Стяжав хваленья и хулу, Елена, я

От берега иду, куда пристали мы.

Все качкою опьянена тех волн, что нас

С Фригийских отдаленных пажитей сюда,

Хребты при силе Эвра пуча, как судил

Посидаон[257], в залив перенесли родной.[258]

Пока остался там внизу царь Менелай;

С храбрейшими он празднует теперь возврат.

Но ты приветом встреть меня, высокий дом,

Что выстроил на склоне этом Тиндарей[259],

Отец мой, возвратясь с холма Паллады сам.

Его тогда ж, как с Клитемнестрой мы, сестрой,

С Кастором и Поллуксом в играх тут росли,

Из всех домов спартанских он пышней убрал!

Примите, двери медные, вы мой привет!

Гостеприимно растворясь, дозволили

Когда-то Менелаю вы, из всех других

Избраннику, мне светлым женихом предстать.

Раскройтесь снова предо мной, чтоб я могла

Приказ царя исполнить, как супруги долг.

Меня впустите вы, и остается пусть

Вся буря роковая за моей спиной!

С тех пор как беззаботно я отсель ушла

В храм Цитеры, как священный долг велит,

А тут меня разбойник тот фригийский взял[260],

Случилось многое, о чем народ кругом

Охотно разглашал, но что претит тому,

О ком молва успела сказок наплести.

Не отвергай, о, дивная, ты

Высокого блага славнейшую честь;

Величайшее счастье тебе лишь в удел:

Слава той красоты, что превыше всего!

Герою предшествует слава его,

И ею он горд;

Но самый упорный склоняется муж

Перед красотой всепобедной умом.

Довольно! Я с супругом приплыла сюда.

И вот в свой город он меня вперед послал;

Но что в уме таит он, не могу понять.

Вернулась ли супругой я? Царицею?

Или вернулась жертвой горестям князей,

Чтоб долгие невзгоды греков искупить?

Взята я с бою, но, как знать, взята ли в плен.

Знать, боги славой и судьбой двусмысленной,

Сомнительными спутниками красоты,

Меня снабдили, так что даже здесь они

С порога смотрят грозным взором на меня!

Уже на емком корабле кидал порой

Лишь взгляды мне супруг, но слова не сказал;

Как будто зло тая, сидел он предо мной.

Когда ж в залив по глубине Эврота[261] вверх

Взойдя, земли коснулись кораблей носы,

Заговорил он, словно бог ему вдохнул:

«Здесь по порядку воины сойдут мои,

Я осмотрю ряды на берегу морском,

А ты ступай все дальше, вдоль священного

Прибрежья Эврота плодоносного,

И по лугу цветущему направь коней,

Пока равнины пышной не достигнешь ты,

Где на полях, в былые дни распаханных,

Лакедемон, горами окружен, возник.

Вступи затем в высокий царский терем ты

И осмотри рабынь, что там оставил я,

Все поруча разумной старой ключнице.

Она тебе покажет все сокровища,

Какие твой отец оставил, да и я,

В войне и в мире множа, накопить успел.

Ты это все найдешь в порядке, потому

Что вправе царь потребовать, вернувшись в дом,

Чтоб было верно все соблюдено вполне,

И все на месте, как его оставил он.

Затем, что раб не вправе ничего менять».

Порадуй же ты, на богатство взглянув

Приумноженное, и взоры, и грудь!

Драгоценная цепь и короны краса

Спокойно лежат и себе на уме;

Только взойдешь и потребуешь их,

И готовы оне.

Мне отрадно видеть борьбу красоты

Против золота, жемчуга, камней цветных.

Затем властитель так еще ко мне вещал:

«Когда вокруг ты все в порядке оглядишь,

Тогда возьми треножников ты, сколько их

С другой посудой жертвоприносителю

Потребно совершить святое торжество,

Котлов и чаш, и плоскодонных всяких блюд.

Водой чистейшей из священного ключа

Наполни кубки; дальше дров еще сухих

Вели сготовить, чтобы восприять огонь;

И наточенный нож быть должен под рукой.

О всем же прочем позаботься ты сама».

Так говорил он, торопя меня; но мне

Живущего дыханья он не указал,

Что олимпийцам в жертву хочет он заклать.

Сомнительно все это! Но заботы я

Гоню, высоким предоставив все богам

Вершить, как в мыслях держат то они;

Добром ли это человеку или злом

Покажется, нам смертным это все стерпеть.

Уж часто жрец, топор тяжелый занеся

В затылок вземь[262] смотрящего животного,

Не завершал удара; был задержан он

Приходом вражьим иль вмешательством богов.

Что должно свершиться, тебе не узнать.

Ты, царица, гряди

Не страшась!

Зло идет и добро

К человеку нежданно;

Им и предсказанным веры нет.

Троя ж горела, видели ж мы

Смерть пред глазами, страшную смерть;

А разве не мы

Здесь тебе радостно служим,

Видим на небе жгучее солнце

И всю прелесть земную

Нам на блаженство, тебя!

Будь то, что будет! Что ни предстоит теперь,

А я должна немедля в царский дом вступить.

Желанный, милый, чуть мной не утраченный,

Он вновь в глазах моих; сама не знаю как.

Уж ноги быстро так не мчат меня наверх

Ступеней тех, что были в детстве мне прыжком.

Бросьте, о, сестры, вы,

Грустные пленницы,

Всю тоску свою тотчас.

Славьте царицу вы,

Славьте Елену вы,

Что в отеческий дом,

Хоть и поздно вернувшейся,

Но тем боле надежной

Ныне стопой идет!

Славьте священных вы,

Счастье дарующих

Ей — богов милосердых!

Освобожденному,

Словно крылатому,

Всюду дорога, но узнику

Только в муках доводится

Над зубцами тюремными

Руки свои простирать.

Но ее восхитил бог

Отдаленную,

И с илионских развалин

Он перенес ее вновь

В старый, убранный снова

Отчий дом,

После великих

Мук и отрады

Первую молодость

Помянуть безмятежно.

Теперь оставьте песен радостных вы путь,

И к створчатым дверям свой обратите взор!

Что вижу, сестры! Уж нейдет ли вновь сюда

Взволнованной походкою царица к нам?..

Великая царица, что могло тебе

Взамен приветствий слуг твоих представиться

Тревожное? Ты даже не скрываешься;

Я отвращенье вижу в челе твоем,

И благородный гнев при изумлении.

Несвойствен дочери Зевеса подлый страх,

Ее испуг мгновенный тронуть не дерзнет;

Но ужас, что из лона старой ночи все

Встает от века в разных видах, словно дым

Густой из пасти огнедышащей горы.

Он и героя даже потрясает грудь.

Так ужасом сегодня мне божества стигийские[263]

Вступленье в дом отметили, что рада б я

С знакомого порога, столь желанного,

Как гостья запоздавшая, простясь, уйти.

Но нет! На свет я вышла, и меня

Уж дальше не прогнать вам, силы мрачные!

Святить примусь я, чтоб очищенный очаг

Отдать привет жене да и владыке мог.

Открой своим прислужницам усердным ты,

Царица, что могло там встретиться тебе.

Что видела, увидят ваши то глаза,

Коль древняя не поглотила снова ночь

Исчадья своего во мрак своих чудес.

Но чтоб вы знали, расскажу словами вам,

Как, думая о первом долге, я вошла

Торжественно в покои царского дворца.

Странна мне стала пустота безмолвная.

Ни шороха, не слышно было скорых ног,

Ни быстрой хлопотливости не видел взор,

Служанок не встречала я иль ключницы,

Которых долг приветствовать входящего.

