Сгущалась над долиной Драу ночь.

Тёмной тревогой полнились души казачьих офицеров.

Павел, ища уединения, ушёл на край лагеря, за бараки. С ближней вышки ударил в глаза луч прожектора, на мгновение ослепив. И тут же погас. Но взгляд успел чётко зафиксировать бетонные столбы и прямые строчки колючей проволоки...

А между тем ничего необычного вокруг будто и не было. После зноя яснел горный воздух, неся с прохладой смутные запахи цветущих кустарников и луговых трав. В сиреневых потёмках долины, совсем рядом, мерцал огнями старинный Шпитталь, скрадывая небо чёрной изломистой каймой остроконечных кровель и башенок. В подгорном лесу в устоявшемся безмолвии обрывались чуткие трели птиц, а грохот торопливых поездов слышался отдалённей и дольше. Мрачные откосы гор подступали к лагерю с обеих сторон, точно угластые паруса стыли в неподвижности. И все эти голые скалы — близкие и несокрушимые — как манили сейчас спасительной волей!

Павел затравленно ходил вдоль тройной ограды, тревожа охранников и заставляя их освещать прилегающую зону. Немцы строили лагерь для врагов, а угодили — казачьи офицеры, те, кто воевал под знамёнами вермахта. Смутными призраками, коря себя за доверчивость, бродили они в одиночку и группами. Клубком путались всевозможные версии и догадки. Однако большинство мнений сходилось на том, что их, пленных, либо переоденут в английскую форму, привлекая на службу в туземных колониях, либо выдадут Красной армии. Расстрел здесь, на месте, гораздо предпочтительней застенков и пыток сталинских палачей!

С каждым часом всё явственней охватывало Павла предчувствие опасности, неизбежности риска. Он вернулся к бараку, убедившись, что преодолеть колючие ограждения невозможно. Наверняка средний ряд под напряжением. К тому же всю территорию прощупывают не только прожектора вышек, но и фары танкеток. Нет, с голыми руками не выбраться! Что же остаётся? Он не знал ответа, хитрого и дерзкого решения, и вместе с тем подсознательно искал выход...

Он накурился до головной боли, до тошноты и, выпив целую бутылку минеральной воды, поспешил в барак. В комнате, загромождённой двухъярусными нарами, на которых валялись тюфяки-клоповники, громыхали голоса.

— Нам во что бы то ни стало нужно выиграть время, — твердил рослый полковник, рубя по воздуху рукой и позванивая висевшими на груди орденами. — Мальколм занимается самоуправством! Арестовывать нас нет необходимости. Просто решил, очевидно, постращать.

— Вы ошибаетесь, Михаил Матвеевич! Нас бросят на заклание Сталину, — с вызывающим равнодушием возразил чернявый есаул, ехавший с Павлом в одном грузовике. — Я немного говорю по-английски. И капрал при обыске сказал мне, что всех нас повезут дальше. Не зря ведь грузовики здесь дежурят!

— Значит, необходимо настаивать на своём. Не повиноваться! — загорячился круглоголовый сотник в очках, старший картограф штаба. — Не садиться в машины!

— Во всяком случае, мы, эмигранты, так и должны поступить! — подхватил полковник. — Если отпустили из лагеря Кучука Улагая, черкесского полковника, отпустили по югославскому паспорту, то чем мы хуже?

— Кто сказал об этом? — осведомился Павел.

— К нам заходил Султан-Гирей. Ему не верить нельзя, — холодно бросил неизвестный лобастый подъесаул, раскуривая свою изогнутую трубку в виде змеи.

Надежда обманчиво ворохнулась в груди, и Павел тотчас направился к отдельной комнате, где ютились Красновы. Николай-младший об освобождении Улагая ничего не знал. В неведении были и его отец, и дядька. Пётр Николаевич лежал на кровати, лицом к приоткрытому окну. Под потолком точила слабый свет электрическая лампочка, вокруг которой каруселили мотыльки. Напряжённое ожидание прервал вдруг вбежавший в комнату атаман Доманов. Всех поразило его плаксиво-жалобное выражение лица, разительное несоответствие солидной фигуры и суетливой походки. На мундире генерала... не было погон!

