А вечером Павла Шаганова вызвал в штаб посыльной. Там войскового старшину ознакомили с приказом Доманова: завтра, 28 мая, в понедельник, в 13.00 прибыть в штаб всем офицерам казачьих войск, служащим в нём, а также командирам отдельных подразделений (форма — парадная). Все остальные офицеры обязаны собраться в это же время на плацу в местах дислокации своих частей. Командующий английской 8-й армией генерал Александер намерен провести в Обердраубурге совещание со всеми офицерами Стана.

Марьяна меняла пелёнку, когда Павел вернулся подавленный и молчаливый. Увидев голенького карапуза, он посветлел взглядом, улыбнулся. И только жена отлучилась на кухню, где сушилось бельё, украдкой наклонился и поцеловал сынишку в пяточку. За минувший месяц он заметно подрос, окреп, на ножках появились перетяжечки. Отрадное тепло окатило Павла...

Перепеленав, любимая села кормить. Вовочка присосался к груди, зачмокал губками. Павел прикорнул на подоконнике, сняв китель, закурил. Ветерок, по-летнему мягкий, споро вытягивал дым в открытое окно, задувал под ворот нательной рубахи. Взглядывая то на мужа, то на младенца, Марьяна заговорила, и её голос дрогнул:

— Я уже знаю о поездке. Только что забегала Лиля, жена Коли Краснова, твоего сослуживца по юнкерскому училищу. Он теперь у генерала Васильева адъютантом. Лиля очень взволнована! У них югославские, по эмиграции, паспорта, и они могут выехать куда угодно. А Николай решил, как и все Красновы, отправиться на совещание к английскому генералу. Это — его личное дело. А ты?

Павел ответил не сразу:

— Всю жизнь то мной командовали, то я приказывал. А теперь поступлю так, как хочешь ты, — с непривычной поспешностью пробормотал он и отвёл взгляд.

— Почему?

— Ты же понимаешь...

— Нет! Принимай решение сам, — отрезала Марьяна, перекладывая сыночка и выпрастывая из-под халатика другую грудь. — Я не хочу, чтобы потом упрекал меня. Это слишком серьёзно! Среди этого сброда есть такие, как ты, достойные офицеры. Вот и Володенька таким же будет!

Столько наболевшей нежности было в голосе Марьяны, что у Павла защемило сердце. Стройная, большеглазая, с повителью пепельных волос до плеч, она обрела не только прежнюю красоту, но и несуетную уверенность. И вот такую, обновившуюся Марьяну он любил ещё сильней, отчаянней!

— Утро вечера мудренее. Решу завтра.

Дождавшись, когда жена уложила сынишку, Павел порывисто подошёл к ней, обнял — и вдруг с грустью ощутил разницу в их возрасте, невыразимо мятежную ласковость. От кожи и волос Марьяны излучался запах розы! Он зарылся носом в шорохливую шелковень прядей.

— Я розовой водой голову мыла. Нравится?

Он улыбнулся, заглядывая в любящие глаза, легко прикоснулся к зовущим её губам...

Эта майская ночь — как никогда — показалась короткой. И восторг обладания друг другом, и страх, что могут расстаться навек, изводили души. Марьяна дважды поднималась к младенцу. Павел, на минуту покинутый милой, ощущая неизбывное желание и силу, упивался оставшимся в постели тончайшим духом роз и теплом молодого женского тела...

Утром, наблюдая за тем, как муж старательно бреется, Марьяна всё поняла без слов.

Потом он надел парадный мундир. Сказал, где спрятал свой пистолет.

— Значит, всё-таки едешь? — уточнила Марьяна, подавая мужу белый отглаженный платочек. — Иначе нельзя?

— Да. Иначе нельзя, — утвердительно кивнул Павел, и в тёмно-голубых глазах, к её изумлению, вспыхнула некая озорная лукавинка, как будто речь шла о невинно-весёлой проказе. На оживлённом лице с порезом на подбородке не было и тени страха. — Либо пан, либо пропал.

— Ты себе хозяин! Только ведь обещал всех нас увезти в горное селение...

