Да, могу не ошибаясь

К старым липам тем дойти.

Я признал их, возвращаясь

Из далекого пути.

Вон и хижина мелькнула,

Что давала мне приют,

Как волной меня швырнуло

На пустынный берег тут!

Встречу ль я хозяев снова,

Сердцем равной пары нет;

Ведь они во дни былого

Уж преклонных были лет.

Ах! Какие люди это!

Постучаться ли? Узнать!

Все ль они, полны привета,

Также рады помогать?

Тише, тише, странник милый!

Муж мой спит еще вот тут;

Долгий сон снабжает силой

Старика на краткий труд.

Все ли матушка, ты та же,

Что меня тогда нашла,

И с супругом добрым даже

Жизнь мне, юноше, спасла?

Ты ль Бавкида, что сумела

Дать мне пищи в добрый час?

Филемон[325] ли ты, что смело

Мне добро из моря спас?

Помню я огонь ваш ясный,

Помню колокола звон,

Приключенья час ужасный

Только вами разрешен.

Дайте ж к морю обратиться,

На него опять взглянуть;

Дайте мне упасть, молиться —

Так моя стеснилась грудь.

Стол накрыть тебе придется,

Где цветы в саду, вон там.

Пусть бежит и ужаснется,

Не поверит он глазам.

Что грозило целым адом,

Где несло тебя волной,

Видишь, стало чудным садом,

Ныне это рай земной.

Стали с веком руки хилы,

Где уж, старцу, мне спасать;

Как мои ослабли силы,

Отошло и море вспять.

Ум владык, рабочих сила

Понаделали плотин,

Чтобы там, где море выло,

Человек стал властелин.

На раздолье оглянися,

Сел, полей, лесов не счесть!

Но пойдем и подкрепися;

Скоро солнце хочет сесть.

Вон, белея по лазури,

Мчатся в пристань корабли! —

Словно птицы в страхе бури

На гнездо тянуть пошли.

Так сперва увидишь море

Синей лентой, а потом

Справа, слева на просторе

Населенный край кругом.

Что ж сидишь ты молчаливо?

В рот крохи не хочешь взять?

Хоть узнал бы он про диво:

Ты ведь рада поболтать.

Точно! Диво это было!

И поныне не очнусь;

Все, что здесь происходило,

Не добром сошло, — боюсь.

Разве, берег уступая,

Император погрешил?

Ведь герольд же, проезжая,

Всем про это протрубил.

Здесь у нас, вблизи от моря,

Первый выкидали вал,

Ставки, хижины! Но вскоре

И дворец средь поля встал.

Днем напрасно лишь копали,

Хоть лопат, мотыг не счесть;

Где ж в ночи огни мелькали,

Глядь, — плотина утром есть.

Кровных жертв знать пало много,

Ночью стон их возникал;

К морю шла огней дорога,

Утром смотришь — там канал.

Он безбожник, он алкает

Нашей хатой овладеть;

Как сосед он напирает,

Вам-де следует терпеть.

К месту звал же он другому

Нас, чтоб жили мы вольней!

Ох! Не верь ты дну морскому,

Высоты держись своей!

Уж пойдем к часовне с нами,

При закате прозвонить;

На коленях со слезами

Бога древнего молить!

Садится солнышко, к причалу

Вступают в пристань корабли.

Вот с грузной баркою к каналу,

Чтобы сюда идти, пришли.

Уже на мачту парус давит,

Флаг разноцветный вознесен,

Тебя веселый кормчий славит,

Ты полным счастьем одарен.

Проклятый звон! Разит жестоко!

Он словно выстрел зоревой;

Моих границ не видит око,

А тут досада за спиной.

Тая насмешку плутовато,

Тех звуков мне твердят струи,

Что липы, темная та хата,

И та часовня — не мои.

Пойду ль гулять по той дороге,

Чужая тень мне там беда;

Мне колет глаз, мне колет ноги,

О, хоть бежал бы я куда!

Как ветер по равнине вод

К нам барку пеструю несет!

На ней поверх горы тюков

Ряды мешков и сундуков!

А вот и берег,

Мы идем

И честь владыке

Воздаем.

Мы дело справили как раз,

Пусть сам патрон похвалит нас.

На двух мы кораблях ушли,

А двадцать в порт мы привели.

Как много дела было нам,

Пускай товар расскажет сам.

В свободном море дух вольней;

Там надо размышлять живей!

