Беспримерное злодеяние со времён фарисеев и первосвященников замышлялось англосаксами в первый летний день тысяча девятьсот сорок пятого года за Альпийскими горами! И, ведая о великой беде и муках, подстерегающих казачьих беженцев, и не в силах уже помочь, выручить старейшину рода Шагановых, Дончур стенал, ночами метался по домовладению. Терял силу не только его казачий род, но и множество других, связанных одной землёй и памятью. Безвозвратно гибли донцы, кубанцы, терцы. Пустели курени и хаты. Чужаки осваивались в станицах. Совершенно иные люди, пришельцы. Оттого становились немощными охранители казачьих жилищ — домовые. Нещадная война осиротила казачий православный край...
И открылась Дончуру речная долина меж высоких чужих гор, в ней — барачный городок, окружённый тележным табором, смятенное сонмище людей: тысячи принаряженных казачек, молодиц, стариков и старух, косяки вездесущей детворы, шеренги подростков-юнкеров и казаков. Они сходились с разных сторон на серый плац, собирались вокруг походного аналоя, подле которого в праздничном облачении уже стоял войсковой причт, и золотились хоругви...
О вероломном аресте казачьей делегации узнали в лагере Пеггец вечером того же дня, когда за последними дежурившими в нём офицерами опять приехали англичане и обо всём рассказали уже безо всякой утайки.
Глубокой ночью в лагерь явился как всегда жизнерадостный и деловитый майор Дэвис и сообщил, что порядок выдачи продовольствия казакам изменен. Теперь его в лагерь будут доставлять сами англичане. Но главной целью приезда, как выяснилось, было уточнение списков вахмистров и урядников. Вслед за офицерами, несомненно, арест ждал именно их.
Утром вновь примчался Дэвис и, не обинуясь, объявил избранному коменданту лагеря подхорунжему Полунину, представителям полков и станиц, что 31 мая все полки и станицы поездами будут отправлены в Советскую Россию. Последовательность погрузки такова: первые — донские станицы и полки, затем — кубанские, последние — терские. Во избежание разъединения семей дотошный шотландец потребовал точные списки беженцев.
В знак протеста и скорби в лагере Пеггец вывесили чёрные флаги!
Англичане перенесли отправку казачьего люда на день позже ввиду своего христианского праздника.
Ошеломляющая весть о захвате казачьих генералов и офицеров вызвала у Тихона Маркяныча сердечный приступ. Лёжа на подводе с закрытыми глазами, он тяжело дышал, бормотал в отчаянии:
— Одного сыночка Бог забрал, а зараз и со вторым, должно, навек расстались! В плен попал! Заманули, аманаты! Брехнёй казаков победили!
Утешать его было некому — Полина Васильевна, зная, что и станицы ждёт такая же участь, лишь печально молчала.
Собравшись с силами, Тихон Маркяныч рискнул пешком идти в город, к Марьяне. И до него дошёл слух, что весь казачий люд возвращают на родину. На везение, старика подвёз на подводе какой-то отзывчивый молодой тиролец, наряженный в национальный костюм: в светлую рубашку с широкими рукавами, высокий жилет со множеством пуговиц, обтягивающие штаны и шляпу с пером. Причину праздничного вида парня разгадал Тихон Маркяныч уже в Лиенце, когда повстречался на улице с огромной процессией. Впереди несли под балдахином Богоматерь, за ней шествовали аккуратно причёсанные и одетые в белые рубашки мальчики с колокольчиками, девушки в прозрачных вуалях, с белоснежными лилиями в руках, за ними — в шёлковых рясах духовенство, поющие торжественно миряне. Столько отрешённого покоя и умиротворённости было в лицах празднующих, что Тихон Маркяныч подумал: потому так хорошо им, что живут на родной земле, дома... А ему, и снохе, и всем скитальцам уже никогда не возвратиться в свои дворы...
Марьяну старик предполагал застать в слезах, но держалась она внешне твёрдо. И не только не ждала утешений, а сама попыталась успокоить свёкра, что Павел обязательно вырвется, сделает невозможное. Она будет ждать его здесь, на квартире, и никуда не поедет. Гость пробыл недолго, поглазел на здоровенького весёлого внучка, подзакусил сыром. Встреча с молодой снохой — сильной и привлекательной женщиной — как-то приободрила Тихона Маркяныча. Перед уходом он постоял у кровати ещё раз, пристально всмотрелся в спящего малыша и с улыбкой заключил:
— Нашенский! На Павлика дюже скидается... Как оно ни будет, Марьяночка, а сына своего ты сохрани и вырасти. Возвернётся Паня — одно дело, а ежели что... Сохрани внучка! Такой наказ. Как гутарят, последняя просьба...
Старый казак заплакал, поспешно вытер платочком глаза. Бережно обнялся с несуетной, серьёзной женой сына, вслух попросив Господа сохранить и помиловать всех их, Шагановых...
