Фикс знал, что Фогг должен был приехать в Нью-Йорк не позднее девяти часов вечера одиннадцатого декабря. Так как в это время уходил пароход в Ливерпуль, другой корабль отплывал только на следующий день. Казалось, что Фогг неизбежно опоздает на пароход. Но Фикс вовремя пришел ему на помощь. Вечером накануне к нему обратился мистер Мадж, который предложил немедленно доставить Фикса в Омаху, правда, весьма необычным способом. Фикс отказал ему, так как должен был дождаться Фогга. Теперь же он сообщил Фоггу, что еще не все потеряно. Он мог отправиться в путь на санях с парусом. Сани была рассчитаны на перевозку пяти или шести человек, у них имелась мачта, к которой крепился косой парус, а также дополнительные крепления для кливера. Управлялись сани с помощью своего рода руля.

Не желает ли господин Фогг воспользоваться таким транспортом?

Фогг, разумеется, пожелал. И вскоре западный ветер понес путешественников по заснеженной и обледенелой прерии. Две сотни миль, отделявшие форт Керней от Омахи они преодолели за пять часов. Фикс во время путешествия молчал, но был счастлив. Он помог раздобыть сани, и теперь у Фогга было еще меньше причин подозревать его.

Сани прибыли как раз перед отходом поезда, следующего по железной дороге Чикаго – Рок-Айленд. Фогг и его спутники сели в вагон, чтобы назавтра в четыре часа дня прибыть в Чикаго. Этот город оказался частично уничтожен во время Великого пожара, случившегося восьмого и девятого октября 1871 года, однако был восстановлен и стал еще красивее. У путешественников не оставалось времени осмотреть новые постройки или проехаться вдоль берега великолепного озера Мичиган. Им предстояло преодолеть еще девятьсот миль, поэтому они тотчас же пересели на поезд железнодорожной линии Питтсбург – Форт Уэйн – Чикаго. Вечером одиннадцатого декабря в одиннадцать вечера поезд остановился на вокзале Нью-Йорка. Вокзал находился неподалеку от пристани от которой отходили пароходы компании «Кунард». К сожалению, пароход «Китай» отплыл в Ливерпуль сорок пять минут назад.

Казалось, что Фогга постиг полный крах. Корабль компании «Инман» отправлялся только на следующий день и был недостаточно быстрым, чтобы наверстать упущенное время. Пароходы из Гамбурга шли во французский город Гавр, откуда Фоггу еще пришлось бы добираться до Саутгемптона, а затем – до Лондона. В таком случае, он точно опоздал бы. Французский пароход выходил из порта только четырнадцатого.

Мистер Фогг лишь сказал:

– Завтра мы обсудим, как нам лучше поступить. Пойдемте.

На пароме компании «Джерси-Сити» они переправились через Гудзон, а затем в экипаже доехали до отеля «Сент-Николас» на Бродвее. На следующее утро Фогг вышел из гостиницы в одиночестве (по утверждению Верна). На самом деле, Паспарту следовал за ним, держась на расстоянии примерно в шестьдесят футов, проверяя, нет ли за ним слежки и не подкарауливал ли Фогга капеллеанский наемный убийца. Если Проктор послал кого-то убить Фогга, то Нью-Йорк был его последним шансом осуществить задуманное. Однако ничего подозрительного не произошло. Возможно, Проктор был обычным головорезом с Дикого Запада. Но почему капеллеане предоставили Фогга самому себе? Что это означало? Они точно не могли оставить его в покое.

Мистер Фогг бродил по берегу Гудзона в поисках корабля, который собирался отчалить. Кораблей здесь оказалось великое множество, что навевало воспоминания о «многомачтовом Манхэттене» Уитмена, но парусные суда были недостаточно быстроходны. Под конец своих поисков в Бэттери Фогг увидел стоящий на якоре грузовой пароход с парусным снаряжением. Из трубы валил дым, что говорило о скором его отходе. Фогг сел в лодку и спешно поплыл к «Генриетте». Корабль шел в Бордо и перевозил только балластовый груз. Его капитан Эндрю Спиди (который не был ни капеллеанином, ни эриданеанином, несмотря на свое функциональное имя) терпеть не мог пассажиров. Он отказался взять Фогга и его спутников за любые деньги и не собирался плыть куда-либо, кроме Бордо. Однако после того, как ему предложили по две тысячи долларов за каждого пассажира, Спиди сдался. Как сказал Верн, пассажиры по две тысячи долларов уже не пассажиры, а драгоценный товар.