Там кто проворен, тот схватил,

Корабль как рыбку подцепил,

А там уж, действуя втроем,

Легко четвертый взять багром;

Тут пятый укрощай свой нрав,

Коль ты сильнее, ты и прав.

Там спросят: что? Не кто такой?

Я знаю море, море грубо.

Война, торговля и разбой

Такая троица, что любо.

Привета нет!

Патрон не рад!

Как будто мы

Везем не клад!

Он так взглянул,

Лицо скривил,

Как будто дар

Ему не мил.

Чего еще

Награды ждать!

Вы часть свою

Успели взять.

Такой пустяк

От скуки, чай;

По части равной

Всем давай.

Сперва расставьте

В залах мне

Все драгоценности

Вполне!

Как это все

Он там найдет,

То сам подробно

Все сочтет;

Ведь он срамиться

Не горазд,

И верно флоту

Пир задаст.

А пестрых птиц ждать завтра надо,

Уж будет их душе отрада.

С угрюмым взором и челом

О счастье внемлешь ты своем.

Премудрый, все ты победил.

И море с сушей примирил.

Приемлет море от земли

На бег веселый корабли.

Сказать, отсюда из дворца

Ты мир объемлешь без конца.

Вот здесь ты дело начинал,

Здесь первый балаган стоял,

Канавка чуть заметно шла,

Где нынче брызги от весла.

Твой мощный ум и труд чужой

Сумели море взять с землей,

Здесь…

Проклинаю это здесь!

Я им уж истомился весь.

Тебе, бывалому, признаюсь,

Изныло сердце, я крушусь,

Невыносимо я терзаюсь!

И как скажу, так устыжусь.

Тех стариков сместить бы надо,

В тех липках я хочу сидеть,

И без того малютки-сада

Противно светом мне владеть.

Я, чтобы вдаль глядеть, там кстати

В ветвях устроил бы палати,

Свободным взором все обнять,

Что удалось мне здесь создать;

Чтоб видно было мне кругом,

Как человеческим умом

К концу все дело сведено,

Народам жительство дано.

Но тут-то всем мечтам предел,

В богатстве чувствуешь пробел.

И запах лип, и этот звон,

Ну, словно я похоронен.

Так всемогущий лишь на вид,

На этом я песке разбит.

Когда ж я с этим развяжуся!

Чуть зазвонят — и я бешуся.

Вполне понятно для меня,

Что жизнь отравлена твоя.

Кто станет спорить! Там, где звон,

Дух благородный оскорблен,

И это бим-бам-бум клятое

Лишь портит небо голубое,

И с первых дней до погребенья

Во все вмешалось отправленья,

Как будто между бим и бум

Вся жизнь лишь призрак сонных дум.

Упрямство и строптивость их

Мне отравляют каждый миг;

И под конец, привыкши ныть,

Устанешь справедливым быть.

Чем тут себя ты так стесняешь?

Впервые ль ты переселяешь?

Ступай же, устрани их прямо!

Тот хуторок, ты знаешь сам,

Что я готовил старикам.

Перенесут их, да и только;

И не почувствуют нисколько.

Красивой собственности вид

Их и с насильем примирит.

Пойдемте! Дан приказ прямой,

А завтра — флоту пир горой.

Хоть сух был старика прием,

Но на пиру зато гульнем.

И здесь все тож, что с древних дней,

Твой виноградник, Навуфей[329].

Глядеть я родился,

Все взором ловлю,

Я с башней сроднился,

Весь свет я люблю.

И все предо мною,

Куда я ни глянь,

И звезды с луною

И роща, и лань.

Всей этой раздольной

Любуюсь красой,

И всем я довольный

Доволен собой.

Счастливые очи,

Чтоб ни было там,

Прекрасное всюду

Встречалося вам!

Но не все для наслажденья

Здесь высоко я стою.

Что за страшное виденье

Я во мраке узнаю?!

Кто-то искрами моргает

Из-под лип во мгле двойной,

Все сильнее раздувает

Злое пламя ветр ночной.

Ах! Избушка вся пылает,

Хоть и влажным мхом покрыта;

Знать никто не выручает.

Да кому спасать вдали-то?

Ах, старинушки, что с вами?

Как огня они страшились.

Иль пожрет их это пламя?

Что за страсти приключились!

Пламя пышет пылом красным,

Только черный остов сзади;

Уж удастся ли несчастным

Уцелеть в подобном аде?

