Пустынное молчанье здесь у ног моих;

Вот бережно на край вершин я становлюсь

И отпускаю облако, которым я

Через моря и сушу днем перенесен.

Оно тихонько от меня отходит прочь;

К востоку глыба движется большим комком.

За нею изумленный глаз вослед глядит:

Оно, идя, волнуется изменчиво.

Но образуясь… Да, глаза мои не лгут! —

На озаренном ложе чудно распростерт,

Хоть исполинский, лик божественной жены,

С Юноной сходный, с Ледою, с Еленою.

Как царственно он на моих глазах плывет!

Ах! Сдвинулось, бесформенно нагромоздясь,

Все поплыло к востоку снежной цепью гор,

Как яркий отблеск смысла мимолетных дней.

Но в светлой нежной пряди обдает туман

Живой прохладой мне еще чело и грудь.

Вот медленно возносится все выше он;

Вот слился. Или это лик обманчивый

Первоначальных и давно минувших благ?

Сердечных всех богатств забили вновь ключи:

Любви Авроры легкокрылой признаю

Мгновенный, первый и едва понятный взгляд,

Который ярче всех сокровищ пламенел.

Как красота душевная, прелестный лик,

Не разрешаясь, все подъемлется в эфир,

И лучшее души моей уносит вдаль.

Вот это шагом назову я!

Но ты скажи-ка, что с тобой?

Спустился в мерзость ты такую,

Где камни зев разверзли свой?

Мне все знакомо с первого тут взгляда;

Ведь собственно дном это было ада.

Легенд дурацких ты не занимаешь;

И вот опять такую предлагаешь.

Когда Господь — я знаю и зачем, —

Нас с воздуха загнал во глубь земную[295],

Где сдавленный и запертый совсем

Огонь разросся, силу взяв большую,

То при таком безмерном освещенье

Пришлось нам быть в неловком положенье.

Тут черти разом страшно заперхали;

И вниз и вверх все отдуваться стали.

Сперся в аду ужасный запах серный:

Вот газ-то был! От силы беспримерной

Кора земли, вся плоская сначала,

Как ни толста, надсевшись, затрещала!

Всех перемен одна и та ж причина;

Что было дном — теперь вершина.

И вот они на этом строят сами,

Учения все ставить вверх ногами.[296]

Из рабских жгучих бездн пришлось бежать

Нам, чтоб воздушным царством обладать:

И откровенье этой тайны всей

Должно дойти лишь поздно до людей.

Утес стоит, — и благородно нем.

Я не спрошу, откуда и зачем?

Когда, природа строй свой утверждала,

Она и шар земной вполне скругляла,

И были любы ей еще с тех пор,

И пропасти, и ряд скалистых гор;

Затем с холмов, с округлой их вершины,

Она тихонько перешла в долины:

Там все цветет, и вот ее награда,

Но глупой ломки вовсе ей не надо.

По-вашему, все это ясно вам.

Но не тому, кто был при этом сам.

Я был при том, как пламень не усталый

Все пучился и яростно пылал,

А молоток Молоха[297], строя скалы,

Обломки гор далеко разметал.

Немало их повсюду взор встречает.

Кто ж расшвырял их по лицу земли?

Философа тут знанье не хватает;

Скала лежит, лежи она как знает;

Мы до болезни в думах тут дошли.

Один простой народ все разгадал,

Его понятий с толку не собьете;

Давно премудрость он познал:

Тут чудеса, — и сатана в почете.

На костыле хромает веры спросту[298]

На чертов камень с чертова он мосту.

В своем конечно любопытно роде,

Какого мненья черти о природе.

Природы тут в расчет мы не берем.

Тут честь нужна: черт значит был при том!

К великому стремятся наши силы:

Разгром, насилье, бестолочь нам милы.

Но чтоб тебя спросить вполне понятно:

Встречал ли ты, что для тебя приятно?

Ты проглядел, как легкую забаву,

Земные царства все, и всю их славу.

Но ненасытный, между тем,

Не увлекался ли ты чем?

Ну что ж! Большого я взалкал.

Ну, отгадай!

Я отгадал.

Столицу выбрал бы я вот,

Чтоб посреди кишел народ,

Стеснились улицы нелепо,

На тесном рынке лук и репа,

Мясные лавки, где роями

Толкутся мухи над лотками.

Всегда довольно встретишь ты

И вони там, и суеты.

Затем, за площадью спесивой,

Широких улиц ряд красивый.

И наконец, где нет ворот,

Предместье без границ пойдет.

Там я в карете б все катался,

Движеньем пестрым наслаждался,

Что не дает на миг единый

Покоя кучке муравьиной.

Я еду иль верхом гуляю —

Всех тысяч центр я составляю,

И ото всех-то мне почет.

Напрасно этим ты прельщаешь.

Ты рад, что множится народ,

Что он достаточно живет,

Пожалуй, учится, — и вот

Бунтовщиков лишь воспитаешь.

