Семнадцатого мая войскового старшину Шаганова отозвали из юнкерского училища, разместившегося в Амлахе, в штаб Стана. Соломахина нашёл Павел чрезвычайно усталым и удручённым. Вначале генерал осведомился о боеготовности юнкеров, расспросил о дислокации казачьих подразделений в долине Пустерталь. А затем, сославшись на головную боль, предложил прогуляться по Лиенцу. От сопровождения адъютанта и охраны Михаил Карпович отказался, и — неспроста.

— Будете постоянно со мной в штабе, — приглушённо заговорил он, когда остались вдвоём на набережной Инзеля. — Дисциплина катастрофически падает. Ещё хуже ведут себя кавказцы. Они буквально терроризируют Обердраубург и окрестные сёла. Грабят, разбойничают, насилуют. Клыч-Гирей, их командир, пытается навести порядок, но тщетно. Пошаливает и наша братия, забывая о том, что находимся в английской оккупационной зоне. Пока англичане снабжают нас продовольствием через Красный Крест. Но долго это продолжаться, конечно, не может! Войне — конец. И что ждёт Стан, известно только Богу...

— Люди прибывают, поселение растёт, — заметил Павел. — И постоянно путают два города: Линц, на севере Австрии, и этот, южный Лиенц. Корпус Паннвица тоже неподалёку?

— Да, вывел его из Словении и переехал со штабом в Мюллен. Он немец, и его статус ясен — военнопленный. А вот наше положение весьма туманное! Не исключено, что всем Станом будем репатриированы.

— Даже эмигранты? Но мы ведь не имеем никакого отношения к подсоветским, — с недоумением проговорил Павел. — Впрочем, одной казачьей крови...

— Ещё в начале мая, из Кетчаха, генерал Васильев ездил на переговоры к командиру бригады Мэссону, который заверил, что британское руководство не считает нас, казаков, военнопленными, но — добровольно передавшимися. То бишь нам отведена территория — от Обердраубурга до Лиенца — для свободного проживания, но с ограничением передвижения. На каждое разрешение — «но»! А в «но», как говорят французы, Париж может поместиться! Здесь штаб 8-го Аргильского батальона. В основном шотландцы. Майор Дэвис, прикреплённый к нашему штабу, весьма любезен. Утверждает, что казакам обеспечено покровительство не только правительства Великобритании, но и короля Георга Английского. Врёт, очевидно!

— Казачий табор вдоль шоссе — на двадцать вёрст, — напомнил Павел, осмысливая сказанное генералом. — Неужели у англичан хватит бесчестья выдать Советам измождённых беженцев, стариков, детей? А как считает Доманов?

— Тимофей Иванович, к сожалению, стушевался! Раздосадован тем, что по инициативе кубанцев казаки 15-го корпуса собираются провести большой круг и выбрать походным атаманом Паннвица. По-моему, это безумие! Речь идёт о судьбе десятков тысяч людей, а невежды делят власть... Доманов тянется к англичанам, частенько посещает командира... — Соломахин не без мрачной иронии произнёс: — 8-го Аргильского Сутерландского Шотландского батальона Мальколма.

— Быть может, это на пользу? — возразил Павел, останавливаясь и встречаясь взглядом с начальником штаба, постаревшим, осунувшимся за последние недели.

— Сомневаюсь. Мы должны держаться твёрдо, а не лебезить! По старости лет чудачит и Краснов. Состряпал обращение к команующему 8-й английской армией Александеру, своему знакомцу по Гражданской войне. Он воевал с большевиками и даже орден получил от Юденича. Наш старик столь наивен, что полагается на помощь чужестранного генерала! Увы, англичане — союзники Сталина... Вон, полюбуйтесь на их флаг!

С моста через быстроводный Инзель, на который они ступили, открылось изящное здание эпохи барроко вблизи католического собора Святого Антония. На балкончике второго этажа развевался стяг оккупантов, стояли английские танкетки и автомобили. К заведённому джипу подбежали солдаты, запрыгнули в открытый кузов с весёлыми криками. Шофёр лихо рванул с места, машина пронеслась мимо, обдав выхлопной гарью. На солдатах были рубашки цвета хаки и... клетчатые юбки!

