Курень — от порога до Бога — озвучен голосами и хлопотливым шумом. Застолье! С красного угла, по обычаю, сидит хозяин — Тихон Маркяныч, по правую руку от него — нечаянный, посланный Богом гость, Павел, слева — старший сын и внук Яшка. Вперемешку — приглашённые. На какой край стола ни посмотри — яства одно другого желанней! Особенно хороши круглики — румяные пироги с рисом и варёными яйцами, с картошкой и тушёным луком. Но после рюмки первача, выгнанного Тихоном Маркянычем из медовой браги, лучше закусить малосольным огурцом, или мочёным яблоком, или арбузом. Кто как любит! Но самое изысканное угощение ещё впереди. Во дворе на печуре томится, доходит ароматная долма.

Уже сутки гостил Павел Тихонович у родных. А разговорам и расспросам конца не было! Особенно любопытствовали старики, те, кто помнил Павла молодым. Женат ли он и где живёт? Какое жалованье получает и почему казачьи части с чужбины не возвращаются в родные станицы? Правда ли, что у Гитлера на руках по шесть пальцев, а на голове маленькие рожки? Видел ли он собственными глазами подземную железную дорогу и куда девается дым от паровозов, бегающих по туннелям? Крепок ли атаман Краснов и верно ли, что у немцев есть особые машины, в которых газом душат людей?

— На этот вопрос, дед Корней, я вам отвечу, — ввязался в разговор Яков. — Есть! Одну такую мы под Майкопом захватили. Вместо кузова — железная будка. А в полу — небольшая решётка с отводом выхлопной трубы. Насажают в неё русских людей, дверку наглухо закроют... И пока не затихнут крики, подают в душегубку газ.

— Господи помилуй! — покачал головой дед Дроздик.

— Если уж берёшься отвечать, то будь точен, — назидательным тоном поправил Павел Тихонович. — Немцы используют такие машины, чтобы облегчить страдания тяжелораненых пленных и ликвидировать евреев. Мирное русское население может не опасаться.

— В том-то и дело, что в Ейске целый детский дом умертвили в такой душегубке! — перебил Яков.

— Бред сивой кобылы! Ничего об этом я в Екатеринодаре не слышал.

— А что вы знаете? — с язвительной усмешкой спросил Яков.

— Хотя бы то, что в тебе поганый красноармейский душок! — непримиримо воскликнул гость.

— Не красноармейский, а русский. И вовсе не душок, а дух, — рассудил вполне спокойно Яков. — Впрочем, говорим мы на разных языках. Не поймём друг друга...

— А жаль! Вот истинные казаки меня понимают с полуслова. Значит, ничего не осталось в тебе, голубчик, казачьего.

— Ну, об этом не вам судить, — отмахнулся Яков, — а донцам и кубанцам, кто ходил со мной под пули.

— А почему ж с фронта сбежал? Захотелось мамкиной каши? — прикрикнул бывший белогвардеец.

Яков сжал зубы и отвернулся. Дальний родственник Шагановых Филька Ковшаров привстал, обидчиво кривя толстые губы.

— Вы нас зазря не корите! Мы с Яшкой не трусова десятка! Я на войну шёл не погибать, а воевать. А когда сталинский приказ довели, то понял — амба! Командиры и политруки на тот свет прямичком посылают! Танк на тебя летит, в руках одна винтовочка — ни шагу назад! Бомбардировщики кроют — ни шагу! Какая ж это война? Голое смертоубийство! А ради какого беса я должон загинать? За Сталина! За Калинина? Да пропадите вы пропадом!

— Тебя как зовут? — Павел Тихонович протянул через стол руку. — Филипп? Молодец. Большевики неспроста бросают казаков с шашками на немецкие танки. В восемнадцатом году, да и после красные каратели поголовно истребляли казаков. То, что начал иудей Свердлов, теперь продолжает его однокровник Мехлис. Поражаешься, до чего ж тёмный мы народ! За двадцать пять лет ничему не научились. Сейчас главное — сохранить людские ресурсы. Иначе не с кем будет возрождать казачество.

— Да-a, поредел наш край удальцами, шибко поредел, — вздохнул дед Дроздик. — Кто на войне, кто с хозяйством снялся, в отступе. Стращали правленцы, что будут и грабить, и убивать, и баб волтузить, и детишков вверх ногами подвешивать. Кубыть, такое гдесь и случалось... А заместо пуганий — вольная управа. Разок было хапанули румыны и — тихо.

— К Богу загартают! — одобрительно пробасил ктитор. — Церковь для казака — нужней куреня. Послезавтра освятим храм — жисть посветлеет. Абы немцы не тронули... Нам ни немецкий, ни советский строй не по нутру. Надоть возвернуть казачий уклад. Ты, Павел Тихонович, передай там своим генералам, что есть предложение. Всему Дону, Кубани и Тереку сцепиться в одно государство. Чтобы всё было заедино!

Яков с шумом поднялся и, проходя к двери вдоль лавки, задиристо бросил:

— Глупость вы несёте. Погодите, заставят вас немцы сапоги облизывать... До зёрнышка ограбят! И будете вместо икон молиться на портреты Гитлера!

Потемнело во дворе уже заметно. Тонкая полоска заката тлела на самом краю горизонта, за рекой. Яков свернул цигарку, промолчал на просьбу Лидии быть сдержанней. Взволнованно послонялся по двору и присел под навесом на табурет. Там и нашла его Фаина. Скрестив руки на груди, оперлась о стояк и приглушённо сказала:

— Знаете, Яков, я полностью на вашей стороне. Этот... ваш дядя... мне он противен до глубины души! Я удивляюсь вашей смелости!