Спиди дал Фоггу полчаса и ни минутой больше, чтобы он и его спутники могли погрузиться на корабль. Фогг поспешил на экипаже в отель и вернулся с остальными во-время. (Проблемы с движением на улицах Нью-Йорка существовали даже в 1872 году, но, проворство, с которым это сделал Фогг говорит о том, что они были не настолько ужасными, как сейчас. Или, возможно, Фогг нарушал правила дорожного движения.) Час спустя «Генриетта» прошла мимо маяка, указывавшего на вход в Гудзон, обогнула Санди-Хук и вышла в открытое море.

Паспарту, возможно, сожалел о том, что не смог осмотреть Манхэттен. В Нью-Йорке проживало миллион человек, во многом благодаря иммигрантам из Европы. На самом деле, это был по большей части грязный, серый, пьяный город с многочисленными трущобами, управляемый коррумпированными властями. Грабежи, убийства, потасовки и уличные беспорядки были здесь привычным делом. Путеводители предупреждали приезжих не гулять по ночам, разве что в самых благополучных районах, хорошо освещенных газовыми фонарями. Тем не менее, гости со средствами вполне могли получить удовольствие от посещения города. Паспарту хотелось бы проехать через недавно построенный Центральный парк, пускай его и окружали трущобы. Церковь Троицы была самым высоким зданием в городе, и пускай в Лондоне она не произвела бы особого впечатление, здесь же представляла разительный контраст с окружающими ее окрестностями. Паспарту наверняка захотел бы взглянуть на новые жилые кварталы с роскошными особняками, построенными из красно-коричневого песчаника, и деловые районы с их чугунными фасадами. Он мог бы сравнить проблемы, связанные с переизбытком транспорта в Нью-Йорке, с точно такими же в Лондоне. Мог бы поговорить с нью-йоркцами, узнав от них множество слухов про кубинских революционеров, занимавшихся контрабандой оружия, и про серьезную болезнь, поразившую лошадей. Паспарту, конечно же, обратил бы внимание на то, что только благодаря этому «лошадиному гриппу» летом улицы Манхэттена не так сильно пахли навозом, а в воздухе было меньше огромных слепней, а также смеси пыли, угольного дыма и частичек навоза, как в Лондоне.

Но ничему этому не суждено было осуществиться. К тому же мысли Паспарту занимала отнюдь не эта неряшливая экзотика Багдада-на-Гудзоне. Ведь мистер Фогг запер капитана Спиди в его собственной каюте.

Мистер Фогг понял, что Спиди ни при каких условиях не собирался менять курс и плыть в Ливерпуль, поэтому подкупил команду, чтобы она поддержала его. И теперь Спиди кричал из-за двери о мятеже в открытом море и о пиратстве, за которые была предусмотрела смертная казнь через повешение. Фогг выслушал его с обычной безмятежностью, после чего продолжил отдавать приказы с капитанского мостика. Именно здесь Верн говорит (прямым текстом), что так, как Фогг управлял кораблем, было ясно: когда-то он был моряком.

Что касается Фикса, то он боролся с растущим чувством восхищения, которое испытывал к Фоггу. А кроме того, ему было неясно, почему он не получил в Нью-Йорке никаких приказов относительно Фогга. Без сомнения, планы Немо изменились, но было бы неплохо узнать, что сейчас происходит. Возможно, один из членов экипажа являлся его соратником капеллеанином и собирался убить эриданеан, даже если ради этого пришлось бы взорвать судно? Фиксу не хотелось даже думать об этом, ведь исполнение такого плана обернулось бы гибелью и для него. По правде говоря, он чувствовал, что все сильнее переживал за исход пари. Фиксу приходилось даже напоминать себе, что у него не было никаких оснований поддерживать этого человека.

Шестнадцатого декабря «Генриетта» пересекла половину Атлантики. Они благополучно преодолели ньюфаундлендские туманы и пережили шторм. Но теперь старший механик сообщил Фоггу, что запас топлива заканчивался. Угля оставалось только на то, чтобы добраться до Ливерпуля под «малыми парами» на небольшой скорости. Ведь все это время котлы работали в полную силу.

Фогг задумался, после чего сказал механику поддерживать огонь и идти на всех парах до полного истощения запасов топлива. Восемнадцатого числа Фоггу сообщили, что в этот день топливо закончится.

Ближе к полудню Фогг послал за капитаном. Спиди ворвался на капитанский мостик с багровым от гнева лицом.

– Где мы? – закричал он.

– В семистах семидесяти милях от Ливерпуля, – спокойно ответил Фогг.

– Пират!

– Сэр, я приказал позвать вас…

– Мошенник!

– …чтобы предложить вам продать мне ваш корабль.

– Нет, тысяча чертей!

– В таком случае, мне придется его сжечь.

– Что? Сжечь «Генриетту»?

– По крайней мере, его верхнюю часть. Уголь заканчивается.

