Фогг велел Немо подождать несколько минут, прежде чем они договорятся о заключении перемирии. Эта отсрочка наверняка огорчила Немо, которому не терпелось узнать, что замышляет Фогг. Но Фогга это не волновало. Он хотел еще раз осмотреть тело.

Будучи на редкость чистоплотным человеком, Фогг вытер кровь с пола куском парусины. Позже он собирался смыть морской водой все кровавые следы с пола, после чего водой и лимонным соком очистить лезвие сабли. Затем вложить ее в ножны и спрятать под кроватью капитана. Фогг хотел оставить корабль в таком же состоянии, в каком он его обнаружил.

Он раздел тело, ощупал одежду, а затем вспорол ее своим складным ножом. Но ничего не обнаружил внутри. Точно так же он изрезал ботики, но и это не принесло никаких результатов. У Хеда, судя по всему, сохранились все зубы; во рту не было никаких зубных протезов, скрывавших впадины, в которых можно было что-либо спрятать. С некоторым отвращением он прощупал анальное отверстие, но обнаружил там лишь то, что было предусмотрено природой.

Возможно, на коже невидимыми чернилами были нанесены чертежи или записи. Но у Фогга не было возможности проявить их. Следовало ли ему выбросить тело в море или забрать с собой на «Генерала Гранта» для дальнейшего изучения? После трех серий ударов невидимого колокола на корабле наверняка началась паника, а когда прозвучит четвертый сигнал, возвещающий о прибытии, это вызовет еще большую суматоху. Каждую каюту будут обыскивать, и объяснить появление трупа Хеда будет весьма затруднительно.

Прежде чем завершить осмотр, Фогг потянул покойного за волосы, желая убедиться, что под париком на обритом черепе не было никаких шифровок. Судя по всему, волосы у Хеда были своими.

Фогг встал и направился к двери. Он объявил, что готов приступить к разоружению. Паспарту тщательно обыскал Немо, пока Немо держал свой револьвер у его головы. Француз объявил, что не нашел никакого оружия. Все вооружение Немо осталось на «Генерале Гранте».

Немо обыскал Паспарту с таким же результатом.

Затем Паспарту отошел в сторону и встал около ограждения борта.

Немо взял свой кольт за ствол правой рукой – у него хватило сил, чтобы удерживать оружие. Он собрался извлечь патроны. Фогг выбросил на палубу меч, складной ножик и нож Хеда. Он встал в дверях, держа свой револьвер за ствол. Пока Паспарту вел отсчет, Фогг и Немо вытаскивали патроны.

Фогг вышел на палубу, держа патроны в одной руке. Немо попятился назад, пока не оказался около ограждения по правому борту. Фогг отошел к левому борту. По сигналу Паспарту оба одновременно стали по одному выбрасывать свои патроны в море. Перед тем, как выйти из каюты, Фогг снял сюртук и рубашку, показывая, что он не пытался спрятать патроны в рукаве. В этом не было необходимости, ведь Паспарту вел отсчет всем патронам, которые падали в море.

Затем Паспарту выбросил в воду ножи. Немо позволил сделать это французу, так как считал, что Паспарту не смог бы причинить ему серьезный вред, даже если бы бросился на него с ножом.

Немо хотел, чтобы саблю тоже отправили за борт, но Фогг настоял на том, чтобы все находящиеся на борту предметы были возвращены на свои исходные места, за исключением трупа Хеда, разумеется.

Момент был щекотливым. Немо мог броситься за саблей. Даже если бы Паспарту удалось схватить ее первым, Немо считал, что ему удастся увернуться от первого слабого удара и атаковать француза. Но даже если бы Паспарту выбросил ее за борт, Немо все равно мог бы справиться с противниками. Несмотря на рану и сильную головную боль от двух ударов, он все еще чувствовал свое физическое превосходство над ними.

Как раз в этот момент Фогг напомнил ему, что Ауда ждала их с распылителем цианида наготове. Она должна была пустить его в ход, если Немо появится один.