Засверкало языками

Вверх по листьям, меж суками;

Все, что сухо, занялося,

Вот уж рухнуло. Как жаль,

Что увидеть-то пришлося

Мне за то, что вижу вдаль!

И часовню раздавила

Тяжесть рухнувших ветвей;

Вот макушки осветило,

К ним огонь взбежал как змей.

Вон стволы красны от зною,

До корней горит дупло.

Что манило красотою,

Со столетьями — легло.

Кто сверху там поет, тоскуя?

Здесь поздно петь иль говорить.

То ноет страж; и не могу я

В душе поспешных не бранить.

Но пусть сгоревших липок ныне

Стволы истлевшие торчат,

Поставлю вышку на равнине,

Чтоб в бесконечность несся взгляд.

Там будет видно мне жилище

Той пары добрых стариков,

Сердца которых стали чище

От благодетельных трудов.

Несемся рысью мы сюда;

Прости! Случилась там беда.

Стучались мы, я в дверь толкал,

Но нам никто не отпирал;

Как налегли мы пуще вновь,

Гнилая дверь сошла с крюков;

Мы стали кликать, угрожать,

Никто не думал отвечать.

И как бывает тут всегда,

Мы убеждаем, — так куда!

Но, не теряя слов пустых,

Проворно мы убрали их.

Испуг их долго не томил,

Он пару сразу уложил.

А странник, что у них был скрыт,

Полез на драку — и убит.

Как эту свалку завели,

Упали угли и зажгли

Солому. — Вот теперь костром

Жилище стало всем им трем.

И вы-то глухи видно тож!

Обмен был нужен — не грабеж.

Ваш подвиг дерзкий, роковой

Кляну! Делите меж собой.

Давно известно слово нам.

Насилью подчиняйся сам!

А если храбр и принял бой,

Ответишь домом и собой.

Померкли звезды в поздний час,

Огонь совсем почти погас,

И ветерок едва пахнет,

Ко мне и дым, и чад несет.

Скор был приказ и скор исход! —

Что это тенью восстает?

Зовусь Недостачей.

Я Долгом зовусь.

Зовусь я Заботой.

Зовусь я Нуждой.

Тут заперты двери; напрасно мы ждем,

Живет тут богатый, — к нему не войдем.

Там стану я тенью.

Там стану ничем.

Глядеть на меня там не станут совсем.

Вам, сестры, придется убраться отсель;

Забота ж пролезет в замочную щель.

Вы, сестры седые, уйдите скорей!

К тебе я пристану как можно плотней.

А вслед за тобою нужда побредет.

Все звездное небо от тучек в затменье,

А сзади-то, сзади, совсем в отдаленье,

Знать наша сестрица и смерть уж идет.

Пришли четыре, три ушли;

Ко мне их речи не дошли.

Нужда, я словно разобрал,

Да слово смерть я услыхал;

Как призраков исполнен звук глухой.

Не выбьюсь я никак на путь прямой.

Когда б я мог от магии укрыться,

Всем заклинаньям вовсе разучиться,

Лицом к лицу с тобой, природа, жить,

То стоило б и человеком быть.

Таков я был, пока во мгле не рылся,

Пока на мир и на себя не злился.

Теперь виденья всюду на пути,

И уж не знаешь, как от них уйти.

Хоть ясный день их и угонит прочь,

Опять в виденьях спутает нас ночь.

Я весел с поля вешнего иду,

Вдруг птица каркнет. Что сулит? Беду.

Нас предрассудок день и ночь томит,

Сбывается, вещает и грозит,

И так стоишь, и страх тебя берет.

Дверь заскрипела, а никто нейдет.

Тут есть ли кто?

Ответить нужно: да!

Но кто же ты?

Явилась я сюда.

Уйди ты прочь!

Как раз тут место мне.

Не заклинай опять по старине.

Ухо пусть меня не слышит,

Все же мною сердце дышит;

В разных видах я одна

Мучить каждого властна.

По дороге, над волнами

Я, мучительница, с вами;

Не искав, меня найдешь,

Льстить начнешь иль проклянешь!

Иль ты заботы не знавал?

Я свет-то только пробежал,

За волоса все похоти хватал я,

Что было не по мне, — бросал я,

Что ускользало, — не ловил.

Я лишь хотел да исполнял,

И вновь желал, — и так пробушевал

Всю жизнь; сначала мощно, шумно,

Теперь иду обдуманно, разумно.

Земля давно известна мне;

А взгляд туда нам прегражден вполне.

Глупец! Кто ищет слабыми глазами

Подобья своего над облаками!