Но только что я к очагу приблизилась,

Вдруг увидала у остывшей там золы,

Огромную закутанную женщину,

Не в сон, скорей в раздумье погруженную!

Властительно зову ее к занятью я,

Ее считая ключницей, оставленной

Моим супругом из предосторожности.

Закутана, сидит она, не двигаясь;

Лишь на мои угрозы повела она

Рукой, как бы гоня меня от очага.

Я, гневно отвернувшись от нее пошла,

К ступеням, наверху которых ждет меня

Краса опочивальни рядом с кладовой.

Но чудо быстро с полу поднялось, и мне

Дорогу властно заступя, казало так

Свой стан худой и свой кроваво-мутный взгляд,

Что вид его один мне взор и дух смущал.

Но речь моя на ветер; слово никогда

Не в силах образов воссоздавать, творя.

Смотрите! Выступить дерзнуло в свет оно!

Здесь наша власть, пока придет державный царь.

В пещеры прогоняет друг прекрасного,

Феб, все исчадья ночи, иль смиряет их.

Много изведала я, хоть и локон

Мой на челе еще молодо вьется,

Страшного много видеть пришлось,

Плач побежденных, ночь ту, когда

Пал Илион.

Сквозь окруженный облаком пыли

Гам ратоборцев слышала страшный

Голос богов я, слышала медный

Крик я раздора, с поля летел

Он к стенам.

Ах! Стояли еще

Стены Трои, но пыл огня

Уж от соседа к соседу шел,

Разливаясь и там к сям,

Собственной бурей гонимый,

По полночному городу.

Видела я сквозь огонь и пыл,

Видела, меж языков огней

Страшно гневные боги шли,

Непонятные чуда,

Исполины шагали,

Ярким дымом объяты.

Видела я, иль казалось

Страхом томимой душе

Все это смутное — век мне

Не узнать; но что вижу здесь

Этот ужас глазами я,

Это наверное знаю!

Тронуть руками могла б его,

Если б от опасного

Не воздерживал страх.

Ты же, которая

Форкиса дочь, тут?

Вижу в тебе я Эту породу.

Или одна из седых ты,

Глазом и зубом одним

Попеременно владеющих,

Грайя[265] здесь явилась?

Смеешь ли, чудо,

Рядом с красою,

Ты знатоку ее

Фебу казаться?

Но выходи, тем не менее, смело;

Безобразья не видит он,

Как его священное око

Тени видеть не может.

Нас же, смертных, томит, увы!

Доля наша злосчастная

Болью глаз нестерпимою,

Коль на отверженно-гнусное

Чтущий одну красоту глядит!

Так услышь же, коль дерзко ты

Вышла к нам, — порицания,

Брань и угрозы ты выслушай

Из проклинающих уст, осчастливленных

Тем, что богами мы созданы!

Высок и непреложен смысл старинных слов,

Что красота и стыд нейдут рука с рукой

Зеленою тропою по лицу земли.

Глубоко скрыта в них взаимная вражда,

Так что при встрече каждый из противников

Спиной к другому тотчас обращается.

Затем поспешно каждый продолжает путь,

Стыд в горе, красота же с дерзостным челом,

Пока ее пустынный мрак не окружит,

Коль старость раньше не смирила сил ее.

Я вижу вас, нахалок, из далеких стран

Вы дерзко принеслись сюда, как журавлей

Хрипливо-громких стая, что над головой

Как туча тянется, ниспосылая к нам

Свой крехт, который вызывает путника

Взглянуть наверх; но в свой они уходят путь.

А он идет своим. Так с нами станется.

Кто вы такие, что у царского дворца

Шуметь дерзнули буйно так вакхически?

Кто вы, что на домовую тут ключницу

Завыли, словно бы на месяц стая псов?

Не знаю разве я, какого рода вы?

В войне зачаты вы и ей воспитаны,

Развращены в кругу мужчин, чтоб развращать,

И воинов, и граждан расслаблять равно!

Как посмотрю на вас, вы точно рой цикад,

Что на посев зеленый вдруг накинулся.

Вам пожирать лишь труд чужой! И лакомы

Лишь на зачатки благосостоянья вы!

Добыча, рыночный товар, променный вы!

Кто пред хозяйкою бранит служанок, тот

Ее домашних прав уже касается;

Одной лишь подобает ей достойное

Хвалить, а все не должное наказывать.

А я довольна службой их во дни, когда

Великий, славный Илион в осаде был

И пал, и лег; не меньше и во дни, когда

Пришлось терпеть нам бедственное странствие,

Причем обычно каждый ближе сам себе.

И здесь того ж от их веселой жду толпы;

Вопрос не в том, кто раб, а в том, как служит он.

Так ты молчи и скалиться на них оставь.

Коль царский дом до сей поры ты сберегла,

Хозяйку заменив, так честь тебе за то;

Но вот она сама, а ты уж отстранись,

Чтоб кары вместо награжденья не навлечь!

Грозить домашним, это право важное

Принадлежит супруге властелина лишь

За долгий труд хозяйства по заслуге ей.

Как признанная, ныне место ты

Царицы и супруги заступила вновь.

Прими ж ослабшие бразды и правь сама,

Прими добро и нас самих ты вместе с ним!

А пуще защити меня, старейшую,

От этих, что пред лебедем красы твоей

Лишь сброд гусей ощипанных, гогочущих!

Как безобразье гнусно рядом с красотой!

Как глупость тут же рядом с мудростью — глупа!

Скажи про Ночь — свою ты мать, да про Эреб[266]!

Скажи про Сциллу[267], про сестрицу нам свою!

Чудовищ много в родословной есть твоей.

Ты в Орк[268] ступай! Отыскивай ты там своих!

Те, что живут там, слишком юны для тебя.

Ступай Тирезия[269] ты старца соблазнять!

Ведь нянька Ориона правнучка тебе[270].

Вскормили гарпии тебя нечистотой[271].

Чем кормишь ты свою такую худобу?

Не кровью, до которой больно ты жадна.

Ты алчешь трупов, и сама ты — гнусный труп.

Вампира зубы блещут у тебя во рту.

Я твой заткну, когда я расскажу, кто ты.

Так назовись сперва, загадка пропадет.

Не с гневом, с грустью становлюсь меж вами я,

Чтоб воспретить такой разлад неистовый;

Вредней ничто не может быть властителю

Раздоров тайных меж слугами верными.

Его приказов эхо не летит уже

К нему, как дело вмиг свершенное назад.

Нет; самовольства шумом окруженный сам,

Потерянный напрасно лишь бранится он.

Еще не все; в безнравственный вступая гнев,

Страшилищ мрачных вы накликали сюда,

Они меня объемлют так, что чувствую

Я близость Орка даже средь родных полей!

Воспоминанья иль безумство правят мной?

Была ль такой? Такая ль я? И буду ли

Мечтой и страхом всех градогубителей[272]?

Трепещут девушки, но ты, старейшая,

Стоишь спокойна; дай разумный мне совет!

Кто долгих лет счастливые припомнит дни,

Тому и высший дар богов как будто сон.

Но ты, превыше меры одаренная,

Встречала лишь любовью пламенеющих,

Всегда готовых на отважный самый шаг;

Уж, воспылав, сперва тебя схватил Тезей[273],

Сложен прекрасно, силою он был Геракл.

Увез меня десятилетнюю он лань,

И мне в Афине жить пришлось Аттической.

Но скоро Кастор и Поллукс тебя спасли,

И окружил тебя героев первых сонм.