Так на веселом месте б мог

Я пышный выстроить чертог[299]:

Холмы и лес промеж долин

Я совместил бы в сад один,

Где стены зелены, живые,

Дороги как струна прямые,

Каскады по скалам, ключи,

Воды различные лучи.

Там вверх она несется, о бок с нами

Шипит и плещет мелкими струями.

Тут я б прекрасных женщин успокоил,

И домиков прелестных им настроил;

И счет я позабыл бы дней

В уединенье милом средь гостей!

Я «женщин» говорю; их идеал

Во множестве всегда я принимал.

Вздор модный, мой Сарданапал[300]!

Как отгадать, к чему ты устремился?

К высокому чему-нибудь!

К луне ты ближе возносился,

Знать к ней пошло тебя тянуть?

Нисколько. На земле найду

Я, где за подвиг взяться смело.

Великое свершится дело, —

Я силу чувствую к труду.

Итак, ты жаждешь славы ныне?

Ты прямо ведь от героини.

Власть, собственность влекут мой взор.

Лишь подвиг все, а слава — вздор!

А все ж иной поэт, быть может,

Тебе во славу песню сложит,

И глупость глупостью встревожит.

Никак ты не поймешь вовек,

Чего алкает человек.

Ты резок, зол и едок сам —

Где ж знать тебе, что нужно нам?

Тебе повиноваться буду.

Раскрой же мне вполне свою причуду.

Я обращал глаза свои на море;

Оно само в себе все возвышалось,

Затем, сравнявшись на большом просторе,

Оно на берег плоский в бой помчалось.

Мне стало грустно, что кичливость вновь

Свободный дух с его сознаньем прав,

В пылу страстей, волнующих ей кровь,

Насилует, покой его поправ.

Я думал — случай; напрягаю взгляд,

Волненье стало и пошло назад,

От гордой цели убегая вспять;

Но час придет — и та ж игра опять.

Мне новости не любопытны эти:

Я это знаю тысячи столетий.

Волна ползет по всем изгибам края,

Бесплодная, бесплодность расточая;

Вот поднялась, растет, и залила

Пустынный край, который забрала.

Волна волну там нагоняет только.

Отхлынула — а пользы нет нисколько.

Стихии власть в отчаянье приводит

Меня, когда бесцельно колобродит!

Тогда мой дух себя опережает:

Он биться рад, он победить желает.

И это все возможно! Хоть сильна,

Но мимо всех холмов идет волна;

Как там она надменно ни несется, —

А что повыше, то над ней смеется,

И углубленьем ход ей верный дан.

Вот я тебе в душе составил план:

Высокое познай ты наслажденье!

Отнять у моря берегов владенье,

Широкой влаги обуздать коварство!

И далеко в ее ворваться царство!

Я шаг за шагом все обдумал это.

Вот цель моя; не пожалей совета![302]

Ведь как легко! Иль барабаны бьют?

Опять война! Уму не радость тут.

Война иль мир — умно одно стремленье

На пользу свесть любое положенье.

Тут караул, минутки не зевай;

Вот случай подошел! Ну, Фауст, хватай!

Избавь! Загадочной не нужно болтовни.

Короче, в чем вопрос? Ты лучше объясни!

Во время странствия я вновь заметил вскоре,

Что императора томит большое горе;

Его ты знаешь, как его мы веселили,

Да мнимым лишь богатством наделили,

И света тут не взвидел он;

Он молодым вступил на трон,

Ему могло еще казаться,

Что совмещается вполне

И привлекательно вдвойне:

И править всем, и наслаждаться.

Большой обман! Кто должен власть приять,

Тот властью будь блажен необычайной;

Высокой волей должен он дышать,

Но мысль его другим должна быть тайной;

Что на ухо шепнул вернейшим он —

Исполнено, и мир весь изумлен.

И так пребудет, властью он гордясь,

Достойнейшим! А наслажденье — грязь.

Он не таков! Он наслаждался сам!

А государство гнило по частям;

Велик и мал взаимно враждовали,

И граждане друг друга убивали,

На город город нападал,

Цех на дворянство восставал,

Епископ с капитулом в споре.

Куда ни глянешь, все в раздоре.

В церквах убийства, у градских ворот

Страх и купца, и путника берет.

Во всех нахальство дерзкое росло;

Всяк, защищаясь, жил. Так дело шло.

Шло хромо. Падало, вставало тож,

И шлепнулось так, что не разберешь.

Никто не смел бранить среду их хилой,

Всяк мог казаться и казался силой;

Малейший красовался тож;

Но лучшим это стало невтерпеж.

Заговорили все они зараз:

Тот будь главой, кто успокоит нас.

Наш император этого не может!

Мы выберем другого — он поможет

Нам встать, он личность оградит,

Он государство обновит,

И мир, и правду приумножит.