— Эх, не здесь бы нам повстречаться! Честное слово, не дрогнула бы рука.

— Как вы полагаете, кто поджёг склад? — ещё тише спросила Фаина.

— А чёрт его знает! Нашёлся смельчак.

— Можете не отвечать. Но всё-таки... Вы смогли бы поджечь?

— Я? Нет. Никогда не подглядывал и не бил исподтишка.

Полина Васильевна, возившаяся у печуры, услышала негромкие голоса и заглянула под навес. Неприветливо намекнула:

— Чо вы тута одни... сумерничаете? Долма приспела. Заходите в курень.

Яков помог занести в дом ведёрный чугун с духовитым кушаньем, а Фаина зачем-то направилась к воротам.

Зажжённая керосиновая лампа с высоты комода озарила зал. Уже вразброд наливали самогонку, чокались, гомонили. Лица гуляющих покраснели и залоснились. Но перед долмой — тушёной курятиной с капустой, чесноком и кабачками — снова подняли рюмки за казачество. Впору пришёл с гармошкой Алёшка Кривянов. Лидия усадила робеющего парня с краю стола, подала чистую тарелку и рюмку. Он благодарно улыбнулся, задержал на красивой хозяйке печальные миндалевидные глаза.

Пока казаки, дружно снявшись, курили во дворе, женщины пели. Двухрядка в руках Алёшки становилась всё бойчей и голосистей. Лидия сидела рядом с Яковом, украдкой прижималась к его плечу. А он был хмур и неразговорчив, отрешённо поглаживал отросшие тёмные усы.

В каждом хуторе или станице есть особо любимая песня. Благодаря Таисии Дагаевой, Лидии и Анисье Кучеровой в ключевских застольях прижилась «Калинушка». И как только вернулся в курень Тихон Маркяныч, Таисия поправила на плечах выходной цветастый платок и медленно-распевно повела:

Гармонист, усвоивший накрепко, что на казачьих пирушках не принято вырываться вперёд, а следует лишь подхватывать мелодию, которую запели, взял перебор. Лидия, Тихон Маркяныч и Анисья вступили ладным многоголосьем:

Дивный, до болятки проимчивый мотив поддержали входившие казаки. Неведомая сила вдруг вырвала из куреня! И видели поющие, как по «синю-морю корабель плывёт», и обострённо, как родному, сочувствовали молоденькому казаку.

До предела накалилась, клокотала в голосах стенающая тоска оторванного от дома казака! А концовка песни в который раз, объяла сердца жалостью и смутой: «Отпусти домой, ко вдове молодой». И непонятно было — может, в этом и заключалось очарование песни — к кому именно потянулась в лихочасье казачья душа: то ли к любушке-присухе, то ли к жене, которую он заведомо называет «вдовой», предрекая свою гибель...

Протяжная «Разродимая моя сторонушка» сменились залихватской песней «Ой, вы морозы». Её «играли», стеснившись на свободном косяке комнаты. Гоголем, притопывая, выхаживал Тихон Маркяныч, под его раскрыленными руками бойко вертелись молодки. Более других усердствовала Таисия, откровенно бросавшая зазывные взгляды на Павла Тихоновича. Он это приметил и жадно следил за движениями её сильного, упругого, молодого тела. Захмелевший Филька жёг наприсядку, потешно взмахивая длинными, костистыми ладонями. Частушки грянули залпом.

Звонкий голос Таисии подрезали переливы гармошки, и тут же дед Афанасий загудел:

Филька, тараща и без того лупатые глаза, ворвался озорным тенорком:

Женщины пырскнули. Анисья дубасила охальника кулаками по спине, пока тот не спрятался за угол стола. А Таисия, поигрывая чёрными бровями, снова приблизилась к гармонисту:

Выстрел за окном! Перезвон стекла. Грохот и вскрики бросившихся на пол людей. Второй винтовочный выстрел. Третий! Шлепок пули, вонзившейся в штукатурку стены...

Яков выполз в горницу и, сорвавшись с колен, закрыл на крючок входную дверь. Следом выбежал Павел Тихонович с пистолетом в руке. На минуту затаились, прижавшись к стенке по обе стороны двери. С улицы донёсся перестук копыт.

— Открывай! — шёпотом приказал Павел Тихонович.

— Может, засада?

— Узнаем... Ну!

Яков распахнул дверь. Дядя очертя голову сбежал с крыльца, одним броском добрался до ствола яблони. И почти без задержки метнулся к воротам. Наугад выстрелил вдогон гаснущему топоту лошадей...

Стеклянные осколки густо засеяли стол, тарелки с едой. Угрюмые и онемевшие гости вскоре засобирались по домам. Тихон Маркяныч их осаживал, как ни в чём не бывало, пошучивал. Подавая стакан вспотевшему от пережитого страха гармонисту, торочил:

— Энто они гармонью желали убить. Дюже громущая! Глаза у бабёнок так и маслятся... Пей! Я в твои лета без натуги заливал за вечер четверть! Останься, Леха! Переспишь. А завтра сызнова заспеснячим!

Проводы гостей ускорило появление Шурки Батунова и Шевякина. Оба прибежали, услышав выстрелы, с винтовками. Узнав о налёте партизан, они же и отконвоировали хуторян к подворьям. А в дальний конец Ключевского гостей сопровождали сами братья Шагановы.