И в это первое летнее утро Тихон Маркяныч был на редкость бодр, решителен, лицом светел. Оно странно преобразилось, стало напоминать лики святых, изображаемых на вратах храмов, немирским успокоением. Причиной тому было ночное посещение в лагере Пеггец походной церкви, куда он с Полиной ходил молиться и исповедоваться. Весь лагерь гудел! Все его обитатели были оповещены, что ещё до семи часов утра, до прибытия английских машин, начнётся спасительный молебен. Почему-то общим было мнение, что англичане не посмеют прервать молитву, поднять руку на богомольцев.
Старик тщательно умылся, расчесал кудельные пряди волос и бороду, испросил у снохи праздничные шаровары с лампасами и васильковый, побитый молью бишкет. Выстиранный и заштопанный Полиной, он всё же имел довольно жалкий вид. Но Тихон Маркяныч, надев свою ветхонькую одёжину, в которой, как ему казалось, выглядел по-генеральски, даже грудь выпятил, прошёлся вдоль подводы строевым шагом.
Из лагеря на противоположном берегу Драу, пробиваясь сквозь речной шум, доносились призывные удары церковного колокола. Чета Звонарёвых, понурых и безмолвных, ушла первой. Их повозка тоже стояла неподалёку. А Тихон Маркяныч, поджидая старшую сноху, перебрёхивался с разбитным соседом, чубатым терским урядником, сбежавшим из полка. Он увязывал узел с одеждой, торопил жёнку и сына-подростка, а принаряженному бородачу насмешливо бросал:
— Ты, дедушка, ночью к попам ходил, кажин денёк молишься. Тебе заутреня заместо удовольствия! А я — грешный. Нам сейчас креститься некогда! Пока не сцапали английцы, надо уматывать. И вам бы с тёткой Полей посоветовал!
— Куркуль ты и безбожник! Ишо гутарят у вас, на Тереке, — гындык. То бишь — неумный человек, неудалюга. Я поблукатил по вашим горкам, до Синтуков досягнул. И все навроде тобе. Единоличные. А хваст-ли-вые! Ты, Терентий, от Бога отвернулся, и он умстит!
— Гм, на кой я ему ляд? Других мало? Вон, целый лагерь гвалтует. Я столько девок попортил, что Боженька сбился со счёта. «Нехай, — думает, — живёт. Надоело за ним приглядывать!»
— Один вроде тобе богохульствовал — ему бабы овечьими ножницами подкоротили. Зараз путает, иде перёд, иде зад...
— Тебя, Маркяныч, не перебрешишь. А про баб... Вчера в лагере был. И такое зло взяло! Явились два офицера Красной армии и с ними грудастая агитаторша. Убеждают ехать домой, в Союз. «Остовки», кого немцы вывезли или сами добровольно приехали, в очередь стали. Записываются. Жёны офицеров вразумляют их, дескать, не верьте. А те, сучки фельдфебельские, шалавы, рожу кривят, через губу отвечают: «Мы — пострадавшие от немцев. А вы — власовки, не чета нам!» Чуть до драки не дошло.
Тем временем Полина Васильевна, обойдя палатку терца, уже шагала к подвесному мосту через полноводную Драу. И она надела свою любимую поплиновую тираску бежевого цвета с белыми оборками, выходную юбку зелёного шёлка, но покрылась — тёмной косынкой. Бездомная тоска точила не только душу, но и старила. За последнюю неделю она заметно похудела, ссутулилась. Напрочь седыми стали волосы... Ковыляя сзади, Тихон Маркяныч посматривал на неё с неуёмным беспокойством. Не дай бог сляжет или ещё что, — куда ему, старцу, деваться?
Полина Васильевна сторожко переходила шаткий мост, придерживаясь рукой за канат. На середине моста она почему-то остановилась, с нахмуренным лицом глянула вниз, — под ней клокотала, перекипая водоворотами, бешеная река, замутнённая талыми водами вершин. Даже на двадцатиметровой высоте её шум закладывал уши, холодил тело влажноватый воздух. И Тихон Маркяныч крепко прижал рукой фуражку, боясь, что её унесёт в лихомётные буруны...
Уже алело над горами. Нарождался просторный день. Богомольцы сходились к дощатому помосту, на котором стояли престол и жертвенник, и чернели рясы войсковых священников. Паства поминутно росла! Шли стар и млад — жёны офицеров, старики и подростки, многодетные казачьи семьи, любопытствующие «остовки», гражданский люд, приютившийся в лагере. Подоспели — для охраны молебна — казаки и рота юнкеров.
Шагановы протолкались к походному аналою, взволнованные досель невиданным многолюдством. На лагерном плацу уже было несколько тысяч казачьих изгоев, а народу всё прибывало. Приглушённый гул голосов разом стих, когда на помост взобрался чернобородый, величественный отец Владимир. Первые лучи солнышка, алым гребнем показавшегося из-за гор, озарили войсковые иконы в окладах, знамёна и высокий лес красно-золотистых хоругвей с ликами Спасителя и Богоматери.
— Мир-ром Го-осподу помо-олимся-я... — нажимая на низы, громкоголосо воспел священник, встав перед иконостасом и крестясь.
И тысячи православных осенили себя, молясь и зорко следя за пастырем, с неуёмным трепетом ловя его слова...