Поповский голос![303]

Да попы и есть;

Они привыкли лакомо поесть,

Они тут часть большую захватили,

Восстание они же освятили;

Вот государь наш и идет войной,

И может здесь в последний вступит бой.

Мне жаль его; в нем добрая есть воля.

Пойдем взглянуть! Надежда — смертных доля,

Спасем его вот в этой мы теснине!

Спасенный раз — задышит он отныне.

Как знать, чей жребий вынется судьбами?

Будь счастлив он, — придут вассалы сами.

Позиция, я вижу, безупречна;

Мы подойдем, он победит, конечно.

Чего там можно ожидать?

Обман да колдовство опять!

Военной хитрости не хочешь?

Хотя о важном ты хлопочешь,

Но цель ты главную пойми:

Когда престол и край спасем мы, смело

Склони колени и прими

В дар ты прибрежье без предела.

Ты дел проделал — не сочтешь;

Вот выиграй сраженье тож!

Его ты выиграешь сам;

Тебе начальство передам.

Вот эта высота прямая:

Повелевать, вещей не понимая!

Для этого и штаб устроен,

Чтобы фельдмаршал был покоен.

Войну зачуя, в добрый час

Совет военный я припас;

Народ — все горные кряжи;

Кто их избрал — тот не тужи!

Кто там в оружии идет?!

Иль скликал горный ты народ?

Нет! Но подобную им рать

Сам Петр бы Сквенц[304] не мог набрать.

Взгляни на молодцов моих!

В летах их разница большая,

С другим оружьем всяк из них;

Но тройка эта разлихая.

Надеть ребенок нынче рад

И шлем, и рыцарские шпоры,

Так вам подавно угодят

Аллегорические воры.

Кто смеет мне в глаза взглянуть,

Тому я кулаком всю морду всковыряю;

А кто захочет улизнуть,

Того за чуб сейчас поймаю!

Пустые драки вздор напрасный,

День пропадает ни причем;

Бери, где можешь, ежечасно,

О прочем спрашивай потом.

В этом тоже толку мало,

Добра сейчас как не бывало,

И ты опять безо всего;

Брать хорошо, но удержать важнее;

За старика держись дружнее,

Уж не отнимут твоего.

Мне кажется, мы дельно поступили,

Что с целым этим войском вот,

В долину тихо отступили;

Надеюсь, счастие нас ждет.

Что выйдет, то и будет видно;

Но полу бегство — это мне обидно.

Взгляни на правый фланг наш отдаленный!

Такого места ищет ум военный:

Холмы не круты, но довольно крупны,

Нам выгодны, врагам же неприступны;

Дает приют нам местности волна,

А коннице чужой она страшна.

Мне остается любоваться;

Рукам тут есть, где разгуляться.

Здесь посреди долины тесным строем

Стоит фаланга, пышущая боем.

И пики их поверх туманной мглы

На воздухе сияньем дня светлы.

Как мощно весь волнуется квадрат!

Из этих тысяч каждый битве рад.

На силу их ты можешь положиться:

С ней вражья сила верно сокрушится.

Чудесный вид! Я не встречал таких.

Такое войско стоит двух других.

Наш левый фланг мы утвердить успели;

Там на скале все храбрецы засели.

Уступы, что оружием блестят,

Ту важную теснину защитят.

Сдается мне, что вражеские силы

Нежданные там обретут могилы.

Вон и моя роденька[306]! Ведь когда-то

Во мне то дядю видели, то брата,

А между тем, шатая власть закона,

Достоинство все расхищали трона.

Затем враждуя, край опустошали,

И вот теперь все на меня восстали!

Колеблется толпы неверный дух,

Да за волною общей хлынет вдруг.

Вон человек, что послан был от нас

Лазутчиком, спешит; ну, в добрый час!

Дело наше справил ладно,

Ловко, смело в каждый след,

Я наведывался жадно;

Но вестей хороших нет.

Многих с рвеньем благородным

Находил я в эти дни;

Но волнением народным

Извиняются они.

Свои для эгоистов близки нужды,

Но благодарность, долг и честь им чужды.

Ну, как же всяк того-то не поймет:

Горит сосед, так до него дойдет.[307]

Вот и второй спускается несмело,

От устали дрожит его все тело.

Поначалу я дивился

Всем нелепым чудесам;

Вдруг нежданно появился

Император новый там.

По полям путем нежданным

Все толпами понеслись,

И за знаменем обманным

Как бараны погнались!

На пользу мне подложный государь;

Теперь я только понял, что я царь!

Лишь как солдат я панцирь надевал;

Но ныне цель я высшую познал.

Я средь пиров богат был не вполне;

Опасности недоставало мне.

Совет ваш был, украсить боем пир,

И сердце билось, снился мне турнир;

И если бы не ваш совет лукавый,

Давно б я был покрыт военной славой.

Во мне порыв могучий пробудился,

Когда при вас в огне я очутился;

Шел на меня стихии грозный пыл,

То призрак был, но призрак грозен был.