Милей же всех, охотно я сознаюсь в том

Предстал Патрокл, с Пелидом сходный как двойник.

За Менелая тут тебя отдал отец,

За морехода и хозяина в дому.

Он отдал дочь ему и царство поручил,

И Гермиона — плод была супружних уз.

Когда ж искал наследства смело в Крите он,

Тебе уединенной дивный гость предстал.

Не вспоминай; ведь я была полу вдовой!

Иль мало горя из того возникло мне?

И в том походе вольной тож критянке, мне,

И плен пришлось, а там и рабство испытать.

Тебя сейчас поставил ключницею он,

Вверяя много: всю казну и свой дворец.

Который ты, покинув, в Илион ушла

За радостью неисчерпаемой любви.

Не говори о радостях! Жестокое

Страданье пролилось мне в грудь и в голову.

Но говорят, что ликом ты была двойным:

Жила в Египте, как и в Илионе ты[274].

Не путай выдумок таких безумных ты!

Все не пойму, которая ж я подлинно.

Да говорят, что из страны пустой теней

Еще Ахилл с тобою сочетался тож,

Тебя любивший некогда назло судьбе[275].

Как призрак сочеталась с ним я призраком,

То был лишь сон, как видно то из самых слов.

Сама я стала призраком в своих глазах.

Смолкни! Смолкни!

Зловещая, злословная ты.

Из однозубых, ужасных

Уст, что же может

Изрыгать эта страшная пасть!

Ибо зловредный, явясь благотворным,

Волк под овечьею шерстью,

Мне он гораздо страшнее трехглавой пасти собачьей.

Полные страха все ждем мы:

Как и откуда накинется

Стольких козней

Сторожкое[276] чудовище?

Вот ты вместо благих, утешеньем богатых,

Летой дарящих, приветных речей,

Трогаешь в целом прошедшем

Злого боле, чем доброго,

И омрачаешь тут вместе

С блеском данной минуты

И в грядущем

Нежно сквозящий надежды свет.

Смолкни! Смолкни!

Чтобы царицы душа,

Уже бежать наготове,

Задержалась, держала сильней

Лик из ликов, какие

Солнце от века могло озарять.

Выходи из туч бегущих, солнце нынешнего дня,

Ты и в дымке восхищало, а теперь, блестя, царишь.

Если мир ты видишь ясно, весел собственный

твой лик.

Пусть слыву я безобразной, все я знаю красоту.

Хоть из обморока вышла я, качаясь на ногах,

Все ж уснуть хотела б снова, я устала до костей.

Но царицам подобает, подобает людям всем

Ободриться, укрепиться, хоть грозила бы беда.

Если ты в своем величье, в красоте пред нами здесь,

Если ты повелеваешь, что велишь ты? Объясни.

Вашей ссоры дерзновенной наверстайте вы прогул:

Справить к жертве все спешите,

как приказывал мне царь!

Все готово в доме: чаша и треножник, и топор,

И кропленье, и куренье, только жертву укажи.

Царь не сказывал про жертву.

Не сказал? О, горе нам!

В чем твое такое горе?

О, царица, жертва — ты!

Я?

И эти.

Горе, горе!

Ты падешь под топором.

Ужас! Так я ожидала!

Неизбежно то, по мне.

Ах! А нас что ждет?

С почетом ей придется умереть.

Но на брусе том, что держит у домовой крыши верх,

Как дроздам в силках придется колыхаться

вам рядком.

Что ж, призраки! Оцепеневших ликов ряд,

Страшитесь день покинуть вы, хоть он не ваш.

Всем людям, призракам таким же, как и вы,

Не хочется покинуть милый солнца свет,

Но их никто спасти не в силах от конца.

Все это знают; но приятно то не всем.

Довольно, вы погибли. Так скорей к делам!

Сюда немое, шаровидное ты чудище!

Сюда накиньтесь! Вволю можно здесь вредить.

Золоторогий приготовьте вы алтарь,

Чтоб лег топор на край его серебряный.

Наполните кувшины! Нужно омывать

Что запятналось черной кровью, страшною;

Ковер роскошный разверните здесь в пыли,

Чтоб жертве преклонить колена царственно,

И, хоть с отнятой головой, ее сейчас

С почетом, завернувши, похороним мы.

Задумчиво стоит царица рядом здесь;

А девы вянут как скошенная трава.

Но мне, как старшей, долг святой велит

Речь повести теперь с тобой, старейшая.

Ты опытна, разумна, да и к нам добра,

Хоть этот рой безумный оскорбил тебя;

Поведай, где бы нам спасенье обрести?

Легко сказать. Зависит от царицы все,

Спасти себя, а тут уже вдобавок вас.

Одна решимость только быстрая нужна!

Почтеннейшая парка, мудрая сивилла ты,

Золотых не трогай ножниц, возвести спасенья день!

Нам сдается, уж повисли, закачавшись неприятно,

Наши члены, что любили, насладившись

резвой пляской,

К груди милого прильнуть.

Пускай им страшно; боль я чувствую, не страх;

Но за спасенье благодарны будем мы!

Находит мудрый, дальновидный иногда

Возможным невозможное. Так ты скажи!

Ты скажи, скажи скорее, как избегнуть нам ужасных,

Гадких петель, уж готовых самым гнусным

ожерельем

Охватить нам шеи? Это мы предчувствуем, бедняжки.

Мы замрем и задохнемся, если ты нам не поможешь,

Рея, матерь всех богов!

С терпеньем можете ль вы выслушать рассказ

Растянутый? Довольно в нем событий есть.

Терпенья много! Мы, внимая, будем жить.

Кто, сидя дома, бережет свое добро,

Притом жилища стены смазывать горазд,

И крышу охранять умеет от дождей,

Тот проживет в довольстве много долгих лет.

Но кто порога своего чертý дерзнет

Святую легкою ногой перешагнуть,

Тот, воротясь, хоть место старое найдет,

Но все иным, коль не разрушенным вполне.

К чему такие всем известные слова?

Мы ждем рассказа: так не тронь обидного!

Тут только быль, и вовсе тут упреков нет.

Разбоем плавал Менелай по бухтам всем;

По берегам и островам он шел врагом,

Добычи ради, что теперь там в кладовой.

Пред Илионом простоял он десять лет;

Не знаю, долго ль довелось проплыть домой.

Но чем теперь стал Тиндарея дом честной?

И чем вокруг все царство стало славное?

Ужели с порицаньем так сроднилась ты,

Что без хулы не можешь ты и уст открыть?

Так много лет покинут был нагорный кряж,

Что к северу от Спарты возвышается,

Спиной к Тайгету, с высоты которого

Эврот, катясь ручьем в долину светлую,

По тростникам питает ваших лебедей.

Там в глубине долины горной сел народ

Отважный, он из киммерийской ночи[277] шел;

Он неприступный замок взгромоздил себе,

Страну легко тесня оттуда и народ.

Все это удалось им? Верится с трудом.

Им времени довольно было в двадцать лет.

Один там правит, иль их стан разбойничий?

Один глава, но это не разбойники.

Я не браню его, хоть нас он посещал;

Все мог он взять, но удовольствовался он

Лишь приношеньем, данью не назвав его.

Каков собой он?

Да не дурен он, по мне.

Веселый и отважный, образованный,

Каких у греков мало, муж разумный он.

Бранят их варварами, но не думаю,

Чтоб изверг был у них такой же, как иной

Герой пред Илионом, людоедом став.

Величию его доверилась бы я.

