Лежи, бедняк! Тебя томит

Та цепь любви, что трудно рвется!

Кого Елена поразит,

Тот уж не так легко очнется.

Хоть глянуть вверх, сюда ль, туда ли,

Все неизменный вид один:

Кажись, тускней цветные окна стали,

Да развелось побольше паутин;

Чернила сухи, пыль на книгах спит.

Но весь порядок тот остался,

И даже здесь перо лежит,

Которым Фауст у черта подписался.

А в глубине пера застыл

Остаток крови той, что я добыл.

Гордился б редкостью такой

И антикварий записной.

Вот старый крюк со старой шубой;

И вспомнил я о шутке грубой,

Как здесь я мальчика учил.

И юноши того он верно не забыл.

Ты, шуба! Хочется, признаться,

Тебя надеть и, вновь доцентом став,

Опять надменно надуваться!

Ведь убедится ж, что один он прав —

Привычное ученым дело;

Но черту это надоело.

Здорово, здорово,

Патрон дорогой!

Жужжим мы, летаем,

Знакомы с тобой.

Немногих посеял

Ты тихо в тени;

А тысячи пляшут:

Ты, батя, взгляни.

Лукавого в сердце

Укроешь от глаз;

А вошек на шубе

Увидишь как раз.

Я изумлен; рад видеть молодежь!

Ты только сей, и во время пожнешь.

Еще хочу я старый мех тряхнуть;

И вылетит опять хоть что-нибудь…

Вверху! Кругом! По закоулкам тесным

Укрыться след вам, милочкам прелестным,

В тот ящик, что изломан весь,

В пергамент пожелтевший здесь,

В худых горшках, разбитых вазах

И в черепах тех дыроглазых!

В подобном хламе поневоле

Приходится гнездиться моли.

Надену вновь тебя, как надевал!

Опять наставником я стал.

Что пользы так лишь называться,

Где ж те, что предо мной смирятся?

Что за звон! Душа мятется!

Вход дрожит, стена трясется;

Вижу в пестрых окнах зданья

Словно молнии сверканье.

Скачет пол, а сверху, мнится,

Мусор с известью валится,

И дверей засовы — сила

Непонятная раскрыла.

Ужас! Вижу исполина,

В шубе фаустовой мужчина!

Эти взоры с полдороги

Мне подкашивают ноги.

Оставаться иль бежать?

Ах! Что будет, как узнать?

Войдите, друг. Зовут вас Nicodemus[183].

Действительно, почтенный муж! Oremus![184]

Оставим это.

Рад, что вам знаком!

Я знаю: вы еще студент притом.

Хотя в летах, ученый человек

Отстать не может, — учится весь век.

И карточный тут домик строим мы;

И не достроят первые умы.

Но ваш наставник дело понимает:

Кто ж доктора-то Вагнера не знает,

В ученом мире кто ж сравнится с ним!

И держится наука только им.

Он мудрость ежедневно множит:

Кто алчет знанья, сколько может,

Спешит в толпе ему внимать.

Один он с кафедры сияет;

Как Петр ключом он обладает[185],

И верх и низ им отпирает.

Когда лучи его сияют,

Иная слава прах и дым;

Уж имя Фауста забывают!

А все открыто им одним.

Простите, муж почтенный, коль скажу я,

И возразить притом дерзну я:

Я вижу сторону другую;

Лишь скромность — вот его удел.

Куда исчез и где скрываться может

Великий муж — ума он не приложит.

Все ждет его, все слушать бы хотел.

Вся комната должна храниться,

Как доктор Фауст в ней прожил до конца.

Ждет старого она жильца;

Едва дерзаю в ней я появиться.

Теперь который звездный час?

Казалось, стены все дрожали,

Тряслася дверь, засовы спали —

А то б вы не прошли до нас.

Но где же сам-то он, скажите?

Меня к нему, его ль сюда ведите!

Ах! Очень строг его запрет!

Не знаю, доложить иль нет.

Не первый месяц углубился

Он в труд, — и тихо затворился;

Ученый муж был так изнежен,

Теперь как угольщик небрежен,

Нос в саже, уши тож ужасны,

Глаза от поддуванья красны;

Сидит, — схватить минуту рад;

И только что щипцы звенят.

Ужель приход мой счесть напастью?

Ведь я, глядишь, его помог бы счастью!

Едва я занял пост, как вот

Знакомый гость сюда идет.

Но он из самых новых верно.

Он расхрабрится беспримерно.

Двери настежь я встречаю!