О битвах стал, о славе я мечтать.

Пополню все, что мог я прогулять!

На ваш приход не станут же сердиться,

Ведь осторожность всюду пригодится.

Ты знаешь, свой у горцев разум есть,

Дано им камней письмена прочесть.

А духи, как с равнины удалились,

К горам еще сильнее пристрастились

И действуют в пещерах безысходных,

Вдыхая газ металлов благородных.

При опытах разъединений, слитий,

Их цель одна — идти путем открытий.

Воздушными перстами тайн владыки

Прозрачные в тиши слагают лики.

Они в кристалле и в его молчанье

Земную жизнь провидеть в состоянье.

Я слышу все и верю я вполне.

Но ты скажи: на что все это мне?

Знай: некромант[309] из Норики, в Сабине,

Слуга твой верный, преданный поныне:

Судьба ему жестоко угрожала.

Хворост пылал, и пламя колыхало,

Чтоб по сухим поленьям вверх пройти,

Пропитанным смолою; уж спасти

Ни человек не мог, ни Бог, ни черти;

Величество расторгло узы смерти.

То было в Риме. Он к тебе питает

Любовь, и все в твою судьбу вникает.

С того же часу он, забыв себя,

Глядит на звезды лишь из-за тебя.

Он нас послал, приказывая строго

Быть при тебе. В горах так силы много;

Природе властной вольный там приют,

Попы глупцы то колдовством зовут.

В день радости, гостей своих встречая,

Мы веселы, когда толпа живая

Растет, один спешит другому вслед,

Так что в просторных залах места нет.

Но тот безмерно дорог должен быть,

Кто помощь нам явился предложить

В часы забот, когда над головою

У нас часы колеблемы судьбою.

Но не касайтесь мощною рукой

Меча свободно поднятого мной.

Почтите миг, в который всяк стремится

Иль за меня, или со мной сразиться.

Справляйся сам! Кто хочет трон обресть,

Сам заслужить такую должен честь.

Пусть призрак тот, что против нас поднялся,

И императором земли назвался,

Вождя и ленных прав[310] присвоив силу,

Моей рукой низринется в могилу!

Чтоб ни было, но, увлечен игрою,

Напрасно ты рискуешь головою.

К чему на шлеме гребень и султан?

Он смелой голове в защиту дан.

Без головы на что все члены нужны?

Она заснет, и все они недужны;

Больна она — все тело нездорово,

Оправилась — и ожило все снова:

Рука в права могучие вступает,

Подъемлет щит и череп защищает,

Спешит и меч о долге не забыть,

И, отклоня удар, опять разить;

Нога хранит со всеми верно связь,

Убитому на шею становясь.

Таков мой гнев; я стал бы, не бледнея,

Как на скамью, на голову злодея!

Мало весу, мало чести,

Там у них мы испытали,

Нам на звук достойной вести

Только смехом отвечали:

Император ваш отпетый,

Вместе с эхом он отбыл.

Помянув о вести этой,

Скажет сказка: «Жил да был».

Сбылись желанья преданных людей,

Что при особе состоят твоей.

Вон враг идет, мы дышим силой ратной,

Вели начать нам в миг благоприятный.

Повелевать отказываюсь я.

Ты, князь, веди, обязанность твоя!

Так пусть наш правый фланг вступает в бой!

И левый фланг врага, что наступает,

Пока еще проходит под горой,

Всю наших сил отвагу испытает!

Так ты позволь, чтоб этот вот герой

Сейчас вступал с твоими вместе в строй.

В твоих рядах он посреди других

Проявит всю могучесть сил своих.

Кто мне лицо покажет, так ему

Расковыряю тотчас морду всю я!

Кто спину обратит ко мне, тому

Чуб, голову и шею отверну я!

Когда же меч я подыму,

И ринутся все с тою же любовью,

То станет враг один по одному

Своей захлебываться кровью!

Фаланге тихо двигаться вперед!

Пускай она врага всей силой ждет!

Вон там направо, кстати, уж успели

Отвагой наши повредить их цели.

Так пусть и он, куда велишь, пойдет.

Хоть войско мужеством пылает,

Пусть о добыче помышляет,

И всяк из нас ворваться ждет

В их императорский намет[311].

Недолго там ему покрасоваться;

Я впереди фаланги стану драться.

Хоть я ему и не жена,

Но как любовнику верна.

Нам эта осень благодать!

Пустите женщину хватать,

Она блаженна грабежом,

Как победят, запрета нет ни в чем.

На левый фланг наш, как я ожидал,

Налег их правый. Каждый возжелал

Противостать их буйному почину,

Не давши им ворваться в ту теснину.

И этот вот вам может пригодиться;

Не лишнее и сильным подкрепиться.

На левый фланг надейтесь смело!

Где я, там наше будет цело;

Старик при деле тут знакомом:

Что схватит, не отбить и громом!