Несмотря на все это, Немо внезапно решил, что должен попытаться побороть их. Если ему удастся сбросить Фогга за борт, то справиться с французом будет совсем просто. Он не стал бы убивать его, так как Паспарту мог ему понадобиться, чтобы передать правильное зашифрованное послание Ауде. Существовало много способов выведать у него эту информацию. Если же Паспарту откажется говорить или погибнет, Немо попытается послать сообщение агенту в Китае. Теперь он наверняка услышал бы его. Или, если и здесь его постигнет неудача, он снова повернет корабль на восток и будет надеяться, что какое-нибудь другое судно заметит «Марию Селесту».

Именно в этот момент Немо вдруг начала бить дрожь. Мы не знаем, случилось ли такое в первый раз или нет. Но Фогга это потрясло, поскольку он никогда не замечал ничего подобного, пока служил на корабле Немо. Позднее еще один британец рассказывал, что подобные приступы стали происходить с ним все чаще, а один из симптомов стал постоянно давать о себе знать. Какова была природа этого заболевания, так и осталось неизвестным. Возможно, нервное напряжение, которое Немо слишком долго подавлял, теперь блокировало часть его мозга.

Как бы там ни было, но Немо всего вдруг начало сильно трясти. Это продолжалось примерно минуту, после чего он, кажется, смог частично контролировать свои действия. Только шея вытянулась и голова стала раскачиваться, словно подражая движениям змеи. Благодаря высокому куполообразному лбу и большим широко расставленным глазам в тот момент он напоминал королевскую кобру.

Прошло еще около шестидесяти секунд, и эти нервные движения прекратились. Он стал еще бледнее и выглядел очень уставшим. Закрыв ладонями глаза, Немо простонал достаточно громко, чтобы Паспарту мог его услышать:

– Боже всемогущий! Довольно! Довольно! – Потом добавил: – Я не могу этого сделать!

Эриданеане не поняли, что он имел в виду, но мы можем предположить, что Немо планировал решающую атаку, однако понял, что не сможет этого сделать.

Паспарту унес саблю в каюту капитана, смыл с нее кровь, как велел ему Фогг, убрал в ножны и спрятал под кроватью. Вернувшись, он обратил внимание на то, что ни Фогг, ни Немо не двинулись с места.

Далее нужно было избавиться от тела Хеда и его одежды. Немо уже пришел в себя, чтобы помочь в этом деле. Фогг тащил тело за ноги, а Немо одной рукой поддерживал его с другого конца. Он не успел отпустить тело одновременно с Фоггом, замешкавшись примерно на секунду, и его рука коснулась лица Хеда. Фогг не обратил на произошедшее особого внимания, решив, что это связано с плохим самочувствием Немо и потерей координации.

В кубрике убрались, чтобы не осталось никаких следов крови. Фогг принес из кладовой открытый ящик и, перевернув его, поставил на палубу рядом с тем местом, где у левого борта было разобрано ограждение для спуска на воду шлюпки. Внутри ящика был закреплен исказитель, который должен начать передачу через три минуты.

Все трое сгрудились на ящике и взялись за руки. Фогг рассчитывал, что после того, как ящик лишится своего груза, он свалится за борт из-за качки, или же его смоет во время шторма. Он, разумеется, надеялся, что переброска произойдет, прежде чем от качки все трое упадут с ящика. Он передал Ауде дополнительные инструкции, и она, используя часы, которые Фогг приобрел для нее в Гонконге, сможет точно рассчитать все свои действия. Она включила свой исказитель примерно за шестьдесят секунд до того, как Фогг приступил к выполнению операции. Все трое появились на столе в каюте Ауды, сопровождаемые оглушительным звоном.

Ауда нацелила распылитель в лицо Немо. Он замер и не двигался до тех пор, пока Фогг не позволил ему уйти. Немо был немного удивлен, как будто ожидал, что теперь, когда численный перевес оказался на стороне врага, они снова возьмут его в плен. Разумеется, если бы ситуация изменилась в противоположную сторону, он не преминул бы ею воспользоваться. Немо поклонился и вышел из каюты, смешавшись с толпой охваченных паникой пассажиров. Так как у Фогга и Ауды еще не восстановился слух, они общались, обмениваясь записками.