А замок-то его! Взглянуть бы вам самим!

Не те уж это стены неуклюжие,

Что как циклопы взгромоздили без толку

У вас отцы, на грубый камень наваля

Такой же камень; нет, у них совсем не то.

Там все отвесно, правильно подобрано.

Снаружи глянешь: к нему поднялося все,

Так твердо, слитно, как стальное зеркало.

Тут влезть — и мысль-то даже соскользнет.

А изнутри дворов просторных — все кругом

Уставлено постройками различными.

Колонны там, колонки, своды, сводики,

Ходы и выступы, глядеть вовнутрь и вдаль,

Гербы.

Что за гербы?

Вы сами видели:

Украшен был Аякса щит узлом из змей.

У семерых героев Фивских на щитах

У каждого значительно являлися

Изображенья месяца и звезд ночных,

Богинь, героев, лестниц, факелов, мечей,

Того, что разрушеньем городам грозит.

Так и до наших воинов от предков их

Дошли изображенья разноцветные.

Там много львов, орлов, и клювов, и когтей,

Рогов и крыл, хвостов павлиньих, роз; затем

Полосок красных, синих, белых, золотых.[278]

Развешано рядами это в залах все,

А сами залы безграничны, точно мир;

Там можно танцевать вам!

А танцоры есть?

Отличные! Золотовласая толпа

Душистых юношей! Таким был лишь Парис,

Когда к царице он вошел.

Ты роль свою

Забыла; слово мне последнее скажи!

Последнее ты скажешь, если скажешь: да!

Сейчас в том замке будешь ты.

О, изреки

Словечко это, и спаси себя и нас!

Как? Неужели бояться мне, что Менелай

Решится надо мной такое сделать зло?

Забыла, как он Деифоба твоего,

Погибшего Париса брата, истязал

Неслыханно за то, что он тебя, вдову,

Взял силою; и нос, и уши он ему,

И все отрезал, так что было страх взглянуть!

Так поступил он с ним; но то из-за меня.

Из-за него ж поступит так же он с тобой!

Неразделима красота; кто ей владел,

Скорой готов сгубить ее, раздел кляня.

Как рев трубы терзает слух и внутренность,

И ревность также запускает когти в грудь

Мужчины. Он забыть не может, чем владел,

Что потерял, чем боле не владеет он.

Слышишь ли рогов раскаты, видишь ли оружья блеск?

Мой привет царю владык; я охотно дам отчет.

Мы же?

Это вам известно, смерть увидите ее.

А в доме там ждет и ваша; не поможешь вам ничем.

Обдумала я первый шаг решительный.

Ты злобный демон мой, я это чувствую,

И я боюсь, что превратишь добро ты в зло.

Но за тобой сперва пойду я в замок тот;

Другое же я знаю; что в груди своей

Таинственно хотела бы царица скрыть,

Пусть недоступно всем. Веди, старуха, нас!

О, как рады идти мы,

Быстрой стопой;

Смерти бежать,

Вновь чтобы видеть

Крепости гордой

Недоступные стены.

Пусть охраняет она,

Как Илион хранил!

Низкою хитростью

Только и взят был он!

Как? Это как?

Сестры, взгляните-ка!

Был же ведь светлый день?

В шатких прядях туман встает

Из Эврота священных волн!

Уж сокрылся пленительный

Брег, камышами увенчанный;

Даже свободные, гордые,

Тихо плывущие лебеди

Скрылись стройной семьей.

Ах, я не вижу их!

Все же я, все

Слышу их крик,

Дальний, хрипливый зов —

Смерть пророча, гласят они.

Ах, чтоб и нам также он,

Вместо спасенья заветного,

Не накликал беды вконец,

Нам прекрасным, с лебяжьими

Белыми шеями; ах, и ей,

Напой, лебедь родной!

Горе нам, горе всем!

Все покрылось вокруг

Дымкой туманною.

Дружка дружку не видно нам!

Что ж такое? Идем мы?

Или, топчась,

Мы над землею уносимся?

Видишь ли что? Не несется ль вперед

Гермес у нас? Не блестит ли, грозя,

Жезл золотой, чтоб назад нас гнать

К мрачному, неосязаемых ликов

Полному в сумраке дня,

И с толпой все пустому Аиду?

Вдруг, однако, мрачно стало,

Весь туман исчез без блеска,

Что-то темное как стены.

Стены стали перед нами.

Пред глазами неподвижны.

Двор ли это? Или яма?

Как бы ни было, все страшно!

Сестры, ах, мы в плен попались,

Да и в плен еще какой!

Безумно-спешны, настоящий женский пол!

Зависит только от минуты счастья он

Или несчастья! Ни того спокойно снесть

Не может, ни другого. Спорит только век

Одна с другой, а та напротив ей в ответ.

В веселье и в беде ваш плач похож на смех.

Молчите, слушайте, на что владычица

Решится мудро для себя и вас.

Где ты, сивилла[279]? Как бы ни звалася ты,

Из-под угрюмых сводов замка выходи!

Коль ты пошла владыку здешних храбрецов

Предупредить, готовя честный мне прием,

Благодарю, — введи ж меня к нему скорей!

Блуждать устала, лишь покоя жажду я.

Напрасно смотришь здесь, царица, ты вокруг;

Исчез ее противный лик, остался ль он

В тумане том, из недр которого сюда

Мы, не шагая, невесть как, примчались вмиг;

Иль подлинно попала в лабиринт она,

Каким из многих зданий вышел замок сам,

И просит там владыку с честью нас принять.

Но вон взгляни! Там наверху задвигалась

Толпа по галереям, окнам, портикам,

Прислуги много взад, вперед забегало;

Почетной встречи можно ожидать гостям.

Сердцем воскресла я! О, поглядите вы,

Как благонравно они сдержанным шагом идут,

Юноши светлые все, чинно блюдут они

Свой установленный строй. Как? По веленью чьему,

Обучены с ранних пор стройно рядами ходить

Эти мальчики все, этот чудесный народ?

Что изумительней тут? Этот ли мягкий шаг,

Или их локонов блеск над белоснежным челом,

Иль пара щечек их, алых как персики,

И пушком же таким легким овеянных?

Я укусила бы, только что страх берет;

В этом случае ведь рот-то наполнится,

Страшно подумать, золою![280]

Но прелестнейшие

К нам идут; несут

Что же они?

Трона ступени,

Кресло, ковер,

Полог и верх

Будто шатра;

И возносится

Над головой уже

Нашей царицы он;

Так как взошла уж она,

Приглашенная сесть на трон.

Станьте сюда,

Рядом ступени

Чинно занять!

Славен, преславен, трижды прославен

Будь благодарно подобный прием!

Коль боги не на время, как случалось то,

Его снабдили видом изумительным,

И этою высокою осанкою,

С таким приветом, — так ему, наверное,

Удастся все, что он начнет: в бою ль мужей,

Иль в малых войнах с женами прекрасными.

Его бесспорно многим должно предпочесть,

Которых все ж как избранных видала я.

Походкой тихой, сдержанной почтительно

Подходит князь. Царица, обратись к нему!

Взамен приветствий должных, пред тобой

Почтительно склоняюсь я, — ведя

В цепях раба, который долг забыл,

И у меня равно исхитил долг.

Склони колени и поведай тут

Жене высокой сам свою вину!

Владычица, вот этот человек

Поставлен взором быстрым озирать

С вершины башни весь небесный свод

И землю всю кругом, не встретит ли

Там или сям чего заметного

С крутых холмов долиной к замку он,

Будь то волна мелькающая стад,

Иль войско; мы дадим защиту той,

И встретим это. Нынче, что за срам!