— Пётр Николаевич! Мой великий друг! — истеричной скороговоркой воскликнул Доманов, бурно дыша. — Нас обманули! Окончательно предали! Мы только что от полковника Брайара. С ужина... Завтра утром... Господи, это ужас! Нас всех доставят в Юденбург. А там поголовно передадут Советам!

Пётр Николаевич, по-стариковски крякнув, встал. Опираясь на трость, сделал к горевестнику несколько порывистых шагов. Вытягивая жилистую шею, клонясь вперёд, с недоверием спросил:

— Откуда вам это известно? Вероятно, вы ошибаетесь. Или что-то путаете...

— Это так! Это абсолютно точно... Мне англичане снова повторили в ультимативном тоне!

Семён Краснов, морща рукава генеральского мундира, схватил и отбросил единственный стул-кресло, преграждавший дорогу. В упор глядя в лицо Доманова, гневно выкрикнул:

— Повторили?! Выходит, они и раньше сообщали? Вы обо всём знали? — Кровь бросилась в лицо генерала. — Вы — преступник, Доманов!

А того трясло как в лихорадке, он потерянно бегал глазами, всхлипывал.

— Семён, держи себя в руках! — строго произнёс Пётр Николаевич, поражая присутствующих редким для его возраста самообладанием. — Не время для распрей, господа! Необходимо предпринять меры. Сию же минуту! Полагаю, нужно обратиться к королю Георгу, направить петицию в Международный Красный Крест. Они обязаны разобраться! И если специальный военный суд признает нас виновными, мы готовы понести наказание. Но чтобы так беззаконно, огулом... Коленька, будь добр, мне нужны бумага и чернила. Или хотя бы карандаш! Тимофей Иванович, казаку не пристало лить слёзы! Где ваш переводчик?

Через час, выполняя поручение Петра Николаевича, группа офицеров и капитан Бутлеров вызвали начальника конвоя, английского майора, и вручили ему два послания — к английскому королю и в организацию Красного Креста. Ухмылисто глядя на казачьих офицеров, конвойщик зевнул, сонным голосом пообещал переправить петиции в Лондон и Женеву. А на прощание пожал плечами: есть ли в этом смысл?

Сопровождавшие переводчика Павел и Краснов-младший медленно возвращались к бараку. Ночь заметно посвежела. Обеспокоенные тем, что потревожили их командира, засуетились английские охранники. Ревя моторами, стали прокатываться по лагерю танкетки. Павел спросил, что в петициях, подписанных Красновым и другими эмигрантами.

— Дед просит, чтобы первого судили его. Он, бывший атаман Краснов, готов взять на себя всю ответственность и сполна отвечать за всех, кто открыто и честно боролся против коммунизма как в эту войну, так и в прошлом. Во имя Бога, человечности и справедливости просит не выдавать всех нас — Сталину...

Пленные не спали. Кто сидел на нарах, кто лежал с закрытыми глазами, запрокинув руки под голову, иные неприкаянно бродили. Павел поправил свободный тюфяк на верхнем ярусе, не снимая сапог, запрыгнул наверх. Лёжа, глядя в потолок, попытался забыться. В глазах рябило, плыли цветные пятна... Он явственно представил Марьяну, увидел её весёлой и броско красивой, идущей с ним по людной улице. Возле магазинчика жена остановилась и попросила продавца показать платье. Тот подал сразу два — ослепительно-белое и чёрное. Марьяна повернулась к мужу, спрашивая, какое из них выбрать...

Павел вздрогнул всем телом, просыпаясь. И, открыв глаза, уставясь в крашенный белилами потолок, озарённо вскочил! Он вспомнил, что в предпоследнем бараке, когда делал с писарем обход, взгляд его случайно скользнул по листу фанеры, отставшему от поперечины крыши. Он слез на пол, и в эту минуту лампочка померкла. Англичане отключили электроток.

Был глухой час ночи. В коридоре никто не встретился. Дверь комнаты Красновых была открыта. Напротив сумрачного окна, то и дело озаряемого прожекторами, одиноко сидел Пётр Николаевич, сгорбившись, положив большие тяжёлые ладони на набалдашник трости и опершись на них подбородком. Родственники что-то обсуждали вполголоса. Старый атаман поднял голову, слегка повернулся и, вероятно отвечая на какую-то реплику, возразил:

— Господь дал нам это испытание. Роптать не пристало. Хотя и он, как сказано в Евангелии, вопрошал: если возможно, да минёт меня чаша сия... А после говорил ученикам: бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение; дух бодр, плоть же немощна... Да, я не жалею о своём решении и согласен понести наказание — принять венец правды, который пошлёт мне Господь.