— Что за маскарад? — не сдержал Павел насмешки. — Гомосексуалы, что ли? Чернокудрые, как евреи.

— Да, радуются жизни, — с неприязнью отозвался Соломахин и вздохнул. — Я хорошо знаю вас. И убеждён, что со своим опытом и характером вы наведёте порядок в нашей казачьей комендатуре. Она при штабе, как известно. Главная задача — патрулирование города наряду с англичанами.

— Могу ли я взять жену с ребёнком? Они с моими родными в лагере Пеггец.

— Устраивайтесь и забирайте. Здесь многие офицеры с семьями.

Расставшись с генералом, Павел получил в штабе предписание и на патрульном мотоцикле поехал в лагерь, чтобы предупредить Марьяну и повидаться с отцом. По дороге несколько раз встречались с англичанами. На сытых лицах освободителей провинции Кернтен не было и тени войны! Но интуиция подсказывала ему, что в этом выжидании кроется недобрый умысел. Дети Альбиона играют на две руки! Разоружив казачьи полки, офицерам, однако, оставили пистолеты. Карабины и шашки разрешили носить конвойцам. Щедро раздают консервы, сигареты, банки со сгущёнкой. И в то же время установили комендантский час...

День ото дня отношение британцев к «добровольно передавшимся» неуклонно менялось! Прежде они взирали на казачьи патрули снисходительно, даже козыряли. С двадцатых чисел мая дежурные машины оккупантов стали чаще останавливать казачьи разъезды и одиноких казаков, придирчиво проверять документы. Вдруг майор Дэвис передал требование своего командования: сдать оружие полностью, в первую очередь, офицерам. Получив домановский приказ подчиниться англичанам, комендант Шаганов подал рапорт о невозможности нести дальнейшую службу. В приёмной начальника штаба, несмотря на субботний вечер, толпились офицеры. Соломахин проводил совещание с высшими чинами, непредвиденно затянувшееся. Незнакомый Павлу полковник, несомненно эмигрант, изрядно захмелевший, перебирал в руках чётки, откинувшись на спинку дивана. Павел сел рядом, держа в руках рапорт. Одутловатое пунцовое лицо полковника кривилось в усмешке.

— Как вам приказ англичан? — обратился он к Павлу, забрасывая ногу на ногу, покачивая носком зеркально отливающего сапога.

— Мы лишаемся всякой самозащиты. Фактически сегодня, 26 мая, казачье войско прекращает своё существование!

— Когда мне сообщили о тотальном разоружении, о том, что нам выдадут более совершенное английское оружие, я вспомнил анекдотец. Сидит цыган на телеге и смотрит на свою чумазую орду. И думает: то ли этих отмыть, то ли новых, чистеньких наклепать? Вот так же, как этот болван, думают некоторые казачьи генералы! Дело идёт к выдаче нас Советам. Сегодня утром в Мюллене арестовали фон Паннвица! Из короткого донесения, которое успели получить, явствует, что он передан сталинцам.

Что-то оборвалось в груди у Павла, он с острой, внезапной болью подумал: «Началось!» Ждать аудиенции у Соломахина, пожалуй, не имело смысла. Он вернулся в комендатуру, забрал свои документы, паспорт, подтверждающий французское гражданство. Пересчитал жалованье за два последних месяца. Затем кликнул мотоциклиста и, дав распоряжение сотнику Якимчуку, своему заместителю, вновь направился в Пеггец.