Вы поглядите-ка за нами:

Из каждой пасти скал с зубцами

Вооруженные стремятся,

По всем тропинкам шевелятся,

В забралах, панцирях, с мечами

За нами выросли стенами,

И знака ждут сразиться смело.

Откуда все? Не ваше дело.

Конечно, я уж не зевал,

Все арсеналы обобрал;

Так всяк из них, кто пеш, кто конный,

Стоял как властелин законный;

Цари да рыцари былые,

Теперь улитки лишь пустые;

В них приведенья забрались пока

Напомнить средние века.

Какой бы черт в них ни торчал,

Эффект на этот раз не мал.

Прислушайтесь, как злится стая,

Толкаясь словно жесть пустая;

Клоки штандартов там заколыхались,

Радехоньки, что ветерка дождались.

Подумайте, тут древний весь народ

Охотно в распрю новую идет.

Весь горизонт затмился ясный,

Лишь там и сям какой-то красный

Блеск начинает проступать;

Оружье все как бы кроваво;

Скала и воздух, и дубрава,

И небо не хотят отстать.

Наш правый фланг стоит упорно,

Но вижу — выше всех, где драка,

Наш великан-то Забияка,

Он там работает проворно.

Одна рука сперва там билась,

Теперь их дюжина явилась!

Непостижимо для меня.

Иль никогда не слышал ране

О сицилийском ты тумане?

Днем возникают в той стране,

Почти до облак подымаясь,

В среде воздушной отражаясь,

Явленья чудные вполне.

Там города, сады порою,

Одна картина за другою

Парят в эфирной вышине.

Но что за странность!

Блеск великий

Распространяют наши пики;

У всей фаланги то и знают

По копьям огоньки порхают:

Ведь что-то призрачное тут!

Не погневись, то без сомненья

Следы духовного значенья,

То Диоскуров отраженья,

Пловцам известные явленья[312].

Они с остатком сил идут.

Кому ж обязан я, скажи ты,

Коль тайны, что в природе скрыты,

Со всех сторон на нас текут?

Конечно мудрецу тому же,

Что занят так твоей судьбой!

Врагов не признает он хуже

Твоих — и изболел душой.

Желает он спасти тебя,

Хотя бы погубив себя.

Был пышный въезд почтить мою особу;

Я был в чести; вот я задумал пробу

И порешил, что, кстати, одарю я

Живой прохладой бороду седую.

Священству я, испортив развлеченье,

Не заслужил его расположенья.

Ужель судьба чрез столько лет велела

Мне действия познать благого дела?

Благодеянью долго жить;

Смотри, что там вверху летает!

То знаменье ль он посылает;

Оно ж себя и объяснит.

Там в высоте орел парящий,

А вслед за ним, грифон грозящий.[313]

Все это к счастию, поверь.

Грифон ведь баснословный зверь;

Ну как же мог он так забыться,

Чтобы с орлом ему сразиться?

Теперь они все вверх взмывают,

Кружась. И оба в тот же миг

Впились друг в друга. Когти их

Врага отчаянно терзают.

Заметь, как гадкий-то грифон

Избит, истерзан очутился,

И, львиный хвост склонивши, он

В вершины леса покатился.

Как тут предвещено, так будь!

Дивлюсь, но не смущен ничуть.

Ваши бойко лезут драться,

Враг не может удержаться,

Вот полезла их орава,

На своих сбиваясь вправо.

Этим дело с толку сбили,

Левый фланг свой оголили.

А фаланга наша живо

Вправо бросилась ретиво,

Где ряды врагов не полны.

Вон, как яростные волны,

Сшиблись с грохотом и воем

Обе рати равным боем.

Вот чудесное движенье;

Разобьем их без сомненья!

Глянь, сдается, там неладно;

Нашим там стоять накладно,

Камней сверху не бросают;

По скалам уже взлезают,

А вершины опустели;

Вон — враги то налетели

Целой тучей к нам в долину.

Уж не взяли ли теснину?

Вот безбожья плод ужасный!

Ваши чары все напрасны!

Моих два ворона вон вместе.

Какие мчат они нам вести?[314]

За наше дело страшно мне.

Что пользы в птицах этих черных?

Несутся на крылах проворных

С полей сражения оне.

К ушам моим плотней прильните!

Спасен, кого вы защитите;

Разумен ваш совет вполне.

О голубях ты слышал верно,

Что так летают непомерно,

Гнездом птенцов привлечены?

Тут ход событий обнаружен:

Почтовый голубь в мире нужен,

А ворон — почта для войны.

Меня смущает донесенье.

Смотри, ужасно положенье

Героев наших по скалам;

Враг занял нижние вершины,

И если вход займет в теснины,

Держаться трудно будет нам.

Итак, обман — все чары эти,

Меня вы заманили в сети;

Давно уж страх меня берет.

Мужайся! Может быть исход.

С терпеньем штучки тут возможны!

В делах всего трудней кончать.