Здесь утвердись, да оглянись, меж тем,

Пред доблестным мир видимый не нем.

Зачем ему по вечности носиться!

Что он познал, тем может насладиться.

Так станет день за днем он проходить,

И духов блажь его не в силах сбить.

Блаженств и мук пусть ищет он в стремленье,

Он — ненасытный в каждое мгновенье.

Раз кого я победила,

В мире все тому не мило.

Солнце скроется куда-то,

Ни восхода, ни заката;

При сознанье полном внешнем

Все во мраке он кромешном;

Хоть богатством он владеет,

Им он править не умеет.

В счастье, в горе он скучает,

В изобилье голодает;

Скорбь иль радость вдруг предстанет,

Гнать он их назавтра станет,

Так к грядущему все рвется,

И конца он не дождется.

Молчи! Тебе не сдамся я!

Твой вздор мне только слух тревожит.

Ступай! Пустая лития

И умного сбить с толку может.

Уходить? Иль воротиться?

Век не может он решиться;

Посреди большой дороги

Он на ощупь движет ноги;

Озираяся пугливо,

Он все вещи видит криво,

И собой, и всем стесняясь,

Не дыша, а задыхаясь;

Он, хоть жизнью и томится,

Не воспрянет, не смирится.

Так наладит безрассудно,

Бросить жалко, делать трудно,

То отпустит, то придушит,

То вздремнет, то сон нарушит,

Все ни с места до упаду,

Так готовится он к аду.

Жестокие виденья! Так людей

Ведете вы чрез тысячи страданий

И сводите чреду обычных дней

На чепуху гнуснейшую терзаний.

Нам демонов никак не отпугнуть;

Упорна цепь духовная, я знаю.

Но как забота вкрадчива ни будь,

Твоей я власти не признаю.

Узнай ее, заметишь тут

Мое проклятье в миг единый!

Слепцами люди век живут,

Ты, Фауст, ослепни пред кончиной!

Спускает ночь завесу роковую,

Но дух мой ярким светом озарен;

Что я задумал, довершить хочу я;

Властительное слово всем закон.

Рабы, вставайте! Риньтеся толпой

Осуществить отважный замысл мой.

Сильней трудись и заступ, и лопата!

Что тычками[332] обставлено — то взято.

Порядок строгий, быстрый труд

Награду дивную найдут.

В великом деле дух преобладает,

На тысячи он рук один хватает.

Сюда, сюда, скорей, скорей!

Вы, дряблые лемуры[333],

Из жил, тесемок и костей

Сплетенные натуры!

Мы у тебя тут под рукой,

И словно нам сдается,

Что преогромною страной

Нам обладать придется.

Жердей зачищенных запас

И цепь для меры с нами,

Но почему позвали нас, —

Мы позабыли сами.

Тут нет искусства; дело просто —

Держитесь собственного роста,

Кто подлинней — ложись-ка наземь вдоль,

А прочие — кругом вы дерн обрежьте,

Приемом незамысловатым

Врезайтесь длинным вы квадратом!

Так из дворца да в тесный дом,

Все глупость та ж, с одним концом.

Как молод был я и любил,

Мне жизнь была в усладу,

Где чаш веселый звон стоял —

Плясал я до упаду.

Но злая старость костылем

Своим меня хватила,

И я на гробовую дверь

Споткнулся — и в могилу!

Как звон лопат отраден мне!

Он о толпе рабочих извещает,

Что землю с ней самой же примиряет,

Границу указав волне,

И море затеснив кругом.

Для нас же занят ты трудом,

Твои плотины да причалы —

Нептуну праздник небывалый.

Черт водяной им будет рад!

Как вы ни бейтесь — вы пропали,

Стихии к нам в союз пристали,

И истреблением грозят.

Смотритель!

Здесь!

Рабочих разыщи,

Сгоняй громаду за громадой,

Бери ты строгостью, наградой —

Плати им, увлекай, тащи!

И каждый день мне узнавать придется,

Насколько вдаль канава подается.

Не о канаве, знать, народ,

А о могиле речь ведет.

Болото тянется к горам,

И заражает все, что мы добыли;

Спустить бы грязь гнилую только нам,

Вот этим бы мы подвиг завершили.

Мы б дали место многим миллионам

Зажить трудом, хоть плохо огражденным!

Стадам и людям по зеленым нивам

На целине придется жить счастливым,

Сейчас пойдут селиться по холмам,

Что трудовой народ насыплет сам.