«Да, – написала Ауда, – по палубе бегали люди, слышались крики. Затем большинство пассажиров, продолжая громко и испуганно разговаривать, вернулись в свои каюты. Некоторые остались на палубе; другие отправились восстанавливать душевное спокойствие в бар, который открыли по их настоянию».

Две серии звуковых сигналов, прозвучавших после того, как Фогг включал исказитель, пытаясь ввести в заблуждение капеллеан, опять заставили всех высыпать на палубу. Некоторые утверждали, что источник звуков находился рядом с каютой Ауды. Да, каюты проверяли, и офицер разговаривал с Аудой через закрытую дверь. Да, она слышала, что они обнаружили сломанный замок в каюте Фогга, и члены экипажа искали его. Но кого можно было найти в такой суматохе? А сломанный замок мог говорить о том, что вор пытался пробраться в каюту Фогга, когда началась паника.

Фогг пожалел о том, что это событие теперь наверняка попадет в газеты. И капеллеане, и эриданеане, прочитав о странных звуках на «Генерале Гранте», похожих на удары колокола, сразу поймут, что там использовали исказитель. И будут следить за высадкой пассажиров.

Читатель наверняка задастся вопросом, почему Верн ничего не написал о загадочных звуках. Ответ заключается в том, что он сделал бы это, если бы получил веские подтверждения их связи с Фоггом. Ну и, конечно, он мог бы упомянуть про звуки, если бы существовали какие-нибудь логические объяснения их возникновения. Но поскольку эти удары невидимого колокола так и остались одной из многочисленных загадок моря, Верн, как добросовестный романист, не видел смысла писать о данном происшествии. Если бы он включал в свой роман все любопытные, но не имевшие отношения к основному сюжету события, то роман «Вокруг света за восемьдесят дней» оказался бы в два раза длиннее.

Кроме того, не исключено, что Верн даже не слышал про странные звуки.

На следующий день Паспарту, прогуливаясь по верхней палубе, встретил мистера Фикса. Несмотря на бледность и нетвердую походку, Фикс уже почти восстановил силы. Немо рассказал ему обо всем произошедшем, приказав и дальше притворяться простаком. Он не должен был говорить Паспарту о своей болезни, иначе тот сразу догадался бы, почему Фикс не сопровождал Немо.

Фикс сказал Паспарту, что спал мирным сном, пока его не разбудили те ужасные звуки. А месье Паспарту не знает, что произошло?

Француз ответил, что ему было известно не больше, чем остальным на корабле. После короткой беседы и долгого возлияния в баре Паспарту вернулся к Фоггу. Возможно, он сказал ему, что Фикс был обычным детективом.

А Фогг ответил, что, вполне вероятно, именно так и обстояло дело. Затем он предложил ему и мисс Джиджибхой выслушать его рассказ о Немо. Больше уже не имело смысла держать данную историю в секрете. Возможно, это с самого начала было бессмысленно. Они должны знать, что за человек им противостоит.

В 1865 году лидер вызвал Фогга на секретную встречу. Фогг тогда уже долгое время выполнял серьезное задание в восточной части Средиземного моря. Но его заменили другим эриданеанином и приказали немедленно поспешить в Лондон. Там состоялась его личная встреча с руководителем. То, что он больше не получал приказы через карты или другие средства передачи информации, указывало на всю неординарность ситуации. Фогг ехал на поезде в Париж, когда, к своему удивлению, увидел лидера входящим к нему в купе. По словам лидера, у них были основания предполагать, что место, где должна была состояться встреча, находилось под наблюдением капеллеан. Поэтому он перехватил Фогга во Франции.