Мои гонцы благонадежны;

Вели ты мне повелевать.

С тех пор, как с ними ты связался,

Все время этим я терзался:

Не может в чарах счастья быть.

Мои тут силы не хватают;

Начало их — так пусть кончают;

Желаю жезл свой возвратить.

Ты сохрани его в день грустный.

Ждать будем счастья своего.

Мне страшен малый этот гнусный,

Боюсь я воронов его!

Жезла теперь не домогайся;

В тебе не то, что быть должно.

Повелевай и постарайся

Спасти! — И будь, что суждено!

Пусть жезл тупой его спасает!

Нам пользы он не доставляет,

Там крест какой-то виден был.

Что ж делать?

Все я порешил.

Ну, братцы черные, летите

К ундинам горным, попросите

Снабдить нас призраками вод[315]!

Они искусство женщин знают —

От правды призрак отделяют,

И всяк клянется: правда вот.

Девицам водяным уж верно

Польстили вороны безмерно;

Вон начинает протекать.

В сухих местах, где камни лишь торчали,

Ключи везде заклокотали,

Теперь уж тем несдобровать.

Привет любезный припасен —

Кто первый лез, и тот смущен.

Уже ручей в ручей стремглав спадает,

Вдвойне их бездна возвращает;

А вон поток дугой пошел;

Вдруг плотно он к скале ложится,

И в тот, и в этот бок стремится,

И по ступеням мчится в дол.

Что пользы стойко упираться —

Их волны смыть совсем грозятся,

И на меня прилив их страх навел.

Не вижу я воды кипящей ложно;

Одних людей дурачить так возможно,

Я вижу смех один во всем.

Они бегут огромными толпами,

Боясь исчезнуть под волнами,

Тогда как на земле стоят они ногами,

И так смешно как бы гребут руками.

Теперь смятение кругом.

Я буду вас хвалить перед владыкой;

Но, чтобы подвиг совершить великий,

Ступайте в кузницу, где пламень

У гномов; где металл и камень

Сверкают искрами во тьме;

Просите, не жалея слова,

Огня блестящего, большого,

Какого ярче нет в уме.

Хотя зарницы в отдаленье,

И звезд внезапное паденье

Не редкость летом по ночам,

Но по кустам зарниц миганье

И звезд шипящих содроганье

Едва ли видывал кто сам.

Итак, ступайте и просите,

А нет, так прямо прикажите.

Теперь враги сиди впотьмах!

Чтоб страшно было сделать шаг!

Огни блудящие, и сразу

Такой уж свет, что больно глазу!

Все это прелесть, — благодать.

Но надо звоном их пугать.

Пустое то из зал вооруженье,

Проветрившись, пришло опять в движенье;

Там наверху и стукотня, и звон —

Престранный и фальшивый тон.

Да! Презадорны все, хоть стары;

Как громки рыцарей удары;

Все как водилось с давних пор.

Ручные и ножные шины

Как гвельфы и как гибеллины[316],

Возобновили вечный спор.

В них дух наследственный таится,

Они не могут примириться;

Там звон и гул во весь простор.

На торжествах чертовских тоже

Злость партий нам всего дороже:

Она все дело ускорит;

То криком грянет вдруг воинским,

То чем-то резким, сатанинским

В долинах страшно зазвучит.

Ведь вот мы первые как раз!

И ворон не обгонит нас.

О, сколько тут добра кругом!

С чего начать? Кончать на чем?

Кругом повсюду благодать!

Не знаешь даже, что хватать.

А вот возьму ковер цветной;

Моя постель жестка порой.

Вон там стальной кистень[317] висит;

Давно по нем душа болит.

Вот красный плащ-то с галуном,

Мне снилось, что хожу я в нем.

Вот с этим долго не болтай;

Убил его да и ступай.

Ты так уж много набрала,

А что получше — не взяла.

Оставь-ка лучше эту дрянь,

Бери-ка ящик тот вон, глянь!

Войскам тут жалованье; в нем

Одно мы золото найдем.

Тяжел он больно на весу!

Не подыму я, не снесу.

Да ты нагнись, подставь-ка спину;

Тебе на горб его я вскину.

О, горе! Знать пришел конец;

Он мне переломил крестец!

Вот груда золота — ай, ай!

Скорее с полу подбирай!

В подол проворно подберу!

Не пропадать же так добру.

Довольно! Уноси! Не стой!

О горе! — фартук-то с дырой!

Куда идешь и где стоишь, —

Ты все богатствами соришь.

Какой вам след сюда ходить?

Чего в казне вам царской рыть?

Своим ответили горбом,

Добычи часть свою берем.

В шатре врага всегда дележ,

Мы кажется солдаты тож!

Нет, нам вы были бы в укор:

Солдат и в то же время вор;

А кто по службе нам собрат,

Тот честный должен быть солдат.

Мне ваша честность вся видна;

Не контрибуция ль она?