— Пока это невозможно. Я обязан выполнять приказ походного атамана, хотя полностью с ним не согласен. Пётр Николаевич Краснов, Семён Краснов, Головко, Соломахин, Васильев, Тихоцкий. Почти весь генералитет едет! А я должен ховаться? Чтобы потом, если всё кончится благополучно, любой офицер имел бы право назвать меня трусом? Я присягу давал казачеству... Нет! Срывать погоны, как делают это сейчас в Стане негодяи, я не в состоянии... Ты это должна понять, Марьянушка!

Стоически сдерживая копившиеся слёзы, дрожа подбородком, — такая беззащитно несчастная! — Марьяна нашла в себе силы взять одёжную щётку и смахнула с рукава мундира приставшие соринки.

Чтобы хоть как-то приободрить жену, обнимая её на пороге, он командирским баском уверенно пообещал:

— Поеду. А там разберусь. Буду действовать по обстоятельствам. Вернусь! Можешь не сомневаться...

Освободив Шаганова от участия в совещании у походного атамана, на котором окончательно утвердили требования казаков к английскому командованию, Соломахин направил его в лагерь Пеггец, где проживало большинство офицеров.

Штабной автомобиль подвёз войскового старшину к бараку № 6. Помимо казачьей комендатуры тут же размещалась и канцелярия майора Дэвиса. Комендант, генерал-майор Бедаков, озадаченный и побледневший, пожал Павлу руку и забросал вопросами:

— Что за чертовщина? За спешка такая? Почему так срочно потребовались англичанам? Главное — все офицеры и военные чиновники? Всего два часа назад получил от Доманова телефонограмму. Требует к 13.00 собрать весь численный состав. Я разослал связников в полки, станицы, военное училище. Но не гарантирую, что все успеют.

— Странно. О поездке на конференцию в Виллах в штабе было известно вчера вечером, — возразил Павел, подходя к открытой форточке и закуривая.

— Вот как? — прищурился Бедаков. — Недаром подняли штабники тарарам! Потребовали в двух экземплярах списки офицеров — ив полках, и в училище, и тех, кто проживает в нашем лагере. Якобы для получения обмундирования. Что-то затевается!

Почти следом за Шагановым к коменданту прибыли два английских офицера, чтобы выяснить точную цифру делегатов и подать необходимое количество машин. Переводчица, Ольга Дмитриевна Ротова, жена изгнанного из Стана Донского окружного атамана, миловидная, худощавая женщина средних лет, задержалась после отъезда британцев, с откровенным сомнением сказала коменданту:

— Всё так неожиданно, Игнат Максимович, что трудно разобраться. Почему приглашают к генералу Александеру в Виллах всех офицеров, а не он, своей собственной персоной, приедет в Лиенц?

Между тем на площади лагеря уже собирались, как было приказано, делегаты. Павел с младшими офицерами комендатуры вышел к ним, дал команду строиться в колонны по войсковой принадлежности: впереди — донцы, за ними — кубанцы и терцы. Площадь полнилась не только офицерами. Пёстрым живым потоком спешили их жёны, сновала детвора, у бараков понуро покуривали старики.

Плотной цепью подъехало около двух десятков длинных армейских грузовиков, крытых парусиной. Один из двух приехавших лейтенантов был Павлу знаком — именно он принимал у казаков оружие десять дней назад. Через переводчицу Павел потребовал осмотреть машины. Под будками, в кузовах стояли скамейки лишь вдоль бортов. Узколицый лейтенант в панаме цвета хаки держался высокомерно. Но, узнав, что транспорта не хватит (из расчёта 20 человек на машину), вызвал по рации дополнительные грузовики.

Отъезд близился. Площадь гудела. Порой слышался женский плач. Будто предчувствуя беду, казачий люд расставался взволнованно, с неизъяснимой печалью. Офицеры курили. Не прекращались споры.

— Ну, явимся мы к ихнему генералу, послухаем речь. А чи будет толк, чи нет, — с ехидцей рассуждал хорунжий-кубанец в парадной черкеске. — Зряшный сполох!

— Козню нам строят! Вот что, — подхватил сотник в кителе и желтолампасных шароварах Астраханского войска. — Вырядились, как на свадьбу. И смирненько гуртуемся, не хуже ягнаков...

— Доманову, господа, видней! — перебил седовласый есаул, обмахивая лицо папахой. — Надо англичанам в глаза пыль пустить! Показать нас! Нашу красу и удаль! Дескать, казаки готовы сражаться с любым неприятелем! А у англичан их — не перечесть! Колониальная держава.