Павел торопливо дошёл до малолюдного барака. Подождал, пока у входа никого не останется. С разбегу он допрыгнул до потолочного бруса, подтянулся и плечом навалился на край фанерного листа. Гвоздики, скрипнув, вылезли. И он всем телом подался в образовавшуюся широкую щель. Соседний лист тоже стал под тяжестью предательски зыбиться, и если бы Павел не догадался схватиться руками за планку стропила и не нащупал сапогами потолочную лагу, он наверняка бы рухнул вниз! Присветив в темноте зажигалкой, оглядевшись, понял, что чутьё не подвело, — под черепичной крышей таился чердачок...

Многое, многое передумал войсковой старшина Шаганов, сидя в укрытии, наблюдая в расщелину черепичин, как увозили офицеров в сталинский плен! Сперва возможное спасение радовало, затем жгла мысль, что поступает как дезертир. Но отчётливо вспомнился Крым! Нечто похожее было и тогда. Врангелевские гордецы-офицеры убеждали Павла сдаться, поверить красному генералу Фрунзе. Он не послушался! И уцелел. Почему же сейчас, когда походный атаман, сговорившись с англичанами, предал своих казаков, он должен погибать за компанию? Он до конца выполнял приказы штаба, не побоялся приехать сюда, надеясь на генеральскую честь Доманова. Наконец, он не сорвал погоны, как сделали это уже многие в лагере. Нет, он ни чести казачьей, ни достоинства не посрамил! И если выберется, должен рассказать обо всём...

Ранним утром из бараков высыпали пленники. Построились на молебствие. Тихо слетели папахи, фуражки. Полторы тысячи ратников опустились на колени. Черноволосые, светлокудрые, седые головы склонённо поникли. Сверляще и высоко взметнулся тенор войскового священника, воспевший «Спаси, Господи, люди Твоя»! И мощный мужской хор раздался, грянул следом, скорбно взывая к Спасителю на этой чужой австрийской земле!

Английские танкетки сновали рядом, заглушая молитву. Солдаты перекрикивались и, смеясь, показывали на коленопреклонённых. Со своими сродниками донцами, кубанцами и терцами молился и Павел, плача и задыхаясь от боли в груди...

А потом в лагерь нахлынули английские солдаты с дубинками и карабинами. Взревевшая толпа сгрудилась. Крайние офицеры сцепились ладонями. Англичане подступили. Среди них сновали переводчики, криками призывая «панов» садиться на машины. Терпение англичан наконец иссякает! Солдаты бросаются на неповинующихся. Орудуют прикладами, дубинками, валят с ног. Избиение безоружных длится несколько минут. Очевидно, кто-то из казачьих генералов приказывает прекратить сопротивление. Начинается тягостная погрузка. К длинному автобусу, «камиону», офицеры на руках проносят ослабевшего своего «батюшку» — Петра Николаевича Краснова...

Одна за другой выезжали из лагеря машины. Таял тесный островок казачьих офицеров на плацу. Павел потрясённо всматривался в лица, фигуры обречённых на гибель, — прощался не только с ними! Во всей истории казачества этот час, этот день выдачи офицерской казачьей элиты — один из самых скорбных. Без истинных своих поводырей куда отныне идти казакам?..

Ночью он осторожно выбрался из барака, прислушиваясь к безлюдной тишине. Англичане сняли охрану. По заранее высмотренному маршруту миновал открытое пространство, в дальнем конце пробрался сквозь линии колючей проволоки, поранив руки. В темноте вскарабкался по склону, побрёл по ельнику, подыскивая укрытие. Однако в спасение ещё не верилось...

На второй день скитаний, высмотрев у окраины Лиенца повозку со скошенной травой, Павел упросил её хозяина подвезти. Уселся позади, до пояса забросав себя метельчатым пыреем. Белая нательная рубашка (китель он оставил в лесу), бойкая речь по-немецки, абсолютное спокойствие — всё выдавало в Павле местного жителя и не вызвало у английских постовых на въезде в город никаких подозрений.