— Fraulein, darf ich Sie von Arbeit abhalten.

— Ja, bitte. Was gibt es?[11] — Скрипачка, одетая в длинное чёрное платье с разрезом, улыбнувшись, подошла к краю невысокой эстрады. Товарищи красивого офицера, ужинавшие за ближайшим столиком, не скрывали поощряющих взглядов.

— Darf ich Sie um Walzer bitten!

— In Moment, herr Offizier, ich leider kann nichts[12].

Девушка проговорила это извиняющимся тоном.

— Da magen Sie recht haben. Aber ich so will! Bitte...[13]

Настойчивость немца, очевидно, смутила музыкантшу. Она обернулась к пианисту, молодящемуся брюнету с одутловатым лицом пьяницы, что-то спросила. Тот, продолжая бегать пальцами по клавишам, угодливо заулыбался и кивнул. Девушка положила скрипку на свой круглый стульчик, спустилась в прокуренный зал.

— Wie ist Ihr Name?

Olga.

— О, wunderbar! Darf ich mich bekann machen: Otto[14].

Партнёр отрекомендовался приятным низким голосом и умело закружил партнёршу, несмотря на то, что был грузноват. От его прилизанных светлых волос пахло бриолином.

— Du bist Russin?

— Nein. Ich bin Polin.

— Ich Irene mich mit dir kennen zu lemen. Verzeihung, ich komme aus dem Takt.

— Das macht nichts[15].

Когда музыка стихла, Отто, не выпуская руки своей симпатичной, стройной избранницы, указал на свободное место за столиком:

— Du werdest es mir nicht iibelnehmen, wenn ich vorlege ein Weinglas mit uns trinken?

— Aber ich arbeite!..[16]

Украдкой поправив чёрные выкрашенные волосы, собранные на шее заколкой, девушка подошла вслед за офицером. Его сослуживцы поднялись и представились: Эрнст и Петер. Оба были невзрачные, узкоплечие, изрядно захмелевшие. И пялились на хорошенькую музыкантшу откровенно завистливыми глазами. Взяв её руку, мокрогубый Петер поцеловал запястье и невнятно сказал:

— Wir horen mit grossem Vergniigen, wie Sie Violine spielen[17].

Отто, наливая вино в рюмку, стоящую перед чистым прибором, перебил:

— Aber ich will einen Toast auf Olga ausbringen![18]

Офицеры дружно чокнулись с девушкой, разом опрокинули рюмки со шнапсом. Она же, морщась, отдельными глотками выпила крепкий вермут и быстрым движением приткнула рюмку на край столика, с усилием улыбнулась.

— Hat es dir geschmekt?

— Ausgezeichnet! Aber ich muss arbeiten. Danke schon.

— Wir warten![19]

Девушка поднялась на эстраду и взяла скрипку. Пианист разболтанной походкой лабуха[20] вплотную приблизился к ней и предупредил:

— Кончай шустрить. Шпилим, пока масть идёт...

Затем обернулся к худосочному гитаристу и толстяку барабанщику:

— В ля миноре — «Глазки».

Оркестрик дружно заиграл танго. Скучавший на краю сцены певец снялся со стульчика. Бывший актёр музкомедии, напудренный, нарумяненный, в клетчатых брючках, обтягивающих вертлявый зад, вступил томным тенором:

Как незабудки, в тени рэсниц блестят твои гла-аза.

И не забуду я их никогда!

И днём и ночью глаза твои я вижу прэ-эд собой.

И я тэпэрь уже всэцело их и твой!

На танцевальной площадке стало тесно. Когда же прозвучал заключительный аккорд, скрипачка, глянув в зал, вдруг побледнела. Ответила кивком на приветственный жест барышни, уводимой к дальнему столику офицером в гестаповском мундире. По требованию развеселившейся публики грянули «Катюшу». Скрипачка почему-то сбивалась, хотя мелодия была проста.

Воспользовавшись перерывом, когда партнёры курили в «скулежке» — смежной со сценой комнатке, скрипачка поспешно прошла в туалет. Под струёй крана намочила ладони и, охладив их, приложила к вискам. От вина с непривычки кружилась голова. Стукнула дверь. Та самая барышня, с высокомерно-насмешливым взором, в лёгком шифоновом платье, всхохотнула:

— Приветик, подруженька!

— Здравствуй, Дуся.

— Тебя сразу и не признаешь! Зря выкрасилась. Выглядишь старше. А вообще, Фаинка, ты — стервоза! Уж кого-кого, а тебя здесь встретить не ожидала. Куда честь комсомольскую дела? Ну ладно, ладно... Красиво жить всем хочется. Сняла себе хахаля? Я видела. Красавчик... А немцы знают, чья ты дочка? Может, провести с ними политбеседу?