— Надо было оружию не сдавать, — сокрушался широкоскулый калмык в донской полевой форме. — Оружия была — кланялись нам. Воевать могли. А теперь совсем плохо!

— Посодют нас за колючую проволоку. Этого не избежать, — сулил длинноусый хорунжий, видимо из выборных атаманов, в шёлковой синей косоворотке и донской фуражке с красным околышем, моргая слезящимися от табачного дыма глазами. — За немцев воевали и должны мы понесть наказание. Месяц-другой подержат, да отпустят.

— Господа дорогие! Не порите горячку, — всех громче молотил языком смазливый быстроглазый здоровяк с погонами подъесаула. — Верный человек по секрету открыл: везут нас на банкет! Генералы будут с английским генералом брататься, ну а мы по своему рангу — с их офицерьём.

— Английцам верить низя! Склизкие они, как гады подколодные...

Подъехало ещё восемнадцать грузовиков.

Колонны подровнялись. Зычно прозвучала команда Бедакова приступить к посадке. Донцы слаженно загрохали сапогами по площади, — сине-красная волна казачьих офицеров в кителях с завесом царских и белогвардейских наград плеснула к воротам. За ними двинулись кубанцы, паруся обшлагами широких рукавов черкесок. Но красивей всех маршировали терцы — литыми шеренгами, в чёрных черкесках с синими башлыками и обшлагами. Павлу бросился в глаза величественный старик-терец с иконостасом орденов и медалей, сверкающим из-под края широкой бороды...

Английская предусмотрительность на этот раз подвела. Они прислали грузовиков вдвое меньше необходимого. Шаганов, наблюдая за погрузкой офицеров, поняв, что многим придётся ехать стоя, высказал узколицему британцу протест. Ротова перевод смягчила. Но деваться было некуда — Павел залез по навесной лесенке через задний борт в кузов. Два охранника забрались следом, застегнули полог.

Павел сидел на скамейке с краю (ему уступил место молоденький хорунжий), в прорехи парусины смотрел назад, по знакомым приметам определяя местность. Шоссе ускользало тёмно-серой змеёй. В будке было душно, разило потом, ваксой сапог. Говорили делегаты мало, разморённые жарой. Кто-то из них попытался отбросить полог, дать волю ветерку, но охранник ворохнул коротким автоматом, что-то залопотал.

Проехали Дользах. Павел успел заметить железнодорожные вагоны.

Дорога вскинулась на подъём. Зарябили в глазах белые домики и розарии Николсдорфа.

Но вот на крутом левом повороте грузовик занесло, застёжка сорвалась, и ветер взметнул парусиновый полог, широко открывая обзор дороги. И все офицеры с удивлением обнаружили, что их грузовик сопровождает танкетка, снабжённая пулемётом, и, сколько забирал взгляд, между машинами двигались либо броневички, либо джипы, с английскими солдатами. А из лесных укрытий также выезжали мотоциклетчики, вклинивались в колонну.

— Что случилось, чёрт возьми! — раздражённо-растерянно выкрикнул кто-то из молодых. — Почему так много английской техники? По-моему, нас везут в другую сторону!

— Не орите, милсдарь, — с укоризной осадил смуглый, на горца похожий складом лица и шевелюрой есаул. — Уже поздно. Угодила птичка в лапы. Но посмотрите, какой почёт! Нас, безоружных, эскортирует бронетанковый полк! Боя-ятся, канальи!

Дружно вспыхнули негодующие возгласы! И — быстро угасли. Ничего сверхъестественного не произошло. Лишь подтвердились худшие опасения.

На третьем часу пути грузовики и автобусы-камионы, везущие штабников, подрулили к длинному ограждению из колючей проволоки, за которым сквозил второй ряд «колючки», ещё более плотный. Замаячили наблюдательные вышки по углам большого лагеря, бараки. У открытых ворот — множество английских военных, оцепление. Автоколонна распалась. Грузовики въехали в ворота и остановились. Зазвучали резкие команды по-английски.

Забухали по утрамбованной земле сапоги прыгающих с борта казачьих офицеров. Лесенкой воспользовались только престарелые.

Павел, слыша смешанный гул голосов, огляделся. Горы с трёх сторон. Лагерь — точно на дне каменного колодца. Колючая поржавелая проволока. Штыки английских солдат. Плен...

