Степан Тихонович, как и в прошлый раз, испытывал на совещании чувство внутреннего разлада. Надежды на то, что новые правители по-разумному будут обращаться с казаками, неуклонно рушились. И само слово «власть» с каждым днём обретало жёсткую определённость и зловещность. Верно, что раскачать, заставить хуторян честно трудиться — непросто. Но к чему выискивать среди них врагов? Двадцать пять лет замахивалась советская власть на хлебороба кнутом. Ссылала в лагеря. Расстреливала. И что вышло? Шарахался он из стороны в сторону, как бестолковый бык. А теперь, выходит, немцы кнут сменили на винтовку...
— Прошу всех встать! — срываясь с места, зычно скомандовал Мелентьев.
Печатая шаг, в кабинет вошли два немолодых казака в синих суконных кителях, затуженных ремнями. Чуть сзади сопровождал их статный немецкий лейтенант.
— Господа! — с воодушевлением обратился бургомистр. — С миссией объединения к нам приехали посланцы из Новочеркасска. — Подождав, пока гости займут приготовленные для них стулья, Мелентьев жестом показал старостам, что можно сесть, и продолжал: — Сегодняшний день — особый. Он запомнится навсегда. Сейчас перед вами выступит начальник военного отдела штаба Войска Донского Платон Духопельников.
У Степана Тихоновича от удивления, как и у других атаманов, расширились глаза. Казачьего офицера такого высокого чина они не видывали с Гражданской. Духопельников был высок и грузноват, зачёсанные назад волосы открывали бугристый лоб. Монгольский разрез глаз и крупная нижняя губа придавали вид устрашающий.
— Дорогие станичники и хуторцы! — сняв фуражку, решительно начал войсковой старшина (поднимаясь, он показал погоны с двумя голубыми просветами на серебряном поле и тремя большими звёздами). — Разрешите передать вам горячий привет от войскового круга и атамана Павлова! Сбросив вериги большевизма, всколыхнулся, взволновался Тихий Дон! Германская армия расчистила нам путь к возрождению. Братья казаки, всё возвращается на круги своя. Кто бывал в Вознесенском войсковом соборе, тот помнит, что начертано на письменах в руке Христа, взирающего с главного купола: «Се аз с вами во все дни». Теперь же от нас, казаков, зависит восстановление вековых устоев. Что для этого надо? Сначала — добить сталинскую орду. Помочь нашей дружественной германской армии. И мы, и немцы всегда умели воевать. Что ж, бывало, сражались и друг с другом. Но вспомните, кто турнул большевиков в восемнадцатом году с Дона? Германские части! И снова у нас общий враг...
С непонятным, подмывающим интересом Степан Тихонович посматривал на немецкого лейтенанта. Необъяснимым было то, что он, в отличие от других немецких офицеров, по-казачьи не снял фуражку. Что-то разительно знакомое почудилось в его облике. «Может, на империалистической войне где-то встречались? — предположил Степан Тихонович. — Через наш штаб много пленных проходило».
— После завершения войны область Войска Донского будет восстановлена. Казаки получат землю и отобранное имущество. Править будет Круг и выборный войсковой атаман. А уж трудиться нас не учить! Снова заживём вольно и богато. Но для этого нужно включиться в борьбу с большевиками. В Новочеркасске и Ростове создаются казачьи формирования.
Безотчётное волнение ещё больше охватило Степана Тихоновича, когда он поймал на себе пристальный взгляд немца. Ei > горбатый нос, усы подковой, смуглота кожи никак не гармонировали с формой вермахта. «До чего ж схож с нашим Павликом, — встревоженно подумал Степан Тихонович. — Что это нынче со мной? То руки покойницкие мерещатся, то...»
— Всех, кто может держать шашку или винтовку, мы готовы зачислить в наш полк. Это не допускает отлагательства. Нужно кинуть клич по станицам и хуторам! Откровенно говоря, мы поотстали от кубанцев. Первая кубанская казачья сотня неделю назад уже приняла перед строем присягу и письмо к землякам. Об этом, я думаю, лучше расскажет уполномоченный Восточного министерства есаул Шаганов, который был в Екатеринодаре...
Духопельников осёкся, настороженно глядя на вскочившего рослого хуторянина с дрожащим подбородком. Крайнее волнение, очевидно, мешало тому говорить. Тяжёлые руки висели плетьми. Наконец, судорожно глотнув, он вымолвил:
— Павлик, это же я...
Оттолкнув стул, к нему порывисто зашагал по скрипучему паркету заграничный гость. Мелентьев с недоумением подался вперёд и расстегнул кобуру. И лишь секунду спустя, наблюдая, как резко и намертво обнялись два немолодых казака, вспомнил бургомистр, что у них одна фамилия, и расслабленно откинулся на спинку стула...