– Сжечь мой корабль? Корабль, который стоит пятьдесят тысяч долларов!

– Вот вам шестьдесят тысяч долларов, – сказал Фогг и протянул ему деньги.

Здесь Верн делает свою классическую ремарку: «Ни один американец не может остаться равнодушным при виде шестидесяти тысяч долларов».

Это верно, но в таком заявлении проглядывает национализм Верна. Мало кого из людей любой национальности – и тогда, и в наше время – не взволновала бы подобная сумма. Спиди сразу же забыл о своей ненависти. Деньги еще лучше, чем музыка, могут усмирить звериную ярость. Без сомнения, это была весьма удачная сделка.

– А железный корпус останется мне? – спросил он.

– И корпус, и машина. Я покупаю только дерево и другие пригодные для сжигания материалы.

Затем Фогг распорядился снять все находившиеся внутри сидения, кровати, рамы и прочую мебель и отправить их в топку.

На следующий день, девятнадцатого декабря в огонь бросили мачты, реи и плоты. Двадцатого пришла очередь фальшборта, большей части палубы и корабельные надстройки. Тем же днем вдали показалось побережье Ирландии и маяк Фаснет. В десять вечера они подошли к Квинстауну. Это был ирландский порт, куда заходили трансатлантические пароходы, чтобы сгрузить почту. Отсюда на скоростных поездах почту везли в Дублин, а затем на быстроходных катерах – в Ливерпуль. Этот путь позволял доставить корреспонденцию на двенадцать часов быстрее, чем обычным пароходом.

«Генриетта» прождала три часа прилива, после чего вошла в порт и высадили всю компанию Фогга. В начале второго ночи путешественники ступили на сушу. Поскольку это была британская земля, Фикс имел возможность арестовать Фогга и отправить его прямиком в тюрьму. Верн говорит, что Фикс испытывал большой соблазн именно так и поступить. Однако писатель мог лишь строить предположения о том, что заставило его воздержаться от этого поступка:

«Какая борьба происходила в нем? Переменилось ли его мнение о мистере Фогге?»

Нет, Фикс не изменил своего мнения. Он просто был не в силах этого сделать. Тесное общение с тремя врагами заставило его осознать, что эриданеане могли и в данном случае быть такими же людьми, как он. Несмотря на смертоносное противостояние с представителями его народа, они не были воплощением зла. Фикс восхищался Фоггом за его неизменное мужество, находчивость, изобретательность, благонамеренность и щедрость. Фогг нравился ему. Двое остальных эриданеан внушали ему симпатию по тем же причинам. Фогг нравился ему намного больше, чем Немо, которого Фикс (в чем он сам готов был себе признаться) ненавидел, боялся и даже презирал. И ему не понравился Стэмп Проктор; он был рад, что плану полковника убить Фогга помешали сиу.

Фикс постоянно убеждал себя, что все это заблуждение. Но бесполезно. Он по-прежнему так думал. Из-за внутреннего конфликта он не спал по ночам, а днем не находил себе места. Что же ему делать?

За двадцать минут до полудня Фогг и его спутники сошли с корабля в Ливерпуле. Фоггу оставалось только добраться за шесть часов на поезде до вокзала Чаринг-Кросс в Лондоне, а затем на экипаже быстро доехать до Реформ-Клуба.

Фикс больше не мог уклоняться от исполнения своих обязанностей. Английский закон и приказ, полученный от капеллеан, требовали от него незамедлительных действий. Фикс положил руку на плечо Фогга – столь фамильярный жест он мог позволить себе только по долгу службы. Верн пишет, что в другой руке он держал ордер на арест, который предъявил Фоггу. Однако Верн забыл, что у Фикса не было возможности получить этот ордер.

– Вы в самом деле Филеас Фогг? – спросил он.

Без сомнения, в эту минуту Фоггу на ум пришла знаменитая фраза Пилата или вариация на ее тему: «Что есть истина? Что такое реальность? Что или кто такой настоящий Фогг?»

Но вместо этого он ответил:

– Да.

– Именем королевы вы арестованы!

Фогг без сопротивления отправился отбывать арест в полицейском участке при ливерпульской таможне. Ему сообщили, что на следующий день он будет доставлен в Лондон.

Паспарту хотел наброситься на Фикса, но несколько полицейских удержали его. Фикс не стал выдвигать против него обвинений за попытку нападения. Во-первых, он считал, что француз был прав. Во-вторых, у Паспарту по-прежнему находился исказитель. Если капеллеанский лидер все еще хотел завладеть им, а у него, без сомнения, было такое желание, то гораздо легче будет заполучить его, пока Паспарту находится на свободе.