Так теперь уж, полагаю,

Плесень старую забыли,

Где живой и мертвый гнили,

Чтоб закиснуть и заглохнуть,

Чтобы заживо засохнуть.

Эти стены с этим сводом

Ждут паденья с каждым годом.

Не уйди мы осторожно,

То и нам погибнуть можно.

Я первейший на отвагу.

Но уж дальше я ни шагу.

Что за странные дела-то!

Не сюда ли я когда-то

Боязливым в высшей мере,

Новичком являлся в двери,

Верил им, длиннобородым[187],

Поддавался их подходам?

Из старинных книг болтали

Ложь они, какую знали,

Знали, ей не доверяя,

Лишь себя и нас терзая.

Как? Там сзади, где темно-то,

Вижу вновь сидит вон кто-то,

Разглядел теперь поближе,

Все он в той же шубе рыжей;

Как оставил я его,

В грубом мехе одного!

Ловким я его считал,

Как его не понимал;

Но теперь иное дело,

Подойду к нему я смело!

Коль воды Леты[188] все не затопили

Под лысым черепом у вас, — без шутки,

Я ученик, которому так жутки

Академические розги были.

Я вижу вас, каким видал,

Но я другим уже предстал.

Рад, что мой звон у вас раздался.

Я в вас заране видел прок,

И в куколке мне представлялся

Грядущий пестрый мотылек.

Вы в локонах, манишкой с кружевами

По-детски любовались сами.

Вам не пришлось ходить с косой?

Теперь я вижу вас по моде.

Решительны вы стали на свободе;

Лишь абсолютно бы не шли домой.

Мы с вами, сударь, здесь на месте старом;

Но дух поймите новых вы годов.

Двусмысленно не говорите даром!

Теперь уж мы значенье ловим слов.

Вы юношу дурачили преловко,

Вам без труда сходила с рук уловка,

Теперь напрасно так шутить.

Коль юношам стал правду говорить,

Какой птенцы не могут проглотить,

Да вслед затем с годами по натуре,

Все на своей пришлось им вынесть шкуре,

Сдается им, что выдумал то всяк;

И вот кричат: учитель был дурак.

Плут может быть! Какой учитель сам

В лицо всю правду скажет нам?

Умеет всяк прибавить иль убавить,

То припугнуть детей, то позабавить.

Учиться — есть пора для нас;

А вам учить настал, как вижу, час.

С годами вы, хоть время скоротечно,

И опытностью запаслись, конечно?

Что опытность? Один пустяк,

Ей с духом не ужиться дружно.

Признайтесь, вечно ведал всяк,

Чего и знать совсем не нужно?[189]

Себя давно считал я дураком,

Теперь вполне я убедился в том.

Сердечно рад! И первого пока

Разумного я встретил старика.

Век рыл я клад блестящий и тяжелый —

И мрачных угольев достиг.

Сознайтесь-ка, ваш череп голый

Ничуть не лучше тех пустых?

Ты грубости своей, мой друг, не сознаешь.

По-нашему — коль вежлив, значит, лжешь.

Здесь свет и воздух у меня отняли;

Хоть вы бы мне защитниками стали!

Считаю мысль я дерзостной совсем,

Быть чем-нибудь, когда уж стал ничем.

Людская жизнь живет в крови; а в ком

Кровь так сильна, как в юноше любом?

Могучей силой молодая кровь

Из жизни прежней жизнь выводит вновь.

Тут все кипит и подвиг создает;

Где слабый пал, там сильный восстает.

Пока полмира мы завоевали,

Что делали вы? Думали, кивали,

И вечным планам потеряли счет.

Конечно, старость — лихорадка,

Озноб, тоска стоит во всем,

Кому минуло три десятка,

Того считай уж мертвецом.[190]

Вас перебить бы, чтобы свет избавить.

Тут черт не может ничего прибавить.

Коль захочу, так черт не смеет быть.

Все ж черт тебя сумеет зацепить!

То подвиг юности прямой.

Мир был ничто, пока не создан мной;

Я солнце вывел из пучин морских;

Со мной луна достигла фаз своих;

Тогда и день разлился предо мною,

Чтоб радовать меня красой земною.

По мановенью моему, в ночи,

Впервые звезд рассыпались лучи,

Кто ж, как не я вам дал свободу мысли,

Когда вы все филистерами кисли?

А я свободно, как мой дух велит,

Иду за светом, что во мне горит.

И шествую с восторженной душою,

Лицом на свет и к мрачному спиною.

Оригинал, как прыть твоя пылка!