Он как в бреду воспринимал происходящее. Всех доставленных англичане построили, произвели беглый обыск. Затем стали поодиночке пропускать во внутреннюю зону, записывая имя, чин и место прежней службы. Переводил английскому капитану низенький еврей с польским акцентом. Он туда-сюда водил пугливо вытаращенными глазами, всем видом показывая оккупантам старание и серьёзное отношение к делу.

Называя себя, Павел встретился взглядом с английским капитаном, и тот, вежливо-суровый, высокомерный, отвёл глаза. Значит, всё же осознавал, что на его английский мундир ляжет пятно позора!

Красновы всем кланом стояли вчетвером в начале внутренней зоны. Заметив Шаганова, Николай Краснов-младший, как всегда, в безупречно сидящей на нём форме донского офицера-артиллериста, призывно махнул рукой. Павел подошёл, пожал руку. Пётр Николаевич, слегка сгорбившись, опираясь на трость с набалдашником, ровным голосом говорил сумрачному полковнику:

— Нет оснований для паники. Обычная процедура. Положено проверить. Не забывайте, что мы воевали в армии противника. На конференции все вопросы разрешатся. Держитесь, мой друг, уверенней!

Последовала команда англичан: занять для размещения бараки. Отдельный был отведён только для тех, кто служил в штабе походного атамана. Бесцельно и тревожно волновалось людское море, — невольники группами, в парадной форме, бродили по лагерю, укрывались от солнца в тени барачных стен. Тем временем к их будущему жилищу быстренько подкатывали джипики. Солдаты выгружали на землю ящики с тушёнкой, сгущённым молоком, бисквитами, минеральной водой в бутылках.

Шаганова разыскал посыльной и срочно вызвал к Соломахину. Начальник штаба попросил Павла присоединиться к порученцам, помочь провести перепись всех, кто находится в лагере. Щека генерала непроизвольно подёргивалась...

Хватились Доманова. Походный атаман бесследно исчез, хотя его автомобиль под конвоем мотоциклетчиков въехал сюда одним из первых. Павел обходил с писарем бараки. Многие называли себя нехотя, занижали звания, безо всякого стеснения сдёргивая с плеч погоны. Взбудоражились эмигранты. Собираясь в отдельные кружки, что-то горячо обсуждали. Всё разрешилось просто, когда к Павлу — он не поверил глазам! — подбежал взъерошенный, бледный как мел Василий Лучников, держа в руке измятый лист бумаги с каким-то текстом и карандаш.

— Павел! Измена! Как хорошо, что разыскал тебя. Мы обращаемся к командующему англичан Александеру. Мы, эмигранты первой волны, не подлежим выдаче Советам. Согласно конвенции, политэмигранты имеют юридическую защиту. Англия её подписала. Вот наше обращение! Поставь подпись.

— Погоди. Как ты здесь оказался? — полюбопытствовал Павел. — Ты ведь служил в Цветле.

— Прибыл в Стан с резервным полком. И вот очутился за колючей проволокой! Разве думали мы о таком...

— А где погоны? — заметил Павел щетинку ниток на плече его кителя. — Избавился?

— Так точно. И тебе, дорогой, советую. Выживать надо! Ну, что же ты?

— Обойдётесь и без меня... Все мы здесь — офицеры. Воевали за общее дело. Одни клятвы давали.

Василь встормошил остатки своих мокрых от пота волос, тылом ладони отёр выпуклый глянцевеющий лоб. Обозлился:

— Ты умерь пафос! Какое тут братство? Мы, эмигранты, страдаем по вине подсоветских, которых требует Сталин. Да, для него они — изменники. Ради бога, забирай. Но мы-то — за-щи-ще-ны конвенцией! На нас распространяется международное право.

— У меня одно право: оставаться казаком.

— Подписывать отказываешься?

— Сгинь! И больше не подходи! — леденея от гнева, бросил Павел и обошёл остолбеневшего бывшего приятеля.

По результатам переписи оказалось: в лагере — одна тысяча семьсот офицеров, среди них — донские генералы Пётр Краснов, Семён Краснов, Васильев, Головко, Фетисов, Силкин, кубанский генералитет — Шкуро, Соломахин, Тихоцкий, Есаулов, Тарасенко и другие представители высшего командования Казачьего Стана...