Лидер узнал, что человек, которого называли Немо (его настоящего имени никто не знал) собирался пуститься в весьма опасную авантюру. Причем слово «пуститься» имело двойной смысл, ведь речь шла о спуске на воду подводного аппарата. После того, как этот аппарат построили бы, ему предстояло пуститься в плаванье и заниматься пиратской деятельностью.

– А, «Наутилус»! – сказал Паспарту. Он, как почти все на свете читал в 1869 году записки профессора Пьера Аронакса, отредактированные предприимчивым Жюлем Верном и изданные при его участии.

– Этот Немо, – продолжал Фогг, – гениальный изобретатель, но, увы, он не желает действовать во благо мира. Он, разумеется, работает в интересах капеллеан, которые считают, что цель оправдывает средства.

Немо почти завершил строительство подводного аппарата, который во много раз превосходил все достижения научного прогресса. Некоторые хитроумные устройства, приводившие аппарат в действия, были созданы благодаря знаниям, которые передали капеллеанам Старейшины. Все остальное оказалось плодом невероятных интеллектуальных способностей Немо. Подводный аппарат должен был принести баснословное богатство, грабя корабли и отыскивая затонувшие сокровища. Получив все эти сокровища, капеллеане смогли бы вести против нас намного более эффективную войну. Они наняли бы многочисленных преступников и натравили их против нас. Разумеется, эти преступники не знали бы, кем являются их наниматели, в этом просто не было бы необходимости.

– Я даже не подозревал, что «Наутилус» был капеллеанского происхождения! – воскликнул Паспарту. – Но Аронакс считал Немо чуть ли не героем!

– Да, так может показаться тем, кто читал его историю не достаточно внимательно, – возразил Фогг. – При подробном ознакомлении с содержанием довольно быстро испаряется тот ореол байронического героя, которым удалось окружить себя Немо. Проще говоря, он был пиратом. Жестоким, жадным до наживы пиратом, отправившим на морское дно сотни невинных душ. Очевидно, что он сохранил жизнь профессору Аронаксу, его слуге Конселю и гарпунеру Неду Ленду только потому, что ему нужны были интеллектуальные собеседники, за счет которых он мог потешить свое эго. Консель и Ленд сильно уступали ему в интеллектуальном плане, но если бы он убил их, Аронакс отказался бы с ним общаться.

Немо, как я уже сказал, гений математики и инженерного дела. Но, будь он землянином, ему не удалось бы спроектировать и построить двигатель, благодаря которому «Наутилус» развивал скорость в пятьдесят миль в час, или создать металлический сплав, позволявший выдерживать давление воды в океане на глубине в сорок восемь тысяч футов. Немо сказал Аронаксу, что его подводный аппарат приводился в движение с помощью электричества. Но, возможно, он использовал энергию атома? В любом случае, он, скорее всего, имел доступ к сведениям, которые передали капеллеанам Старейшины. Основываясь на них, Немо додумал все остальное, однако для этого требовался гениальный ум.

Один из наших разведчиков узнал, что Немо приказал разместить производство по разным уголкам цивилизованного мира, включая Штаты. В конце концов, американцы, при всех их недостатках, всегда были хорошими инженерами. Немо устроил все так, чтобы созданные там отдельные детали привозили на отдаленный остров, где он собирал их. Наш лидер поручил мне войти к Немо в доверие и устроить саботаж на его подводном аппарате. Я выполнил первое требование и надеялся, что смогу справиться и со второй частью задания. Через определенные каналы мне удалось выяснить, что Немо вербовал команду из различных стран. Большинство этих несчастных, оказавшихся во власти заблуждений людей были патриотами. Они приехали из стран, находившихся под гнетом колонизаторов. Немо говорил им, что будет вести смертоносную войну против угнетателей. Он намекал, что сам был родом из земель, пострадавших от британского правления. Чтобы придать себе сходство с жителем Индии, Немо носил стеклянные линзы, благодаря которым его глазам казались черными, и часто говорил о том, что бежал из родной страны после неудачного восстания против британцев.