Тебя ничуть сознанье не тревожит:

Что кто ж умно иль глупо думать может

О том, о чем не мыслили б века?

Но в этом нет опасно рокового.

Со временем изменится оно:

Как гроздий сок ни бродит бестолково,

Все выйдет под конец вино.

Не убедил вас мой язык.

Я с вами, дети, прав в расчете;

Подумайте, ведь черт — старик;

Состарясь, вы его поймете.

Ударил колокол ужасный,

Затрепетали стены зданий;

Теперь не может страх всечасный

Продлиться строгих ожиданий.

Уже во мраке проблеск ясный,

Уже в реторте что-то пышет,

Как раскаленный уголь дышит;

Как бы карбункул многоценный

Во тьму кидает луч мгновенный.

Вот белый свет возник сейчас;

О, хоть бы раз мне без потери!..

О, Боже! Кто шуршит у двери?

Мое почтенье! В добрый час.

Ну, в добрый звездный час, — войдите!

Но ни полслова, не дышите!

Тому, что выйдет, изумится век.

В чем дело-то?

Творится человек.

Как человек? Какую же коптить

Влюбленную вы пару засадили?

Помилуй Бог! Как до сих пор родить

Привыкли все, — мы вздором объявили.

Тот нежный пункт, что жизнью мы дарим,

Та сила, что, внутри сливаясь с ним,

Брала и отдавала, проявляясь,

Сперва родным, затем чужим питаясь,

Достоинство утратила теперь.

Отныне пусть ей предается зверь,

Но человеку след с его значеньем

Гордиться впредь другим происхожденьем.

Еще светлей! Тут ждешь, по крайней мере,

Что если мы из многих сот материй

Смешением, — в смешенье весь вопрос —

Материю людскую образуем,

Ее в реторте замуруем

И тщательно дистиллируем,

Все дело нам тихонько удалось.

Выходит! Масса все светлеет!

И убежденье крепче зреет!

Все, что в природе тайной слыло,

То мы разумно испытуем,

Что организмом в ней произошло,

То мы теперь кристаллизуем.

Кто долго жил, тот испытал немало;

Он нового не встретит в жизни сей:

При странствиях, видал и я, бывало,

Кристаллизованных людей.

Растет, сверкает, все слилось,

Мгновенье, и затем — сбылось!

Великий план сперва похож на вздор;

Случайность нас отныне не обманет,

Подобный мозг для мысли с этих пор

Мыслителем приготовляться станет.

Стекло звенит, и прояснилась смесь,

Теперь пойдет уж без запинки!

Я вижу, шевелится здесь

Лик миловидного мужчинки.

Чего ж еще и нам, и всем желать?

Разгадка тут всей тайны необъятной:

Старайтесь этим звукам внять,

И голос ваш, и речи станут внятны.

Ну, папенька! Ты не шутя? Ей-ей?

Так к сердцу ты прижми меня скорей!

Да понежней, чтоб склянка утерпела!

Сама природа здесь велела:

Начнет творить, так не вмещает свет;

С искусственным же дальше — ходу нет.

И ты, хитрец, мой братец, здесь? Смотрю

И вовремя, как раз! Благодарю;

Судьбой ты, кстати, занесен вполне:

Раз что живу — и дело нужно мне,

Хотел бы я сейчас же за работу.

С чего начать, — ты ловок снять заботу.

Одно словцо! Стыжусь я этой темы:

И стар, и млад мне задают проблемы,

Вот, например, для всякого загадка:

Как тело так с душой слилися гладко,

И держатся друг дружки неразрывно,

И целый век враждуют непрерывно? Затем…

Постой! Спросил бы я, признаться,

Зачем мужья все с женами бранятся?

Вот, друг, вопрос ты разреши-ка — нутко!

А здесь нужны дела, — их ждет малютка.

Что ж делать мне?

Так выкажи ты силы!

Поистине, ты мальчик очень милый!

Значительно!

Прекрасный вид! У влаги

Прозрачной, в роще, жены мечут платья.

Прелестны все! А вот теперь все наги.

Но между них одну бы мог признать я

Хоть героиней, если не богиней.

Прозрачный блеск струит она ногою,

И членов пыл с их юною гордыней

Прохладною приемлется волною.

Но что за шум затрепетавших крылий,

Какие плески влагу возмутили?

В испуге девы разбежались, — только

Царицы взор не омрачен нисколько.

Она глядит так женственно надменно,

Что лебедь-царь к ногам ее смиренно

Приник. Ее объемлет он колена.