Минули окраину Лиенца, пересекли железную дорогу и разогнались по шоссе к подгорью, где громоздились бараки лагеря. Солнце высвечивало долину Драу, расступающуюся меж горных громадин к юго-востоку. Вдоль дороги мелькали потравленные казачьими лошадьми луга. Местами на выступах скал громоздились сосны. А в глубине долины туманно синели неведомые, наверное уже словенские, горы... Отрешённо поглядывая по сторонам, Павел обдумывал, что следует сделать, в какой последовательности. Решение покинуть Стан было твёрдым. Впервые он подумал об этом дня три назад, когда один из его подчинённых сообщил о странных плакатах. Английское командование обращалось к местному населению с просьбой: в случае «масштабных массовых мероприятий» не помогать казакам и не давать им укрытия.

К разочарованию Павла, его родные перебрались на правобережье Драу, в Тристах, где биваком жили донцы и терцы. Объезжать было далеко, и он, оставив мотоциклиста, по шаткому подвесному мосту перебрался к беженским подводам. Они стояли рядами близ шоссе и в прибрежных лесках. Павел шёл по табору, слыша родную речь, вдыхая запахи костров, свежескошенного сена, лошадей. Стреноженные табунки паслись на виду. Наконец увидел знакомую кибитку, в сторонке — отца, ошкуривающего топориком кол, Полину, хуторянина Звонарёва. Он подошёл к ним. Спустя минут десять, когда остался наедине с отцом и Полиной, сообщил, для чего приехал.

— Собирайтесь. Оповещу через день-другой. Поднимемся в горы. Поживём у тирольцев. Они охотно берут работников в летнюю пору заготавливать дрова и сено. А затем переберёмся в Швейцарию. У меня там знакомый. Русский. У него — ферма.

Тихон Маркяныч, прихворнувший с вечера, выпутал из поредевшей бороды щепку, устало опустил руку. Он сидел на чурке сгорбившись. И, подумав, поднял на сына свои светлые подслеповатые глаза.

— Тобе, сынок, видней. Ты чина высокого и заправляешь с генералами. Раз припекло — дожидаться нечего... Тольки ты, Паня, не обижайся. Не горячись. Мы с Полиной надысь совет держали. И порешили остаться тута, при подводе. В мои ли годики по горам сигать? От смерти удирать? От ней не скроешься! И рад бы, да запас силёнок вышел. Стратил до копейки... Нет! Мы всю жисть с казаками, блукатили с ними и обчий суд примем! А ты ишо крепкий, тобе казачонка поднимать. Раз даёт так Господь — его не переспоришь. Мне на самом деле всё немило кругом. Должно, и на покой пора... А Полинка... Я её не держу. Как сама хочет... Могет, уговоришь?

— Меня уговаривать нечего! — сурово отозвалась старшая сноха. — Как я вас одного брошу? Такого греха не приму. Как Бог присудит, так и будет.

— Вас выдадут Советам, — произнёс Павел с интонацией, которой обычно говорят с упрямыми детьми. — В лучшем случае не расстреляют сразу, а замучают в сталинском концлагере. Это вы понимаете?

И отец, и Полина неуступчиво молчали. Павел вспылил, прошёлся вдоль подводы.

— Собирайтесь! Приеду — заберу. А нет — увезу под арестом. Будет так! А меня вы знаете...

Тихон Маркяныч с живостью поднялся, сердито топнул.

— Цыц! Тута я старший! Ишь, моду взял командовать! Такое сказануть: отца под арестом! Моё порешенье ты слыхал. И не суперечь! Одно дело — твоя семья, другое — мы. Нас не перекуёшь. И любо нам со своими казаками. На миру, как молвят, и гибель красна!

Через час войсковой старшина Шаганов был уже в комендатуре. Вечером наведался к себе на квартиру, рассказал Марьяне, возмущаясь и негодуя, о решении родных. Однако жена их отказ восприняла с пониманием, пыталась защищать.

Гостиница «Гольденер Фиш», где размещался штаб походного атамана, в эту ночь сияла огнями. У Доманова были гости. Павел видел, как адъютант атамана, подъесаул Бутлеров, прогуливался с майором Дэвисом, посасывающим трубку, оживлённо болтая по-английски. В манере держаться, в походке усатого красавца-майора в берете с помпоном прежде сквозили дружественность и расположение. Теперь же проступали напряжённость и неведомая скованность.