Ты к нам идешь, а он не возвестил.

Не удался почтительный прием

Высокой гостьи. В преступленье впав,

Уже давно лежал бы он в крови,

Смерть заслужив; но лишь тебе одной

Карать и миловать, как знаешь ты.

Высокий сан; каким облек меня

Ты как царицу и судью, хотя б

Для испытанья, как сдается мне,

Велит исполнить первый долг судьи,

Услышать обвиненных. — Говори!

На коленях и с мольбою,

Пусть умру я, пусть живу я,

Сердцем преданный, стою я

Пред божественной женою.

Ждал я утра, как известно,

Чтоб с востока рассвело,

Но нежданно и чудесно

Солнце с юга вдруг взошло.

Увлечен порывом весь я,

Вместо пропастей и гор,

Вместо шири поднебесья

На него глядел с тех пор.

Мог я зреньем поравняться

С зоркой рысью на сосне,

Вдруг пришлось мне выбиваться,

Как томясь в глубоком сне.

Тут не взвидел ни кургана

Я, ни башни, ни ворот;

Все в тумане, из тумана

Вдруг богиня эта вот!

Взор и сердца пламень жгучий

Обратил я к ней смущен;

Красотой ее могучей

Я, бедняк, был ослеплен.

Я забыл, что я на страже,

Рог забыл, оторопев.

Осуди меня ты даже! —

Красота смягчает гнев!

Зло, что сама я нанесла, карать

Я не должна. Увы! Жестокий рок

Велит повсюду мне умы мужей

Так затмевать, что ни себя они,

Ни прочего не могут пощадить.

Разбой, соблазн и битвы разнося,

Герои, боги, демоны меня

И там, и сям заставили блуждать.

Одна смущала всех, затем вдвойне,

Теперь я втрое, вчетверо — напасть!..

Ты возврати свободу бедняку;

Затменного богами — не казнят.

Я изумлен, царица, видя тут

Разящую и пораженного.

Я вижу лук, спустивший ту стрелу,

И раненого. За стрелой стрела

Летит в меня. Я чувствую, оне

Свистят по замку здесь во все концы.

Что я теперь? Ты взбунтовала всех,

Мне преданных. Защиты нет в стенах!

Боюсь, готово войско пред тобой,

Непобедимой, всепобедной, пасть.

Осталось мне себя и все мое, —

Мое ль оно? — повергнуть пред тобой!

Так от души позволь у ног твоих

Тебя признать владычицей; ты власть

И трон, едва вступив, приобрела.

Царица, видишь, я богат!

Но кинь как нищему мне взгляд;

Стою перед твоим лицом

И нищим я, и богачом.

Чем был — и чем пришлось мне стать?

Чего желать, что исполнять?

К чему огонь мне быстрых глаз?

Он в красоте твоей угас!

С востока мы пришли сюда,

Настигла запад тут беда;

Народ валил и стар, и мал,

Передний заднего не знал.

Где первый пал, там встал второй,

И третий с пикой боевой.

За каждым сотня восстает,

Убитых тысячи не в счет.

Мы напираем, мы идем,

Мы забираем все кругом,

И где сегодня я царил,

Другой назавтра грабил, бил.

Взглянул, что долго думать: ну!

Хватай красавицу-жену,

Хватать быков везде пошли,

И лошадей всех увели.

Но я высматривать любил

Все, что я редким находил,

А все, чем завладел другой,

Считал засохшей я травой.

Я драгоценностей искал,

На них-то взор я обращал,

В карман иль шкап что забралось —

Все это видел я насквозь.

Набрал я золота, к нему

И драгоценных камней тьму;

Но изумруду лишь удел:

Чтоб на груди твоей он млел.

Меж ртом и ухом пусть видна

Лишь капелька с морского дна!

Рубину плохо там, затмит

Его огонь твоих ланит.

Итак, я свой огромный клад

Здесь у тебя пристроить рад,

И я у ног твоих сложил,

Что кровью в битвах заслужил.

Я к этим ящикам готов

Прибавить много сундуков;

Дозволь лишь быть перед тобой,

Подвалы я набью казной.

Едва восходишь ты на трон,

Уже бегут со всех сторон

К тебе богатство, сила, ум

Упасть перед царицей дум.

Все это блюл я как свое,

Теперь — о, прелесть! — все твое;

Что высоко ценил я, то

Теперь считаю за ничто.

Исчезло все, чем я владел,

Как будто пук травы сотлел;

О, возврати дарам моим

Всю цену взглядом лишь одним!

Уйди скорей ты с ношей дорогой,

Не стоишь ни хулы ты, ни наград.

И так уж все ее, что в замке есть;

Ей предлагать отдельно что-нибудь

Напрасно. Ты ступай добро к добру

Копить с умом. Сокровищ выставь ряд

Невиданных! Заблещут своды пусть

Как свод небесный! Изготовь ты рай

Из жизни не имеющих вещей!

Пусть пред ее шагами ляжет ряд

Цветных ковров, чтоб мягко было ей

Ступать ногой, а взор встречался с тем,

Что может лишь богов не ослеплять.

Не мудрен слуге приказ;

Все исполню я сейчас:

Кровь и собственность должны

Пасть к ногам такой жены.

Войско кротко стало вмиг;

Все мечи ступились их.

Перед дивной красотой

Солнце пыл смиряет свой;

Пред лицом ее живым

Все ничто, — все прах и дым!

Я говорить хочу с тобой, но сядь

Со мною рядом! Господина ждет

Пустое место, чтоб упрочить и мое.

Сперва позволь склонить колени мне,

Высокая жена; позволь сперва

Ту руку, что взведет меня, поцеловать.

Ты соправителем признай меня

Владений безграничных, и прими

Поклонника, слугу и стража все того ж!

Чудес я вижу много, слышу их;

О многом я желала бы спросить,

Хотела б знать, зачем мне этого слуги

Речь так звучала странно и приветливо,

Как будто звук с другим сближенья ищет,

И только слово в ухо принеслось,

Спешит другое с первым лобызаться.

Коль речь тебе понравилася наша,

О, так и песнь восторг тебе внушит,

И слух, и ум отраду в ней найдут.

Но лучше сами мы начнем сейчас;

В ответной речи все придет само.

Скажи, как мне так мило говорить?

Весьма легко: из сердца исходить.

И если грудь блаженство слышит вдруг,

Оглянешься и спросишь.

Кто наш друг?

Дух ни вперед не смотрит, ни назад,

Он в настоящем только.

Счастью рад.

В нем клад, залог, в нем только жизнь легка.

Кто ж этим всем дарит?

Моя рука.

Кто осудит тут царицу,

Что к владыке замка так

Взор ее приветлив?

Согласитесь, мы ведь все

Только пленницы, как бывало

С разрушенья позорного

Трои, и бедствий

Безысходного странствия.

Жены, милые мужчинам,

Избирать не могут сами,

Знатоки однако.

Как пастухам златокудрым,

Так и щетинистым фавнам,

Если случай укажет,

Равное право дают они

Телом роскошным владеть.

Ближе и ближе сидят они

Друг ко другу склоняясь,

Рядом колени, плечо с плечом;

Безмятежно, рука с рукой,

Смотрят они

С трона царственно пышного.

Так не прочь и величество

Радости тайну

Пред глазами народа

Прихотливо выказывать.

И так чужда, и так близка тут я,

И хочется сказать: вот, я твоя!