А утро уже во всю ширь открывало живописную долину среди гор, унося туман и кроя росой глянцевитые листья деревьев. Откуда-то из-за лагерной ограды парусил тополиный пух. И эта дивная пороша в начале лета многим напомнила далёкие снега родины, скитания, безвозвратно утраченное... С каждым молитвенным восклицанием коленопреклонённые, взывая к Господней помощи, ощущали в своих душах прилив сил и благоверия. Истово молились и Шагановы, изредка поглядывая друг на друга. И никогда прежде не видела Полина Васильевна свёкра таким просветлённо-отрешённым, тихим...
Но вдруг голос священника, расплескивающийся над людским морем, заглушил рёв автоколонны. Тревога тенью пробежала по тысячам лиц. И в открытые ворота лагеря вкатились джипы, танкетки, тяжёлые английские грузовики с парусиновыми будками. Они уже приезжали сюда, забирая офицеров!
Толпа смятенно качнулась!
Казаки и юнкера, взявшись за руки, взяли молящийся люд в оцепление.
Из машин и танкеток споро высаживались мощные шотландцы с резиновыми дубинками, палками, у многих в руках поблескивали карабины с примкнутыми штыками.
Молебен продолжался.
Командир английских солдат, длиннолицый верзила, расположил пулемётчиков с двух сторон. Затем, тыкая пальцем, отсчитал несколько рядов молящихся, повернулся к подчинённым и отдал приказ! Они бросились на толпу, занося дубинки...
Между тем литургия подходила к концу, и отец Владимир принялся причащать. Пригубить из чаши вина успело человек пять, когда донеслись первые исступлённые крики. Клир у помоста заволновался. Подоспевший войсковой священник отец Василий, отлучавшийся в Лиенц отправлять телеграмму Папе Римскому, наскоро употребил Святые Дары и обернул чашу в плат. И едва духовенство сошло с помоста, как людское сонмище заколыхалось. Дети, посаженные отцами на плечи, видели с высоты и рассказывали, что солдаты бьют «наших» палками и волокут к грузовикам.
— Уби-иваю-ют! — донеслись вопли с разных концов площади.
Крайние ряды, спасаясь, отпрянули назад. Толпа, будто сорвавшийся наскальный камень, неостановимо двинулась, круша лагерную ограду, на подгорный луг. Пулемётчики — для острастки — дали поверх голов очереди. Полина Васильевна, схватившись за свёкра двумя руками, удержала его и сама устояла на ногах. Но тут же их швырнуло в сторону, повлекло, потащило к деревянному помосту. Он спас их, не позволил толпе опрокинуть.
Ряды, отделяющие Шагановых от солдат, быстро редели. Уже стали проступать тела людей, распростёртых на бетоне. Поблизости от помоста лежал, по-птичьи подвернув голову, мальчишка лет десяти, подплывший кровью. На него, истоптанного сотнями ног, невыносимо было смотреть. Тихон Маркяныч поднял хоругвь на свежеструганой жердине, источающей ядрёный ясеневый дух. Шеренга чужеземцев, отбивая богомольцев, лупила дубинками напропалую. Дикие крики, горячка расправы неуклонно приближались.
Понимая, что оторваться от солдат невозможно, Полина Васильевна схватила в руки растоптанную икону. К ней подбежал веснушчатый шотландец с жёсткими рыжими завитками волос. В злом запале он схватил казачку за воротник тираски, потащил к грузовику. Ахнув, Тихон Маркяныч бросился следом. Догнал и во всю силу рубанул его древком. Удар пришёлся по шее — супостат, обмякнув, остановился. Полина Васильевна кинулась в толпу, но её перехватил другой солдат, носком ботинка сбил на землю...
Объятый гневом, с безумно одичалыми глазами, бывший старший урядник опять поспешил на выручку. Снова вскинул древко, метясь в обидчика невестки. Но чернокудрый солдатик с оскаленным ртом налетел сбоку. Мелькнувший штык, с хряском разрубив рёбра, глубоко вошёл в немощное тело старика. Тихон Маркяныч рванулся, роняя хоругвь, обратил к убийце скорбно застывшее лицо. Солдатик, дрожа, попытался выдернуть штык. Но он не подался, увязнув меж костей. К ужасу молоденького шотландца, этот седобородый казак, грозно хрипя, пошёл на него, заставив отступать, пятиться, пока не рухнул...
Превозмогая боль в спине, Полина Васильевна протиснулась к заднему борту грузовика, где легче дышалось. Несмолкаемые причитания и плач арестованных оглушили! С той минуты, как на глазах погиб свёкор, не покидало её всепоглощающее чувство отчаяния! Солдат, заподозрив что-то, отгоняя вглубь кузова, ударил Полину Васильевну по щеке. Но она не повиновалась, только пригнула седую голову. Принять позор тюрьмы — это было страшней смерти...
Перед большим мостом грузовик замедлил ход.
Открылось русло Драу. Донёсся шум воды. Колёса зашелестели по деревянному настилу. Показался берег, бурлящая поверхность реки... Сильно оттолкнув растерявшегося охранника, — точно большая непокорная птица, Полина Васильевна выбросилась за борт...