У него на корабле даже принято было говорить на его языке, которому он обучил команду в достаточной степени, чтобы они могли выполнять его приказы. Полагаю, это был диалект Бунделькханда. Немо провел в Бунделькханде долгое время и оказывал значительную помощь радже до того момента, как тот предал капеллеан. На самом деле, я бы не удивился, если бы узнал, что сам Немо толкнул раджу совершить эту измену. Своим девизом Немо следовало бы избрать не «Mobilis in mobili» – «Подвижный в подвижной среде», а «Aut Nemo aut nemo» – «Либо Немо, либо никто».

Как бы там ни было, но я завербовался на корабль под именем Патрика Макгвайера – ирландца, ненавидевшего англичан. Я был членом команды, которая терроризировала моря с 1866 по 1868 годы. И я несу такую же ответственность за уничтожение всех тех кораблей, поскольку должен был играть свою роль. Я убеждал себя, что их все равно затопили бы. Мне приходилось принимать в этом участие, чтобы рано или поздно положить конец гнусной деятельности Немо. По правде говоря, если бы меня не было на борту, то «Наутилус», возможно, продолжал бы свою деятельность еще несколько десятилетий. Но все равно я чувствую себя виновным.

И вы можете представить себе мое состояние, когда я узнал, что участвовал в затоплении корабля, пассажиром которого был мой отец. Я стал отцеубийцей.

В этот момент Ауда, по щекам которой текли слезы, положила ладонь на руку Фогга. Он сделал вид, будто не заметил этого. Но руку не убрал.

– И то, что я совершил это ненамеренно, не могло успокоить мою совесть.

С того момента, как «Наутилус» отправился в свое первое плаванье, я искал возможность утопить его вместе с его командиром. Однако на борту было слишком много людей, за мной постоянно следили дюжины глаз, а возможность все никак не появлялась. После того, как был протаранен фрегат «Авраам Линкольн», принадлежавший флоту США, мы подобрали Аронакса и его спутников. Дальше события развивались примерно так, как их описывал профессор, однако он часто даже не догадывался о смысле происходящего.

А потом мы попали в водоворот у мыса Луфутодден. Мы, скорее всего, выбрались бы даже из такого мощного водоворота, если бы мне тогда не представился, наконец, шанс перейти к действиям. Пока все оставались на своих постах и были парализованы ужасом от попадания в Мальстрём, я смог уничтожить схемы питания рулевого колеса.

– Так это вы затопили этот злосчастный подводный аппарат! – сказал Паспарту.

Он уже полностью отказался от первоначального представления о Немо как о борце со злом, несчастного и одинокого гения, чьей единственной целью была месть угнетателям.

– Да. Но мне нужно было взорвать его гораздо раньше, пускай это и обернулось бы для меня гибелью. Вы уже знаете, что Аронакс, Консель и Ленд спаслись. Как и я. Как и Немо. Возможно, и остальные тоже. Я не знаю. Какое-то время я думал, что был единственным выжившим. Несколько месяцев спустя я вернулся в Лондон. Мы с нашим лидером считали, что Немо погиб. Затем второго октября я увидел его в тени дверного проема рядом с Реформ-клубом.

– Но, – сказал Паспарту, – неужели этот человек совсем уж плохой? А как же портрет женщины с двумя детьми, который Аронакс заметил на стене в каюте Немо? Разве славный профессор не видел, как Немо опускался на колени перед портретом, протягивал к нему руки и тихо всхлипывал? Разве мог так вести себя человек, у которого нет сердца?

– Он, без сомнения, способен на чувства, – согласился Фогг. – Как известно, даже самый отъявленный преступник может любить мать, жену, детей или собаку. Мне ничего не известно о его семье. Сказать по правде, я был удивлен, узнав, что у него были жена и дети. Но я не думаю, что этот брачный союз продлился долго. Он обладает настолько грандиозным интеллектом, что всех остальных, как мужчин, так и женщин, считает умственными пигмеями. К тому же Немо чрезвычайно властный человек и подвержен частой смене настроений. Возможно, жена ушла от него, забрав детей. Может быть, поэтому он и рыдал. Это нанесло большой урон его самооценке – если кто и должен был уйти, то, конечно, он.