— Не ёрничай. Имей совесть!

— Не учи! Теперь я буду учить! — неожиданно обозлилась бывшая одноклассница. — Была ты всегда первой, наставляли с тебя брать пример, а сейчас ты кто? Такая же шкура, как и все мы, безыдейные... Вот что, тебе какой оклад положили? — жёстко уточнила барышня, подтягивая свои тонкие чулочки.

— Сорок рублей.

— Завтра принесёшь мне тридцать рубчиков. Я не работаю, а бельё на барахолке дорогое.

— Я играю только вторую неделю. У меня нет такой суммы!

— Витольдик из гестапо. Вот я вас и познакомлю.

— Дуська, это же... Это подло!

— Заткнись! Праведница...

— Погоди! Я постараюсь достать, — остановила Фаина коммунарскую дочку, шагнувшую к двери. И повторила: — Постараюсь.

— Ладно уж, подожду... Ну-ка, покажи колечко, — оживилась Евдокия.

— Это бабушкин подарок.

— Снимай! Принесёшь денежки — верну. И не выпендривайся, Файка. Мне терять нечего!

С мокрого пальца Фаины легко соскользнуло в подставленную ладонь витое старинное кольцо...

В ресторанном зале стало туманно от сигаретного дыма. Пьяные немцы горланили песни. Эстрада пустовала. И в тот момент, когда Фаина поравнялась со столиком Отто, уже покинутого приятелями, музыканты вновь заняли сцену. Отто поманил Фаину рукой, нетерпеливо спросил:

— Trinkst du noch ein Gias Wein?

— Danke, ich bin satt.

— Ich glaube, wir miissen gehen. Ich dir nach Hause bringe. Es ist halb elf durch. Schlus fur heute![21]

Фаина отрицательно качнула головой и возразила:

— Aber ich muss halb Uhr arbeiten.

— Das lasst sich einrichten. Herr Pianist! Kornm her![22]

Пианист с лакейским полупоклоном остановился на краю сцены. Отто достал из бумажника несколько крупных купюр и бросил к его ногам. Поднимая воздаяние, руководитель оркестрика зыркнул на Фаину и осклабился:

— Отдыхай! Сами дотянем...

Не чуя под собой ног, она прошла в «скулёжку». Уложила скрипку и смычок в футляр. Медленно оделась. То, что требовала от неё Лясова — познакомиться и сблизиться с кем-нибудь из офицеров, — сбывалось.

У входной двери, охраняемой нарядом эсэсовцев, Отто поравнялся с ней и приобнял за плечи:

— In welcher Strasse wonst du, Olga?

— Nebenan.

— Sehr schon![23]

После ресторанной духоты и яркого освещения ночь показалась Фаине особенно неприютной. Встречный ветер, пока переходили улицу, разбрасывал полы макинтоша, пронизывал насквозь. Время от времени она отстраняла настойчивую руку немца, скользящую по груди, уворачивалась от поцелуев.

Двухэтажный дом, куда вселилась Фаина по чужому паспорту, был тёмен. Гулко отозвались шаги в подъезде, на лестнице, крытой литыми чугунными плитами. На площадке второго этажа, вырвавшись из объятий, Фаина подошла к двери и холодно поблагодарила:

— Da ich bin schon zu Hause. Danke.

— Ich will mit dir sein!

— Nein. Hier ist meine Mutter. Ich ffihle mich krank. Die Augen fallen mir zu.

— Lass dir was anderes einfallen.

— Genauso istes...[24]

Очевидно, в голосе Фаины немец уловил неуверенность и довольно резко приказал:

— Mache Tur auf![25]

Простое знакомство принимало непредвиденный оборот. Фаина медлила, суматошно ища выход. Может, сказать, что забыла ключ в ресторане? Нет. Уже сболтнула, что дома мать. Рано или поздно такое должно было случиться...

Томимый вожделением, ухажёр прильнул к ней. И, догадавшись, скользнул ладонью в карман макинтоша, выхватил связку ключей. Присвечивая зажигалкой, отомкнул дверь. Страх сковал Фаину. Как обречённая, она вошла в квартиру. Наглец захлопнул дверь. И, вновь щёлкнув зажигалкой, осмотрел пустую комнату. Потом снял с керосиновой лампы, стоящей на столе, стекло и поджёг фитиль. Стал расстёгивать плащ. Фаина положила футляр на тумбочку и бросилась к выходу. Пьяный настиг её в коридоре, потащил назад. Грубо упрекнул:

— Was ist das? Nimm dich doch zusammen![26]

И Фаина с ужасом осознала, что дальнейшего не избежать!