И каждый-то из вас таков:

Давай! — вот ваш обычный зов.

Ну, прочь! И что взяла, тащи!

На угощенье не взыщи!

Скажи, сейчас ты отчего

Не съездил по уху его?

Ну, вот не стало сил моих;

Есть что-то призрачное в них.

Мне затуманило в глазах.

Блестит, не вижу, как впотьмах.

Да как-то все, не знаю сам,

День целый было жарко нам.

Так жутко, так тебя томит,

Тот падает, а тот стоит.

Бьешь наугад, как бы впотьмах,

Ударишь — повалился враг.

В глазах твоих туман стоит,

В ушах шумит, гудит, шипит,

Так все и шло, и вот дошли,

А как — и толку не нашли!

Там что бы ни было, мы кончили победно —

Разбитый враг бежал, рассеявшись бесследно.

Вот он предательский и опустевший трон,

Коврами убранный, стоит нагроможден.

А мы, средь воинов отборнейших в отряде,

Ждем царственно послов народных о пощаде.

Со всех сторон спешит отрадная к нам весть:

Покойно царство все, и в нем любовь к нам есть.

Хотя в сражение и чары замешались,

Но наконец-то все ж одни ведь мы сражались.

Случайность иногда на пользу для борцов —

Кровавый дождь с небес иль камень на врагов.

Вдруг звуки чудные в горах в часы сраженья,

Восторг у нас в груди, в груди врага смятенье.

Над тем, кто побежден, насмешки без конца,

А кто победой горд — благодарит Творца,

И в голос все один, забывши все уроны,

«Хвалите Господа!» — воскликнут миллионы.

Теперь в смирении потщуся[320] заглянуть,

Что прежде забывал, — я в собственную грудь.

Князь юный может быть беспечен от природы,

Но важный миг ценить его научат годы.

И вот немедля вам достойным четырем

Я царство поручить желаю, двор и дом.[321]

Ты, князь, устраивал весь распорядок в войске,

Затем ты в главный миг водил его геройски,

И в мире будь готов немедля зло пресечь,

Ты будь фельдмаршалом, прими ты этот меч.

Когда войска твои, страны всей оборона,

Границы утвердят незыблемо для трона,

Дозволь, чтоб посреди твоих отцовских зал,

Великолепный пир перед тобой предстал.

Меч этот наголо тогда держать я стану,

Чтобы навек почет державному был сану.

С твоей отвагою, с твоим искусством жить,

Ты будь гофмаршалом. Не так легко им быть.

Ты станешь во главе придворной сей прислуги,

А при раздорах их я вечно без услуги.

Ты должен с честию служить всем образцом,

Как мне, двору и всем приятным быть лицом.

Слуга державных дум отыщет путь к благому,

Он в помощь лучшему, и не во вред плохому.

Без лести ясен он, покоен правотой!

Я счастлив, если я таков перед тобой.

Но если возмечтать о пире том дерзну я,

Когда воссядешь ты, тогда к тебе приду я,

С лоханью золотой, и перстни все приму,

Чтоб руки освежил ты к счастью моему.

Хоть думать о пирах мне в важный час некстати,

Пусть так! Веселость — друг великих предприятий!

Ты будешь стольником! Прими под свой надзор

Охоту, хутора и царский птичий двор.

Блюди, чтоб круглый год, как время наступило,

Любимое мое готово блюдо было.

Строжайший пост блюсти даю себе обет,

Пока любимых яств перед тобою нет;

С прислугой кухонной я буду сам стараться,

Ни отдаленностью, ни сроком не стесняться.

К новинкам выписным в столе не падок ты;

Простое, сочное, вот все твои мечты.

Уж если речь ведет нас к празднику большому,

Быть чашником тебе, герою молодому.

И в этом звании заботься об одном —

Чтоб погреб был снабжен отличнейшим вином.

Ты сам воздержан будь, не слишком забавляйся,

И случаем к тому никак не соблазняйся!

И юность, государь, коль доверяют ей,

Нередко предстает со зрелостью мужей.

И я о торжестве том славном помышляю,

И царский твой буфет в уме я устрояю,

Где б кубок золотой в серебряных мелькал;

Но выберу сперва любимый твой бокал:

Венецианское стекло его сверкает,

Вино острее в нем и век не охмеляет[322].

Иного качество такое соблазнит;

Твоя ж умеренность верней тебя хранит.

Чем жаловал я вас, в минуты размышленья,

Вы сами от меня узнали без сомненья,

И слово царское велико так само;

Но чтоб скрепить его, потребно нам письмо,

Нужна печать. Чтоб ход дать делу настоящий,

Я вижу, муж сюда подходит надлежащий.

Кто зданье возводя, вставляет в свод замок,

Держаться в целости навек всему помог.

Ты видишь, четырех князей мы тут избрали;

Что нужно для двора и дома, мы сказали;

Но то, чем царство все мы в целости храним,

То полновесно мы вручаем пятерым.