В любом случае, портрет не все время висел на стене. Как вы могли заметить, Аронакс говорил, что заметил портрет лишь после того, как пробыл на борту «Наутилуса» почти полтора года. Ведь он, наверняка, упомянул бы о портрете, если бы увидел его прежде? Даже я, который находился на корабле с самого начала, видел портрет лишь дважды. И оба раза – второго июля; Аронакс также стал свидетелем той печальной сцены второго июля. Вероятно, эта дата имеет для Немо особое значение, и только ему одному известно, какое именно.

– Значит, сэр, если я вас правильно понял, – сказал Паспарту, – Немо не патриот-индус, который собрал команду со всего света, чтобы бороться с угнетателями. Он был пиратом.

– Большинство членов его команды, несомненно, были патриотами. Однако Немо использовал их. Они считали, что он отдавал добытые ими сокровища подпольным организациями, финансировавшим революции в их странах. Ничего подобного не происходило. Большинство средств поступало в казну капеллеан или на его собственный банковский счет. Что касается портрета, то женщина и дети слишком сильно напоминали европейцев. Они были больше похожи на англичан, чем индусов.

– Но Ауду не отличишь от европейки.

– Верно, ее можно принять за жительницу Прованса или итальянку.

– Сэр, простите мне мою настойчивость, – сказал Паспарту, – но что вы думаете насчет последней сцены между профессором и капитаном Немо? Разве он не слышал, как Немо всхлипывал и произносил последние слова: «Боже всемогущий! Довольно! Довольно!» Разве Аронакс не задавался вопросом, что это было: крик души или муки совести?

– Вы же видели приступ, случившийся с Немо, когда мы разоружались на борту «Марии Селесты»? Благодаря росту и силе Немо кажется настоящим исполином. Как и все капеллеане, он принял эликсир, позволяющий ему прожить тысячу лет. Вам известно, что данный эликсир позволяет противостоять различным болезням. Однако он не гарантирует уязвимость от болезней. Судя по моим наблюдениям, я уверен, что Немо обречен прожить не дольше, чем большинство обычных людей. Он поражен, своего рода, нервным недугом. До сих пор болезнь редко причиняла ему беспокойство. Но в последнее время ее проявления стали усиливаться. И одним из ее симптомов является не частая, но ослепляющая и тошнотворная головная боль. Возможно, она вызвана опухолью, но я думаю, причина кроется в тех переживаниях, которым он не дал в свое время волю. Однако когда Немо кричал «Довольно! Довольно!», он, думаю, просил боль отступить. И если законченный атеист призывает Бога, думаю, это говорит о том, насколько сильны его мучения. Также примечательно, что в момент страдания, когда человек, скорее всего, будет разговаривать на своем родном языке, Немо говорил по-английски.

– Разве он сказал это не по-французски? Но Аронакс…

– Не упомянул, что Немо говорил по-английски. Нет, Немо родом из страны, где общаются именно на этом языке. Возможно, из Ирландии. Он мог свободно разговаривать на гэльском, когда общался с членами команды, которые были ирландцами, однако было очевидно, что это не его родной язык. Я же, выдавая себя за ирландца из Дублина, никак не реагировал на эти его команды, а только лишь на те, которые он отдавал на кельтском.

– Бедняга! – вздохнула Ауда. – Так страдать и умереть рано, хотя он мог бы прожить тысячу лет. В самом деле, эликсир способен лишь продлить его мучения. Без него он умер бы в течение нескольких лет, и для него бы все закончилось.

– Он не достоин вашего сострадания, – сказал Фогг. – Впрочем, несмотря на болезнь, Немо нельзя недооценивать. До конца нашего плавания мы должны быть настороже. Я не верю, что он не попытается нарушить перемирие до того, как мы прибудем в Сан-Франциско.