Батько Шкуро со своей свитой нагрянул внезапно. По-прежнему щеголял он в дорогой чёрной черкеске. Только поменял немецкие награды на орден Бани, полученный от англичан ещё в Гражданскую войну. Павел в эти минуты, сопровождаемый тремя терцами, патрулировал центр Лиенца. На площади «Ам Маркт» ему почему-то запомнились два священника-францисканца с тонзурами (выстриженными плешками), в кофейных рясах, перетянутых шнурами, которые, стоя под фонарём, обнимались как влюблённые. Столь открытое выражение чувств покоробило Павла, навело на мысль, что никогда его отец не сблизился бы с этим европейским миром...

Несмолкаемый шум Драу различал слух и на отдалённой улице Беда-Вебер-Гассе, дугой выходящей к площади Михаэльсплатц перед средневековой базиликой. По ней разгонисто пронеслась целая колонна английских танкеток! Что за совещание удумал среди ночи Мальколм?

Павел с тревожным чувством поспешил к штабу.

На балконе второго этажа слышался сумбурный спор выпивших людей. Легко угадывалась скороречь Шкуро. Вдруг «батько» напористо и с нарочитой дрожливинкой затянул «Цвитэ терен», свою кубанскую. Кто-то умело подтянул. Дюжий конвойный, стоящий у входа в штаб, улыбался. По городу шло усиленное передвижение англичан, ощущалась их неслучайная суетливость, а генералы «песнячили» да пили винцо в гостиничных номерах! Если сам Шкуро примирительно явился к Доманову, то, вероятно, ситуация изменилась к лучшему, и оккупанты имеют особые виды на казаков, на долговременное сотрудничество? В подтверждение всему, Павел слышал от штабников, что майор Дэвис — порядочный человек, джентльмен, и ему следует верить. Несколько успокоившись, комендант повёл казаков на Бундесштрассе, где снимал квартиру. Осторожно отомкнул дверь, вошёл в комнату, озарённую месяцем. Марьяна, вероятно, недавно покормила и убаюкала сынишку, — оба спали. Павел подошёл к приоткрытому окну. Ночная прохлада опахнула лицо, дурманя запахом шпалерных роз, разросшихся у стены. Смутно мерцали над чёрным изломом гор знакомые с ребяческих лет созвездия. Правда, располагались в небе они по-иному. Почему-то это простое открытие напомнило, что десятки тысяч казаков, занесённых на чужбину, ожидают своей участи...

Незадолго до рассвета к отелю «Гастхоф Гольденер Фиш» подрулили английская танкетка и автомобиль. Павел встревоженно вышел. Конвойцы Походного атамана беспрепятственно пропустили двух офицеров-англичан. Спустя четверть часа в спальных номерах разразилась ругань! А затем английские вояки, подталкивая, вывели на улицу арестанта — казачьего генерала Шкуро. Нарождалась уже над пиками Альп зорька. В зыбком утреннем освещении лицо Андрея Григорьевича было мертвенно-бледным. По щекам, по складкам морщин текли слёзы. Он ступал мелкой, неподатливой походкой, глядя в землю, и потрясённо повторял:

— Предал Доманов! Пригласил, б..., напоил и предал... Меня, Шкуро, передадут Советам... Ах ты, сука английская! Иуда!

Измятая чёрная черкеска, застёгнутая наполовину, мелькнув, исчезла в глубине чёрного авто. Он рванул с места. Сзади прикрывала танкетка. Это было похоже на похищение. Поборов замешательство, комендант Шаганов подбежал к дежурному по штабу есаулу Палуеву, спокойно взиравшему на произошедшее. Тот, выслушав войскового старшину, с нажимом на каждом слове отчеканил:

— Я выполняю приказ походного атамана. И не вправе обсуждать! Шкуро просто пьян, и его повезли домой. Впрочем, мне неизвестно. Я подчиняюсь своему атаману!

Шёл седьмой час утра.