И, напрочь забыв немецкие слова, отчаянно заговорила:

— Я не хочу! Нет! Отпусти меня... Мне противно!

Немец швырнул плащ на стул, дрожа от нетерпения. Улучив момент, когда он размыкал пояс, Фаина снова кинулась к двери. На этот раз гость не церемонился и больно ударил по лицу. Истерично визжа, сопротивлялась до тех пор, пока тот не навалился своим грузным туловищем, намертво припечатав к дивану...

Дважды прозвенел у двери колокольчик. Пауза... Фаина догадалась, что это — Лясова. Но после ночного кошмара видеться ни с кем не хотелось. Отчаяние и телесная боль не покидали её... Опять звонки. Ёжась, Фаина встала с постели и надела халат...

На вопрос хозяйки, как условились, Дора Ипполитовна отозвалась из-за двери:

— Я из ателье. Вы просили вшить молнию.

Уверенной походкой партработница вошла в комнату, сняла очки. И устало опустилась на стул. Её мужское, с крупными чертами лицо было угрюмым.

— Долго спишь...

— Я вообще не сомкнула глаз! — горловым голосом выкрикнула Фаина, садясь на диван.

— Что случилось? Почему хмурая? Откуда кровоподтёк?

— Для ресторанной девки это естественно! Били меня! — нервно всхохотнула Фаина.

— Вот как? Успокойся и рассказывай.

— О чём? О том, как фашист издевался надо мной? — уже сквозь слёзы воскликнула девушка. — Больше я не появлюсь в притоне! Слышите?! Я не в состоянии... Я не могу быть шлюхой! Это вы, вы заставили!

Дора Ипполитовна, приподняв бровь, слушала с невозмутимым видом. В длинных пальцах шуршала разминаемая папироса. Но последние слова вывели её из терпения.

— Прекрати истерику! Говори толком.

— Эта немецкая мразь... Сволочь! Мерзость! Он... насиловал меня... — потерянно бормотала Фаина, уронив голову. — Он — садист!

— Сочувствую... Искренне сочувствую! Нужно показаться врачу. А теперь возьми себя в руки.

— Вот-вот, и он точно так же говорил, — съязвила, усмехнувшись, Фаина. — У вас даже слова одинаковые...

— Что-о? Ты сравнила меня с этим фашистом? Ты в своём уме?! Прекрати хлюпать!

— Вы говорили, чтобы поощряла ухаживания. Говорили?

— Не передёргивай! Тебе дано задание собирать у офицеров полезную информацию. А как себя с ними вести — для этого голова на плечах. Зачем ты тащила его к себе?

— Я не могла от него отвязаться!

— Чушь! Можно было воспользоваться помощью барабанщика. Ты же знаешь, что он с нами.

— Сейчас легко рассуждать! А я не ожидала... Сначала боров вёл себя прилично... Ох, Дора Ипполитовна, мне жить после этого не хочется!

Лясова пересела на диван, погладила Фаину по растрёпанным волосам.

— Свои слёзы, дорогая, надо копить в сердце. От этого ненависть к врагам только яростней. Ты избрала путь борьбы. Служение народу и партии не может быть безнравственным! Битва с заклятым врагом всегда жертвенна. А как же иначе? Ты ведь комсомолка!

Фаина перевела дыхание, подняла опухшие от слёз, горестные глаза:

— Этого гада зовут Отто Флегель. Он майор и служит при штабе. Экспертом по картам, что ли... Сегодня уехал на совещание в Микоян-Шахар. Хвалился, что его берёт с собой генерал Грай... Грайффенберг.

— Это начальник штаба группы армий «А». Так. Дальше.

— Вот, собственно, и всё. Да, ещё запомнила разговор в ресторане. Его приятель Эрнст здесь в командировке. Он из отдельной технической бригады по добыче нефти. Уверял, что в ней не меньше трёх батальонов.

— Для первого раза неплохо. У тебя, несомненно, отцовские задатки, — похвалила Дора Ипполитовна, поджигая папиросу зажигалкой, которую немец забыл на столе.

— Больше я в ресторане не покажусь! — непреклонно повторила Фаина. — Вчера я встретила там Дуську Тарханову, соседку. Она угрожала, что донесёт немцам, кто мой отец. И, наверно, про мать... И потребовала за молчание тридцать рублей! А в залог забрала кольцо...

— Холуйка немецкая! Это... существенно меняет ситуацию. Впрочем, есть и другая причина. Многие беженцы, среди которых такие же предатели, возвращаются в город. Тебя могут опознать. Из партизанского штаба поступил запрос. Требуются связные. Не побоишься?