Среди страны здесь будет светлый рай,

А там волна бушуй хоть в самый край,

И где буруны только вход прогложут,

Там сообща сейчас изъян заложут.

Да, этот смысл мной подлинно усвоен,

Вся мудрость в том, чтобы познать,

Что тот свободы с жизнью лишь достоин,

Кто ежедневно должен их стяжать.

Так проживет здесь, побеждая страх,

Ребенок, муж и старец век в трудах.

При виде этой суеты

Сбылись бы все мои мечты,

Тогда б я мог сказать мгновенью:

Остановись! Прекрасно ты!

И не исчезнут без значенья

Земные здесь мои следы.

В предчувствии такого счастья я

Достиг теперь вершины бытия.

Все жаждет счастья он и благ иных,

И похоти одна другой сменяет;

Пустой, дрянной, последний жизни миг

Несчастный задержать желает.

Со мной так мощно бился он,

Но время — царь, старик лежит сражен.

Часы стоят.

Стоят! Молчат как ночь,

И спала[334] стрелка.

Спала; не помочь!

И все прошло!

Прошло! Преглупый звук.

Зачем прошло?

Прошло и чистое — ничто, вполне равно?

К чему нам вечно созиданье?

И вслед затем в ничто срыванье!

«Вот и прошло». Чтоб это означало?

Да что его как бы и не бывало,

А кружится, как словно бы и было.

Затем-то мне пустое — вечно мило.

Кто плохо так состроил дом

Железною лопатой?

Ты, гость в покрове холщевом,

Тебе он — пребогатый.

Кто залу плохо так убрал?

Где стулья? Как убого!

И то на краткий срок он брал;

Заимодавцев много.

Плоть здесь лежит; захочет дух бежать,

Лист предъявлю, что кровью мы писали. —

К несчастью, средств так много отыскали

У черта души отнимать.

Старинный путь для нас запал[337],

Нас не манят и новые дороги;

Что я один, бывало, совершал,

К тому ступай искать подмоги.

Во всех делах мы стеснены!

Обычай, право старины —

Все зашаталось под ногами.

Бывало, вздох последний сторожишь;

И, как проворнейшую мышь,

Ее ты цап! — и ухватил когтями.

Теперь она все медлит покидать

Обитель трупа гадкого, гнилую,

Пока стихии, наконец, враждуя,

Ее с позором станут изгонять.

Хоть истомись я целый день, несчастный,

Когда? И как? И где? Вопрос напрасный.

Смерть потеряла силу быстроты.

И точно ль? Даже не узнаешь ты.

Смотреть на труп мне жадно приходилось;

То был обман, глядишь — зашевелилось.

Скорей сюда! Удвойте шаг большой,

Чины прямого и кривого рога!

Прислужники бесовского чертога.

Несите пасть геенны вы с собою.

Хотя у ада много, много пастей,

И по чинам привык он всех глотать;

Но в будущем и этого отчасти

Уже в расчет не станут принимать.

Разверзлись зубы, из гортани жаркой

Дохнуло пламя на меня,

И в глубине, где пыл-то самый яркий,

Я вижу город вечного огня.

Вот до зубов волна огней плеснула,

И грешники, подплыв, спасенья ждут,

Но страшная гиена их жевнула[339],

И вспять они по пламени текут.

И по углам премного мук кромешных,

Хоть ужасам и невелик приют!

Прекрасно, что пугаете вы грешных,

Они все это лживым сном сочтут.

Вы, брюханы, в огне раздуты пылком,

В вас адской сере клокотать простор;

Вы, чурбаны с негнущимся затылком!

Блюдите низ, не скажется ль фосфор:

То душенька, то крылья мчат Психею[340];

Их вырвите — и дрянь, червяк она;

Ее клеймом своим запечатлею,

И будь она геенне отдана.

Пределов нижних след держаться

Вам, бурдюки, и наблюдать:

Угодно ль там ей оставаться,

Нельзя наверное сказать.

Всего верней она в пупке живет;

Так не зевать — оттуда ускользнет.

Эй, великаны, что торчат шестами!

Глядите вверх на воздух, дурачье,

Готовьте руки с острыми когтями,

Когда порхнет, — хватайте вы ее!

Но верно ей уж старый дом претит,

А гений-то[341] все кверху норовит.

Вейтесь посланцы,

Неба избранцы,

Дайте простор!

Грешных прощает,

Прах оживляет!