Едва дышу, немеет мой привет:

Все это сон, ни дня, ни места нет.

Отжившая, я жизни так полна,

Я вся в тебе, и чуждому верна.

Не мудрствуй в час восторгов дорогих!

Существовать наш долг, хотя б на миг.

По складам любовь читайте,

Смысл любовный изучайте,

И любя, учитесь, знайте.

Но теперь не время вам.

То не гром ли отдаленный?

Слышен рев трубы военной!

Знать беда подходит к нам.

Менелай с своей толпою

Уж идет на вас войною.

Выходите же к врагам!

Не ответили б вы оба:

По примеру Деифоба

Ты заплатишь за позор.

Этих всех он вздернет вместе,

А ее, как жертву мести,

Наточенный ждет топор.

Какая дерзкая помеха ворвалась!

И в бедствиях противен мне безумный гам;

Красавец вестник безобразен с вестью злой;

Ты ж гнусная — охотница до злых вестей.

Но в этот раз тебе не удалось,

Бей воздух ты. Опасности тут нет,

Самой бы ей пришлось напрасно нас пугать.

Нет, все смущенье успокоит

Круг славных витязей моих:

Тот только ласки женщин стоит,

Кто защитить умеет их.

Кипя отвагой безупречной,

Победу всюду разнесли

Вы, юный цвет страны полночной,

Восточной сила вы земли.

Ваш панцирь тверд, шелом ваш блещет

И царства рушатся кругом,

Идете вы — земля трепещет,

Проходите — стихает гром.

В Пилосе на берег мы стали,

И старца Нестора уж нет!

Все царства мелкие забрали

Мы разом — их пропал и след.

Отбросьте же сомкнутым строем

Вы Менелая к морю вспять,

Пусть ходит он по нем разбоем,

Чего ж ему еще желать.

Царица Спарты мне велела

Поздравить герцогами вас,

У ног ее судьба удела,

А правьте сами, в добрый час.

Коринф между двумя морями,

Германец, огради стеной,

Ахаю с горными путями

Ты смелой грудью, готф, отстой[283].

В Элиде франки будут в сборе,

Мессена саксов станет часть,

Норманн очисти только море,

И Арголиде дашь ты власть.

Тогда в домашнем всяк блаженстве

Врагом не будет утеснен,

Но Спарте быть у всех в главенстве,

Она царицы древний трон.

Вы от нее приобретете

Страну, где недостачи нет,

У ног ее всегда найдете

Вы правосудие и свет.

Кто красавицей хочет владеть,

Прежде всякого дела

Пусть припасет оружие он!

Лестью точно стяжал

Он высочайшее благо;

Мирно же им не владеть ему:

Хитрый льстец обольстит ее,

Дерзкий разбойник умчит ее.

Предотвратить это должен он!

Князю нашему хвала,

Выше всех ценю его;

Храбрый, он мудро составил союз,

Так что сильные молча ждут

Мановенья его.

Исполняют веленья его

Каждый для собственной пользы своей

И в благодарность властителю тож,

Чтоб обоюдная слава росла.

Кто же исторгнет ее

У властелина теперь?

Он ей владеет, ему наш поклон,

Дважды поклон за то, что нас

С ней он крепчайшей стеной изнутри,

Войском сильнейшим извне окружил.

Дары, что здесь они находят, —

Мы всех успели наделить —

Велики, чудны. Пусть уходят!

Мы в середине станем жить.

Там защитят они и сами,

Где волны прядают кругом,

Твой полуостров, что слегка холмами

К горам Европы прицеплен.

Страна из всех под солнцем краше,

Будь всем отрадная страна.

Теперь ты в ней, царица наша,

С тобой сроднилася она,

Когда средь камышей залива

Ты выступала из яйца,

Высокой матери на диво

Красою светлого лица.

Страна готова на услугу

К тебе расцветшая придти;

Хоть весь он твой — земному кругу

Ты край родимый предпочти.

Пусть на хребтах зубчатый верх коснеет,

Чтоб солнца луч холодный лобызать,

Но лишь скала слегка позеленеет,

Коза найдет, что лакомо щипать.

Сверкает ключ, ручьи, сливаясь, мчатся,

И зелены ущелий склон и дно,

А по холмам раскинутым толпятся

Везде стада, неся свое руно.

Рогатый вол тихонько, осторожно

Над пропастью отвесною бредет;

Всех отдых ждет, и всем укрыться можно,

Везде в скалах пещер прохладный свод.

Пан их блюдет; в кустах, в тени прохладной

Селится нимф веселых хор живой,

И просятся все вверх макушкой жадной

Стволы дерев, теснясь между собой.

То древний лес! В безмолвии глубоком

Там мощный дуб суки свои простер,

И мягко клен, наполнен сладким соком,

Как бы смеясь, возносит свой шатер.

Природа-мать и детям, и ягнятам

Уж молоко под тенью припасла,

Плоды манят в долину ароматом

И каплет мед из старого дупла.

Преемственно легко дышать всем вместе,

Ланит и уст весельем пышет кровь,

Бессмертен каждый на своем тут месте,

Всяк и доволен, и здоров.

Тут сын растет, отвагою питаем,

И, как отец, он будущий герой.

Дивимся мы. И все еще не знаем:

То боги или род людской!

Так Аполлон у смертных занял сходство,

Прекраснейшим явясь средь пастухов;

Там, где природы полное господство,

Там сочетанье всех миров.

С тобой теперь успели мы во многом,

Минувшее оставим за собой!

Почувствуй же, что рождена ты богом,

Что первобытный мир тебе родной.

Тебе не место в замке тесном!

Недаром же во все века,

Укрыть в приюте нас прелестном,

Аркадия от Спарты так близка.

Бежала ты, искавши обороны,

И дождалась отраднейшего дня!

В беседки превратились троны,

Аркадским счастьем нас маня!

Как долго спали девушки, не знаю я;

И снится ли им то, что ясно я сама

Глазами видела, тож неизвестно мне.

Так разбужу их. Пусть дивится молодежь

И вы, бородачи, что собрались внизу

Чудес правдоподобных увидать исход.

Скорей! Скорей! Стряхните сон с кудрей своих!

Глаза протрите! Что моргать! Да слушайте!

Говори, да расскажи-ка, что там чудного случилось!

Нам послушать бы хотелось, что вполне невероятно;

Мы соскучились ужасно на одне скалы глядеть.

Чуть глаза еще протерли, детки, что ж так скучно вам?

Ну, так слушать: в этих гротах, да пещерах и беседках

Приютились, как какая идиллическая пара,

Князь и с нашей госпожою.

Как? Внутри там?

Удалившись

Здесь от мира, для прислуги лишь меня они позвали.

Удостоясь их вниманья, как поверенной прилично,

Я на что-нибудь другое все туда-сюда глядела,

Мхов, кореньев все искала, силу действия их зная;

А они там все одни.

По твоим рассказам, словно целый мир внизу таится,

Лес, луга, ручьи, озера; что за сказки ты плетешь!

Так, неопытные дети! Все в тех глубинах сокрыто:

Сколько зал, дворов обширных; я везде там побывала.

Вдруг однажды слышу, хохот раздается по пещерам;

Заглянула, скачет мальчик от колен жены да к мужу,

От отца опять к родимой; милованье и проказы,

Перекоры из-за шуток, крик и хохот вперемежку

Оглушили тут меня.

Вот нагой, бескрылый гений, фавн, хоть зверя в нем

не видно,

По земле там скачет твердой; но земля его обратно

Вверх подбрасывает сильно; при втором прыжке и третьем,

Достигает свода он.