Ауда была потрясена случившимся. Вопреки утверждениям Верна, Ауда прекрасно понимала, что происходит. Но поскольку Фикс не предпринял попыток арестовать Фогга в Ирландии, трое эриданеан сделали вывод, что он выжидает, пока они не вернутся в Лондон. Они планировали связать Фикса и оставить его в Ирландии, но затем решили поступить с ним подобным образом в Лондоне. Они даже не исключали возможности, что Фикс будет ждать, пока Фогг выиграет пари.

Очевидно, Фогг, строя планы, не рассчитывал на такой поворот событий.

Этот джентльмен как всегда с невозмутимым видом уселся в своей камере в здании таможни и стал читать лондонскую «Таймс». Среди всех прочих материалов, вызвавших его интерес, оказалась статья о «Марии Селесте». Впервые о ней упоминалась в «Таймс» от шестнадцатого декабря в разделе последних сведений о морских перевозках. Этот покинутый командой корабль был доставлен в Гибралтар экипажем из трех человек с британской бригантины «Деи Грации». На тот момент почти не упоминалось никаких подробностей за исключением того, что на борту находился груз – тысяча семьсот баррелей спирта, а судно все еще оставалось на плаву.

Верн говорит, что очутившись в камере, Фогг осторожно положил на стол часы и следил за движением стрелок. Верну было интересно, о чем в тот момент думал Фогг.

Эта сцена весьма любопытна. За исключением еще одного упоминания в книге Верна, нигде больше не говорилось, что Фогг носил при себе часы. Он всегда полагался на часы Паспарту. Более того, если бы у него были часы, разве мог бы он совершить ту же ошибку относительно часовых поясов, что и Паспарту? По словам Верна, Фогг считал, что тогда было двадцать первое декабря. На самом же деле все это произошло двадцатого декабря. Неужели Фогг, который по утверждению самого Верна, был опытным моряком, который везде побывал, все видел и обладал таким великолепным образованием, не знал, что происходит, когда корабль пересекает 180-й меридиан? Нет, этого не могло быть. И Верн наверняка об этом знал. Но ему хотелось придать повествованию больше драматизма и напряжения. Его нельзя винить за такую маленькую уловку. В конце концов, он черпал сведения из той открытой информации, которой поделился сам Фогг. Англичанин должен был придумать какие-то оправдания событиям, произошедшие после его ареста в Ливерпуле. Богатое воображение подсказала ему идею, которую Верн с удовольствием подхватил.

Итак, когда Верн говорит, что Фогг написал в тот день в своем дневнике: «21-е декабря, суббота, Ливерпуль, 80-й день, 11 часов 40 минут утра», он добавляет в историю немного вымысла. Кроме того, Верн придумал, будто Фогг заметил, что его часы спешат на два часа. Если бы он в тот момент сел на скоростной поезд, то успел бы вернуться без четверти девять – как раз в оговоренное время.

Именно тогда Фиксу сообщили, что настоящего грабителя – Джеймса Стрэнда – арестовали еще три дня назад. Фогг был невиновен. Фикс сообщил Фоггу это известие.

Филеас Фогг подошел к Фиксу, смерил его пристальным холодным взглядом и сбил с ног одним ударом.

Лежа на полу, Фикс думал, что понес не достаточно суровое наказание. Но, по крайней мере, у случившегося была и положительная сторона. Очевидно, что Фогг считал его всего лишь надоедливым детективом. Это происшествие доказывает, что Фикс, как и Паспарту, не знал, какая в тот момент была дата. В противном случае, он не решил бы, что Фогг проиграл пари из-за ареста.

Но если Фогг знал, что у него еще много времени, почему он ударил Фикса?

Ответ очевиден. Как Филеас Фогг – английский джентельмен – он должен был прийти в негодование от того, что его арестовал человек, к которому он отнесся так великодушно. Фогг был вынужден играть свою роль.

Вся компания, за исключением Фикса, села в кэб и приехала на вокзал без двадцати три пополудни. Но экспресс до Лондона ушел тридцать пять минут назад.

Фогг заказал специальный поезд, однако его подали только в три часа. Фогг подозревал, что в этой задержке, возможно, был виноват Немо, который решил проехаться на поезде безбилетным пассажиром. Перед тем, как состав отъехал от станции в три часа, Фогг тщательно обыскал паровоз, тендер и вагон. Удовлетворенный тем, что ему никого не удалось найти, он подал сигнал к отправлению. Вскоре поезд уже мчался на скорости, которая позволяла доставить путешественников в Лондон через пять с половиной часов. Однако произошли непредвиденные задержки.

Когда Фогг вышел из вагона на Чаринг-Кросс, он опоздал на пять минут. (Точнее, он опоздал бы, если бы тогда было действительно двадцать первое декабря.)

Все часы в Лондоне пробили без десяти минут девять.