Каждой природе

К светлой свободе

Путь пролагает

Медлящий хор.

Нескладица, противное блеянье

В недобрый день несется сверху к нам;

Женоподобных шельмецов оранье

Такое, что лишь до сердцу ханжам.

Вы знаете, когда мы измышляли

Людскую гибель в распроклятый час;

Все, что мы гнусного сыскали,

Молитве любо их как раз.

Обманет сволочь, схватит, налетая!

Мы не впервой пред ними в дураках —

Оружьем нашим нас же поражая,

Они все те же черти в пеленах.

Навеки стыд поддаться ныне тоже;

К могиле все и будьте настороже!

Розы блестящие,

Сладко дышащие,

Тихо парящие,

Жизнью дарящие,

В листьях крылатые,

В почках зачатые,

Время вам цвесть!

Мир расцвечайте

Зеленью весь!

Рай навевайте

Спящему здесь!

Не гнись, не жмись! В аду-то разве так?

Держитесь, пусть их рассевают,

Исправен будь на месте всяк!

Цветочным снегом, что ль, мечтают

Они чертей горячих закидать?

В дыханье вашем тает весь пустяк.

Вы, поддувалы, дуйте! Полно, стой!

Вы дунули, и блекнет легкий рой.

Что крепко так? Хоть морды бы заткнули!

Вы слишком сильно уж подули.

И меры-то никто не сохранит!

Не только жмется, сохнет все, горит!

Вот ядовитым пламенем слетело!

Смелей стоять, держись друг дружки смело!

Исчезла мощь, волненье по рядам;

Умильный жар почуялся чертям.

Цветики честные,

Пламя небесное,

Полны любви они,

Сердцу сулят они

Радости сень.

Слово о мире —

В чистом эфире

Шире и шире

Блещущий день!

О, срам! О, стыд! Что сталось с вами?

И сатаны вниз головами!

Пошли болваны кувырком,

И в ад стремглав летят купаться.

Час добрый париться огнем!

Один решился я держаться.

Прочь! Не порхай, блудящий огонек!

Тебя схвати, так гадкий ты комок.

Чего пристали? Больно вы уж пылки!

Меня печет как серой на затылке.

Чего чуждаетесь,

К тому не льните;

Чем возмущаетесь,

Вы не терпите.

Перед насилием

Стойте с усилием!

Любящий любящих

Только зовет!

Жжет голову и грудь, и печень мне,

В сверхдьявольском горю огне!

Кипеть в аду не так ужасно!

Вот почему так громогласно

Вопите вы, влюбленные, когда

Изменницы вы ищете следа.

И я! Зачем в ту сторону гляжу я?

Ведь с ними век я жил, враждуя.

На взгляд привык врагов в них узнавать.

Иль чем-то чуждым грудь моя объята?

Вы милы мне, прелестные ребята.

И отчего вас не могу ругать?..

Но если я поддамся их обманам,

Кого же звать мы станем дураком?

А к ненавистным мальчуганам

Я чувствую, влечет меня тайком.

Желал бы, деточки, узнать я,

Не Люцифер ли породил и вас?

Вы милы, вас хотел бы целовать я;

Вы словно кстати здесь как раз.

Мне так естественно привольно,

Как будто вас видал я с давних дней!

Как кошечка, я ластюсь к вам невольно;

Взгляну на вас, — вы все милей, милей.

Приблизьтесь же ко мне, склоните взгляд!

Вот мы к тебе, а ты чего назад?

Мы близимся, ты не беги смущен.

Браните нас вы злобными духами,

А колдуны вы прямо сами,

Чтоб соблазнять мужей и жен.

Что за предательское дело!

Уж не любовь ли тут шалит?

В огне как будто бы все тело;

Чуть слышу я, что на плечах горит!

Вы носитесь, так вы сюда слетайте,

Прелестным членам светской воли дайте!

Вполне прекрасна строгость в вас;

Но улыбнитесь же хоть раз;

Да этим бы я восторгался вечно.

Ну, как влюбленные глядят, конечно,

С оттеночком у рта, вот весь и сказ…

Ты, длинный, всех милей мне без сомненья;

Поповское оставь ты выраженье,

Немножко страстно на меня взгляни!

Ходить бы вам приличней, обнажась;

Сорочки эти длинны так напрасно…

Вот-вот летят, спиной оборотясь!

Бездельники ведь лакомы ужасно!

Ты просиял бы,

Пламень любовный!

Так и греховный

Правду познал бы.