В страхе мать кричит: «Ты прыгай невозбранно, сколько

хочешь,

Но летать ты не пускайся, не дано тебе летать».

А отец увещевает: «Ведь земли упругость мечет

Вверх тебя, так ты ногами, хоть слегка касаясь долу,

Как Антей, землей рожденный, будешь тотчас подкреплен».

Так он прыгал на вершину той скалы и прямо с краю

На другую и обратно, как подбитый скачет мяч.

Вдруг однако же исчезнул он в расселине утеса.

Мы сочли его погибшим. Мать в слезах, отец уныл;

Я стою, содвинув плечи. Но опять, что за явленье!

Иль богатства там сокрыты? Разноцветные одежды

Он с достоинством надел.

Рукава на нем с кистями, на груди трепещут ленты,

С золотой в руке он лирой, совершенно Феб-малютка.

Подошел к обрыву смело, в самый край; мы в изумленье,

И родители в восторге обнимать спешат друг друга.

Голова-то ведь сияет! Что там светит? Неизвестно.

Золотой убор иль пламя молодых духовных сил?

Так выказывал он ясно, что уж в мальчике таится

Жрец прекрасного, в котором нежный строй мелодий

вечно

Разливается по членам; но услышите вы сами,

Но увидите вы сами все с особенным восторгом.

Что же тут чудного

Видишь, дочь Крита?

Иль поучительных ты

Песен вовек не слыхала?

Не слыхала ты Ионии,

Не слыхала Эллады ты,

Прародительских былей

Про богов и героев?

Все, что и ныне

В мире бывает,

Грустный лишь отзвук

Дней наших дедов;

Далеко твоим рассказам

От того, что ложью милой,

Вероятней всякой правды,

Окружило сына Майи[284]!

Нежный и мощный и только что

Новорожденный младенец,

Был он увит пеленами;

Так свивальнями пышными

Сонмище нянек болтливых

Запеленало его.

Мощно и ловко, однако, он,

Хитрый, выправил гибкие,

Но упругие члены

Вон, — и, оставя пурпурную

Оболочку томящую

Вместо себя опочить,

Он мотыльку уподобился,

Что из стеснительной куколки

Выползает уж с крыльями,

Чтобы в сиянии солнечном

На просторе подняться.

Так и он-то, проворнейший,

Чтобы ворам и обманщикам,

Всем искателям прибыли

Стать благодетельным демоном,

Все подтверждает немедленно

Ловким искусством своим.

Крадет у бога морского он

Щит трезубец, и ловко меч

Из ножен у Арея,

Лук и стрелы у Феба тож,

Даже клещи у Гефеста;

И у отца-то унес бы он

Молнию, если б огонь не жег;

Но побеждает Эрота он,

Ногу подставя в борьбе ему.

И у Киприды, с ним ласковой,

Пояс он крадет с груди.

Звукам сладостным внемлите;

Сказки надо позабыть!

Старых вы богов не ждите,

Их покиньте! Им не жить.

Вас никто не понимает;

К цели высшей нас манит:

Только сердце порождает

То, что сердцу говорит.

Если, страшное творенье,

Песней ты увлечена,

То для нас в ней возрожденье,

Нас до слез томит она.

Пусть и солнца блеск затмится,

На душе лишь был бы свет!

В сердце собственном родится

То, чего и в мире нет.

Песни ль детские польются,

Рады слушать вы певца;

Запляшу ли в лад, забьются

И в родителях сердца.

Счастье людям дать прямое,

Сводит их любовь вдвоем,

Но блаженство неземное

Мы вкушаем лишь втроем.

Смысл тогда отыскан точный:

Ты моя, а сам я твой;

Мы стоим четою прочной —

Можно ль жизнью жить иной!

Многих лет блаженных сила,

На ребенке отразясь,

И чету преобразила.

Умилительна их связь!

Пустите прыгать,

Пустите мчаться!

Хочу на воздух

Я весь подняться;

Во мне лишь этот

Призыв один.

Но тише! Тише!

Без увлеченья,

Чтоб не случилось

С тобой паденья,

Не погубил бы

Нас, милый сын!

Не стану боле

Внизу тут ждать я,

Пустите руки,

Пустите платье,

Пустите кудри,

Я в них волен.

О! Вспомни только,

Чье ты дитя-то!

Страшна насколько,

Для нас утрата!

Вся наша радость —

Я, ты да он!

Боюсь, исчезнет

Прекрасный сон!

Сдерживай! Сдерживай

Нам ты в угоду

Слишком кипучую

Страстью природу!

Здесь веселиться

Можешь у нас!

Буду крепиться

Только для вас.

Легче мне с девами;

Весел их пол.

С теми ль напевами

К вам я пришел?

Точно все справишь ты,

Милых заставишь ты

Стать в хоровод.

Скоро ль умаются!

Вовсе не нравится

Мне этот сброд.

Как помаваешь[287] ты

Мягко руками,

Как потрясаешь ты

В пляске кудрями,

Если и ноги в лад

Чуть по земле скользят,

Полны томления

Телодвижения —

Уже достиг венца

Тем ты, дитя,

Ты и увлек шутя

Наши сердца.

Вас тут без счету,

Легкие лани:

Мы здесь охоту

Затеем с вами!

Вы все дичина,

Охотник — я.

Ты нас лови-то

Не так проворно;

У нас в крови-то —

Тебя покорно

Принять в объятья,

Краса моя!

В леса бегите!

По пням скачите!

Одной игрою

Не заманят;

Что взято с бою,

Тому я рад.

Что за буйство в этой силе!

Тут и удержу не будет;

Уж не трубы ль протрубили

По долинам, за горами.

Что за гам?! И что за крик?!

Убежал от нас он вскоре,

Словно он побрезгал нами,

С самой дикой в целом хоре

Он сцепился, баловник!

Волоку я эту крошку,

Чтоб насильно насладиться;

Мне отрадно прижимать

Грудь, что ищет враждовать.

Целовать таких люблю:

Силу воли проявлю.

Отпусти! Не мучь ты боле,

Сила есть во мне к борьбе,

И во мне такая ж воля,

Не поддамся я тебе.

Ты на силу уповаешь!

Где ж тебе меня сломить?

Ты держи меня, как знаешь,

Мне легко тебя спалить.

Ты за мною ввысь немую,

Ты за мною вглубь земную —

Цель летучую ловить.

Лесом завесило,

Скалы теснят меня,

Быть тут невесело!

Молод и боек я.

Ветры свистать пошли,

Волны шумят вдали,

Внятно их слышу сам;

Быть бы мне там.

Хочешь с серной, что ль, равняться?

Упадешь, — а нам терпеть.

Надо выше подыматься,

Надо дальше мне глядеть.

Знаю теперь, где я, Вижу земли края;

Пелопса край родной[288]

Близок волне морской.

Ты бы в лесах у нас

Жил без печали,

Мы б виноград сейчас

Тут разыскали.

Яблок, плодов златых

Ты не забудь.

В милой стране родных,

Милый, побудь!

Мир и во сне у вас!

Снись он вам в добрый час.

Я на войну иду

Там я победы жду…

Кто средь покоя

Кличет войну назад,

Тот из счастливых

Мира изъят.

Всех, кто рожден тут был,

С горя на горе жил,

Волен, безмерно смел,

Лить свою кровь умел,

Под самовластием

Думы святой, —

Пусть же их счастьем

Кончится бой!

Как высоко он поднялся!

Все же он не мал на взгляд.