Обилием земель придам я им значенье;

Поэтому сейчас расширю их владенье

За счет наследства тех, кто отпадал от нас.

Вас, верных, наделю я землями сейчас,

И правом к случаю расширить нажитое

Путем наследственным, покупкой и меною;

Затем да будет вам бесспорно вручено

Все, что законному владельцу блюсть должно.

Ваш суд решением в делах конец положит,

И жалоб на него затем уж быть не может.

Налоги, подати, взиманье за проход,

Соль, горный промысел, монета — ваш доход.

Вам я признательность свою тем знаменую,

Что к власти царской вас ближайшими причту я.

От имени всех нас несу тебе поклон;

Ты, укрепляя нас, свой укрепляешь трон.

Вам пятерым еще права предоставляю,

Я жив и царствую, и жить еще желаю;

Но от грядущего великих предков ряд

Угрозой смертности мой отвлекает взгляд.

Мне с дорогими тож придет пора расстаться;

Ваш долг наследника тогда избрать стараться.

Его венчанного взведите вы на трон, —

Что бурно началось, пусть мирно кончит он!

Смиренно преклонясь и гордые душою

Первейшие князья стоят перед тобою.

Покуда наша кровь свершает верный круг,

Мы — тело, коим твой повелевает дух.

И в довершение, все, что определяем,

Навеки закрепить мы подписью желаем.

Хоть быть владельцами вам выпало на часть,

Но лишь с условием, чтоб не делить ту власть;

Как ни расширите вы своего именья,

Пусть первородный сын получит все владенья.

На лист пергамента мгновенно занесут

На счастье нам и всей стране такой статут.

А приложить печать — тут дело не велико, —

Священной подписью ты все скрепишь, владыко.

Я отпускаю вас, чтоб о великом дне

Могли вы сообща обдумать все вполне.

Нет канцлера с тобой; епископ лишь остался,

И ждет, чтобы твой слух к речам его склонялся.

Душою отчей он из-за тебя скорбит.

Скажи: что так тебя в веселый час страшит?

Как горько видеть мне в подобный час, не скрою,

Священное чело в союзе с сатаною!

Ты прочно утвердил, по-видимому, трон,

Но им, увы, Господь, им папа[323] посрамлен.

Последний, все узнав, возмездья не отложит —

Священным гневом он грех царства уничтожит.

Он не забыл еще, как ты в избытке сил

В день коронации волшебника простил.

Луч твоего венца безбожно, беззаконно

Проклятой головы коснулся благосклонно.

Но в грудь себя ударь и с грешного пути

Ко счастью лепту[324] ты святыне возврати.

Тот холм, где твой шатер когда-то красовался,

Где духам злобы ты в защиту отдавался,

Где князю лжи внимать ты ухо преклонял,

Его, покаявшись, под храм бы ты отдал;

С горами, где леса раскинулись обширно,

С холмами, пастбища склоняющими мирно,

С плесами рыбными сверкающих озер,

Со множеством ручьев, бегущих на простор;

Затем и самый дол с богатством населенья.

Явясь раскаянным, получишь отпущенье.

Проступок тяжкий мой меня кидает в дрожь;

Границу означай, как нужным то сочтешь.

Сперва пусть скверное то место преступленья

Молить Всевышнего получит назначенье.

Уж стены прочные духовный видит взор,

Вот солнце раннее весь озарило хор;

Крестообразное расширилось строенье,

И зданье высится, для верных умиленье.

Текут паломники к вратам со всех сторон,

Впервые по горам гудит призывный звон

С летящих к небесам высоких колоколен,

И грешник предстоит, и жизнью вновь доволен.

Дню освящения, — да сбудутся мечты! —

Твое присутствие добавит красоты.

В высоком деле пусть проявится стремленье

Прославить Господа и получить прощенье.

Довольно! Ты сумел мне мысли вознести.

Как канцлер помогу я формы соблюсти.

Формальный документ церковного владенья

Представь, я подпишу с восторгом умиленья.

Когда возникнет храм, ему ты от души

И десятинный сбор, и подать припиши

Навек. Ведь надобно поддерживать строенье,

И стоит дорого благое управленье.

Чтобы застроился скорей тот дикий край,

Ты из добычи часть нам золота отдай.

К тому ж потребно тут и с самого начала

И лесу, и сланцу, и извести немало.

Подводы даст народ, с амвона слыша речь,

И церковь станет тех, кто служит ей, беречь.

Действительно тяжел и страшен грех мой главный.

Кудесники ввели меня в убыток славный.

Прости мне, государь! Тому, кто так мудрен,

Прибрежье отдал ты. Он будет отлучен,

Коль ты, как следует раскаянному сыну,

И там не повелишь дать в церковь десятину.

Земли там нет еще, ее из моря брать.

Кто получил права, с терпеньем может ждать.

Нам слово дорого твое, а не мытарство.

Ведь этак я могу раздать все государство!