Чтобы от злого

Спасшись земного,

В горней обители

Счастье найти!

Но что со мной! Как Иова[343] покрыло

Меня всего болячками. Но нет!

Я торжествую и при виде бед;

В себя, в свою породу верить след.

Возрождена чертовских членов сила!

На кожу вышел весь любовный бред,

Огнем я гнусным больше не пылаю,

И всех я вас, как должно, проклинаю!

Пламя святое!

Кто им овеян,

Ризой одеян

Тот неземною.

Выше и шире!

Пойте вокруг!

Чище в эфире,

Взвейся ты, дух!

Но что ж? Куда они девались?

У малолеток я попал впросак!

Они с добычей к небесам умчались.

Вот почему к могиле льнули так!

Великий клад, бесценный потерял я:

Возвышенную душу, что стяжал я,

Они ее подтибрили-то[345] как!

Где жалобу мою хоть слушать станут?

Кто отстоит права мои в борьбе?

На старости ты лет теперь обманут;

Ты заслужил, что плохо так тебе.

Я все сгубил ошибкой несомненной,

Плода усилий страшных я лишен;

Любовью глупой, похотью презренной

Черт закаленный проведен.

Коли в такие детские дела

Вдался такой бывалый неумело,

То глупость уж конечно не мала,

Которая к концу им овладела.

Рощи качаются,

Скалы смежаются,

Корни впиваются,

Сосны вздымаются;

Брызжет волна волне;

Пропасть таит вполне,

Львы к нам являются,

Молча ласкаются,

Чтут безгреховную

Пристань любовную.

Вечных блаженств струи,

Пламенность из любви,

Грудь вся горящая,

Богом кипящая.

Стрелы, разите нас,

Копья, пронзите нас,

Млаты[347], дробите нас,

Молнии, жгите нас,

Чтоб все мгновенное

Рушилось тленное,

Звездно сияй одно

Вечной любви зерно.

Как здесь у ног моих ущелье

В глубокой пропасти лежит;

Как тысяча ручьев в веселье

И в пене в бездну пасть спешит.

Как силой, вверх его несущей,

Древесный ствол в эфир влечет,

Так и любовью всемогущей

Все создается, все живет.

Вокруг меня погром жестокий,

Лес словно ходит со скалой!

А все ж любовно так потоки

Стремятся к пропасти глухой.

Долину оросить им надо;

А молниям, что вниз летят,

Очистить воздух весь от яда,

Что испарения таят.

То вестники любви вещают

О том, что зиждет[348] все вокруг.

Пусть и во мне воспламеняют

Они холодный смутный дух,

Что цепь мучительную тоже

Еще не в силах был стрясти.

Смири Ты помыслы, о, Боже!

Мое Ты сердце просвети!

Что за облачко струится

Над вершиною лесной?

Что сокрыто в нем? А мнится,

Это духов юный рой.

Ах, отец, куда мы мчимся?

Кто мы? Доблий[350], нам открой!

Мы довольны; веселимся

Бытия живой игрой.

Дети ночи преходящие,

Недозревшие мечты,

Для родителей пропащие,

Прибыль ангельской среды!

Если любящего чистых

Вы признали, — так сюда!

Но путей земных, тернистых

В вас, счастливцы, ни следа.

В орган глаз моих вступите,

Это орган мировой;

Как бы в свой, в него глядите

Вы на этот вид земной!

Это лес, а там по скалам

То поток над крутизной,

Низвергая вал за валом,

Путь выгадывает свой.

Мощный вид, но вид суровый;

Трудно нам его снести,

Нас объемлет ужас новый,

Доблий, добрый, нас пусти!

Возноситесь, понемногу,

Возрастая каждый час,

Как от века близость к Богу

Укрепляет силы в нас.

Дух питает дуновенье,

Что в эфире лишь витает;

Вечной жизни откровенье,

Что к блаженству призывает.

Руки сплетайте

В радостный хор живой,

Пойте, летайте

С песнью любви святой!

Вняв о святыне,

След уповать,

Чтимого ныне

Вам созерцать!

Часть благородную от зла

Спас ныне мир духовный:

Чья жизнь стремлением была,

Тот чужд среды греховной.

А если и любовь объять

Его слетает светом,

Блаженный хор его встречать

Спешит своим приветом.

Эти розы, что держали

Покаянных грешниц руки,

Нам в победе помогали,

Облегчали наши муки.

Клад души мы сей стяжали,

Ими злых мы закидали.