Словно в латы он убрался,

Медь и сталь на нем горят.

Ни оград, ни укрепленья,

Лишь отважен каждый будь!

Крепче замка, без сомненья,

В медь закованная грудь!

Жить не хочешь покоренный, —

Взял доспех и прямо в бой!

Амазонки ваши жены,

Что ни мальчик, то герой!

Песня священная,

Ты, вдохновенная,

Яркой звездой одна

Будь с высоты видна!

Все ж ты доходишь к нам,

Все ж ты земным сынам

Вечно слышна.

Нет, не ребенком неумелым,

Борцом я юношей предстал!

В союзе с сильным, вольным, смелым,

От них я в духе не отстал.

Вперед!

Там ждет

Ко славе путь; его я ждал!

К жизни призванный недавно,

Мира — новый гражданин,

Рвешься к бездне своенравно

Ты с обманчивых вершин!

Иль родной

Стал чужой?

Иль союз наш сон один?

Тот гром вы слышите ль над морем,

И по долинам гром опять!

В пыли и на волнах мы спорим,

Хотя б и муки испытать.

Смертный стон —

Нам закон;

Это следует понять.

Что за ужас! За несчастье!

Смерть ужель тебе закон?

Иль смотреть мне без участья?

Нет! Туда — где смертный стон.

Тучи надвинулись!

Смерть позвала.

Все ж! И раскинулись

Вдруг два крыла!

Там нанесем удар!

Медлить нет сил!

Все ты, Икар, Икар[289],

Все погубил!

Горе нахлынуло,

Радость сменя.

Хоть все и минуло,

Мать, не покинь меня!

Не покинь! — О, без сомненья,

Наше горе без конца.

Ах, и в час исчезновенья

Ты увлек с собой сердца.

Но тебе наш плач напрасный,

Нам завиден жребий твой:

В ясный день ты и в ненастный

Песнью горд был и душой.

Ах! Для счастья ты родился,

Знатных предков мощный сын,

Но, увы! Мгновенно скрылся

Юный цвет родных долин;

Взгляд на мир живой и ясный,

Благородный сердца жар,

Лучших женщин выбор страстный,

И мятежный песен дар.

Но, стремясь неудержимо,

В сеть свободы уловлен,

Ты попрал неукротимо

Все — и нравы, и закон.

Но к концу твой дух повеял,

В сердце мужество зажглось,

Ты великое лелеял,

Но оно не удалось.

А кому удастся? Тщетно

Вопрошать судьбу о том,

В день, когда так безответно

Смолк народ в крови кругом.

Но была б в душе готова

Снова песнь, — так не беда!

Породит земля их снова,

Как рождала их всегда.

Сбылись на мне, увы, старинные слова,

Что счастье долго с красотой не может жить.

Разорвана вся жизнь, как и союз любви;

Оплакав их, прощаюсь горько с ними я!

И вновь бросаюсь я в объятия твои

Прими, Персефонея[291], сына и меня.

Держи ты то, что уцелеть могло,

Не выпускай ты платья. За концы

Уж демоны схватились, чтоб его

Увлечь в Аид. Так крепче ты держи!

Богиню ты утратил, нет ее,

Но это вот божественно. Храни

Высокий дар и возвышайся сам!

Тебя над низким станет возносить

Он к небесам, пока ты будешь жив!

Вдали с тобой увидимся опять.

Довольно счастливо сыскала!

Конечно, пламя-то пропало,

Но миру нечего тужить:

Тут будет, чем подбить поэтов милых

По цехам зависть заводить;

И если я талантов дать не в силах,

Могу хоть платье сохранить.

Скорее, девушки! Избавилися мы

От чар тяжелых фессалийских старых ведьм,

И от бренчанья сложных этих звуков всех,

Что слух смущают, да и пуще самый ум.

Скорей в Аид! Царица же тут сошла

Вполне спокойна. По ее стопам должны

Немедленно служанки верные идти.

Она у трона неисповедимой ждет.

Да, царицам повсюду прием;

Даже в Аиде они во главе

Между равными гордо стоят,

С Персефоною в дружбе прямой.

Нам же поодаль,

В асфоделоса[292] равнинах,

Под тополями,

Рядом с бесплодными ивами,

Нам-то чем развлекаться?

Словно летучим мышам лишь

Глухо пищать, тоскливо и странно.

Кто имени, высок душой, не заслужил,

Принадлежит стихиям. Так ступайте к ним.

Я пламенно стремлюсь с царицей быть своей:

Не службу лишь, и верность я блюсти должна.

Возвращены мы к свету денному;

Хоть и не лица мы,

Это мы чувствуем,

Но не вернемся больше к Аиду!

Вечно живая природа

Дух наш усвоит,

Как вполне мы усвоим ее.

Здесь мы в тысячах болтливых сучьев, шепчущих тихонько,

Мило шутим, маним тихо по корням источник жизни

До ветвей; и незаметно то листвой, то пышным цветом,

Украшаем шаткий волос на веселый вольный рост.

Упадет ли плод, сейчас же люди и стада сберутся,

Подхватить и насладиться всяк спешит, и все толпятся;

Как бывало пред богами, всяк пред нами преклонен.

Мы к стенам высоким этих скал, как зеркало блестящим,

Приникаем, колыхаясь нежной, ласковой волной;

Чутко внемлем птиц мы пенью, тростника протяжным

звукам:

Грянет страшный голос Пана, наш ответ сейчас готов.

Свиснет где — и мы засвищем; загремит — мы пустим

громы,

Повторим их вдвое, втрое, даже в десять раз затем.

Сестры! Мы душой подвижной мчимся далее с ручьями;

Нас пленяют поневоле то ряды холмов далеких.

Все по склону, все мы глубже поливаем, извиваясь,

То долину, то лужайку, то пред самым домом сад.

Путь наш виден по вершинам кипарисов, что возносят

Над прибрежьем и волнами в воздух стройный ряд вершин.

Там вы будьте, где угодно, — мы шумим и окружаем

Холм, засаженный повсюду зеленеющей лозой.

Там по всякий час мы видим виноградаря заботу,

И трудов его усердных столь сомнительный успех.

То с лопатой, то с киркою, — куча, режа, подчищая,

Всех богов он умоляет, — бога солнца паче всех.

Вакх неженка — очень мало о слуге своем печется, —

Рад в беседках да пещерах с младшим фавном он болтать.

Что ему для грез приятных, в полухмеле, только нужно,

Это все еще от века и в мехах, и в старых кружках,

Да в сосудах справа, слева, по пещерам он найдет.

Но когда все боги вместе, Гелиос же перед всеми,

Грея, вея, орошая, гроздий сочных припасут —

Там, где рылся виноградарь, все мгновенно оживает,

Зашумят в беседке каждой, от лозы спеша к лозе;

Треск корзин и говор ведер за тяжелыми лотками,

Все спешит к огромной кади, где танцует винодел.

Так пойдут святыню чистых, сочных ягод дерзновенно

Попирать; клубясь и пенясь, все раздавлено в чану.

И пойдут греметь кимвалы вместе с медными тазами;

Потому что Дионисий из мистерии возник;

Он приводит козлоногих, с хороводом козлоножек,

И ревет при том Силена длинноухий серый зверь.

Нет пощады! Топчут нравы все копытом раздвоенным,

Чувства все в затменье — больно, оглушительно ушам.

К кружкам тянутся хмельные — голове и брюху тяжко;

Кто пока еще хлопочет — множит только беспорядок;

Всяк под новый сок желает старый мех опорожнить!