Черти врозь, как в них попало.

Вместо адских мук, познала

Их среда любви мученья.

Сатана и тот в смятенье,

Как стрелой пронзен горячей.

Возликуйте над удачей!

Бренных останков гнет

Несть нам так больно;

Самый асбест, — и тот

Чист не довольно.

Коль мощь духовная

Прильнет к стихии

В узы любовные,

Даже святые

Не разрешат двойной

Жизни сближенье;

В вечной любви одной

Их разрешенье.

Как дуновения

В выси верховной,

Чую волнения

Жизни духовной.

Тучек светлей края,

Вижу блаженных я

Мальчиков хоры.

Их не томит земной

Тягостный сон,

Тешит их взоры

Мир красоты иной,

В блеск погружен.

Будь он сожитием,

С вечным развитием

К ним приобщен!

Благо личинкой мог

Стать этот чаемый;

Ангельский в нем залог

Так получаем мы.

Снимемте пряди все

Бытности тленной,

Уж он возрос вполне

К жизни священной.

Здесь так свободен я

Духом подняться.

Жен там парит семья, —

Выше стремятся;

И неневестная[353]

Меж них сияет,

Царица небесная

Все озаряет.

Ты, владычица миров!

Дай мне зреть в пустыне,

Где небес синеет кров,

Тайн твоих святыни.

Не отвергни, что в груди

Мужа строго дышит,

Что влечет к тебе идти

И любовью пышет.

Сколько мощи в нас самих

При твоем велении;

Но огонь наш гаснет вмиг

В светлом примирении.

Дева мать, из всех одна,

Чтимая всечасно;

Ты в царицы нам дана,

Богу сопричастна!

К ней белоснежных

Льнет тучек стая:

То грешниц нежных

Семья немая

К ее коленям

Сердца приносит,

Пощады просит.

Пред недосягаемой,

Пред тобой открыто,

Что для искушаемой

Ты одна защита.

Трудно слабым устоять,

И искать спасенья;

Кто же в силах сам порвать

Цепи вожделенья?

Как легко нога скользнет

По отлогой глади!

Кто в безумство не впадает

Вздохов, взглядов ради?

Паря к селеньям Нагорным рая,

Внемли моленьям,

Ты всесвятая,

Ты всеблагая!

Ради той любви, что много

Слез к стопам лила с елеем

Твоего же Сына — Бога,

Не смущаясь фарисеем;

Ради урны, что струями

Благовонье изливала,

Ради той, что волосами

Мягко ноги отирала…

Ради кладезя, где жадно

Авраама паства жалась;

Ради той бадьи, что хладно

Уст Спасителя касалась;

Ради чистого потока,

Что оттуда избегает,

Вечно ясно и широко

Мирозданье обтекает!

Ради мест священных вере,

Где Господь был положен;

Ради длани, коей в двери

Вход мне строго возбранен;

Ради жизни покаянья

Сорок лет в степи, в тоске;

Ради слов, что на прощанье

Я писала на песке…

Ты, которая взираешь

На великих грешниц оком,

Им стяжать не возбраняешь

Свет в смирении высоком,

И душе ты доброй этой,

Что ошиблась в миг забвенья,

Не вменяй ей, не посетуй,

Отпусти ей прегрешенья!

С выси чистой

Много лучистый,

Лик свой пречистый

На это счастье обрати!

Давно любимый,

Уж не смутимый,

Ко мне в пути!

Он перерос уж нас

Могучим телом,

Пойдет вослед как раз

Призывам смелым.

Мгновенной жизни сон

Здесь нас не мучит;

Но он учился, он

И нас научит.

Средь хора, где блаженство льется,

Пришлец пока и сам не свой,

Но жизни свежей лишь коснется,

В святом он сонме станет свой.

Как оболочку он земного,

Земные узы отрешил,

Как из эфирного покрова

Вновь проступила юность сил!

Дозволь мне быть ему примером!

Еще он блеском ослеплен.

Приди! Взносись ты к высшим сферам!

Тебя учуя, вслед и он.

На спасенье киньте взор

В покаянье нежном,

Чтоб объял блаженный хор

Миром вас безбрежным!

Лучший помысл чтоб не гас,

Нас с тобой сближая!

Дева, мать, царица, нас

Защити, святая!

Все преходящее —

Только сравненье;

Сном лишь парящее,

Здесь исполненье;

Здесь все безбрежное

В явной поре;

Женственно-нежное

Взноси горé.