Но вдруг туман встает волной,

И уж за дымкою густой

Сокрылась сладостная сцена.[192]

Рассказывать, я вижу, ты горазд!

Хоть сам ты мал, за то большой фантаст.

Я ничего не вижу!

Где ж тебе-то!

Провел ты молодости лета

Во мгле, средь рыцарей, попов,

Так вот и глаз-то твой таков!

В туманах только ты и дома.

Сырые стены, гадко, склизко!

Стрельчато, вычурно и низко.

Проснись-ка он, — беда как раз:

Как глянет, так умрет сейчас.

Ручьи лесные с лебедями,

Красавиц видел он во сне.

Как сжиться с этими стенами!

Я терпелив, но невтерпеж и мне.

Умчим его!

Такому рад исходу.

Ты в битву воина пошли,

А девушку веди ты к хороводу!

Они б места свои нашли.

Классическая, вспомнил я сейчас,

Вальпургиева ночь как раз.

К успеху тут пути прямые.

Снесем его к его стихии!

Не слыхивал подобного я чуда.

И слышать-то тебе откуда?

Романтикам лишь с призраками жить!

А истый призрак — классик должен быть.

Куда же путь свой должен направлять я?

Противны мне античные собратья.

Северо-Запад, черт, тебя все влек;

Но нас теперь зовет Юго-Восток.

Там, где Пеней[193] равнину пробежал,

Среди кустов, заливами сверкая,

До самых гор долина все сплошная,

И древний рядом с новым там Фарсал.

О, горе! Прочь! Хоть битвой пощадите

Тиранства с рабством! Что ни говорите,

Вещь скучная; едва окончат, — глядь!

Опять пошли друг с другом воевать!

И невдомек уму таких людей,

Что сзади их дурачит Асмодей[194].

Все за права свободы, мол, дерутся.

А разглядеть: рабы с рабами бьются.

Оставь людей, коль вздорить им охота;

Им защищаться предоставь самим

С младенчества; так будет и с большим.

Тут весь вопрос, как исцелить его-то?

Коль знаешь чем, так на ноги поставь,

А если нет, то мне все предоставь.

Тут с Брокена нашлось бы что-нибудь;

Но заперли язычники мне путь.

А греки были век пустой народ!

В глаза-то вам все чувственность их бьет,

Они в грехах весельем соблазняют;

А наши-то все мрачными считают.

Ну, что ж теперь?

Тебя ведь не смущу я;

Коль фессалийских ведьм упомяну я[195],

Так, кажется, довольно я скажу.

Ах, ведьмы фессалийские! Особы,

Которых я давно искал.

Но что ни ночь, быть с ними не могло бы

Мне нравиться, я полагал;

А изредка, для пробы…

Плащ сюда,

И рыцаря мы завернем больного!

А эта тряпка, как тогда,

Вас одного поднимет и другого;

Я посвечу.

А я?

Не суетись!

Останься дома, в дело углубись:

Пергаменты старинные достанешь,

По ним сбирать ты элементы станешь

И соблюдать всю совокупность эту;

Обдумай что и как ты, разбери;

Я между тем постранствую по свету,

Быть может, точку отыщу над i.

Тогда к великой цели ты придешь;

За долгий труд награду жди по праву:

Богатство, долголетье, почесть, славу,

И с знаньем добродетель — может тож!

Прощай!

Прощай! Мне грустно поневоле!

Боюсь, тебя уж не увижу боле.

Лететь к Пенею я готов!

Не брезгаем мы братцем сами.

Зависим мы, в конце концов,

От креатур, созданных нами.

Опять к ночному зрелищу ужасному

Являюсь я, Эрихто, вечно мрачная;

Не так гнусна, как клеветой своей меня

Поэты очернили. Нет конца хвалам

И поношеньям их. Уже убелена

Волной палаток серых вся долина вдоль,

Как призраками этой страшной ночи всей.

Как часто это повторялось! И еще

Век повторяться будет. Уступить никто

Не хочет власти, даже и тому, кто сам

Ее стяжал и держит. Каждый, кто собой

Не в силах управлять, охотно б править стал

Соседней волей, как бы он, гордец, хотел.

Разыгран битвою великий здесь пример,

Как сила пред сильнейшим хочет грудью стать,

Как дорогой свободы пышный рвут венок,

И жесткий лавр чело владыки обогнет.

Вчера здесь грезился величья день.

Там к слову лести Цезарь слух склонял в ночи!

Теперь сразятся. Знает свет, кто победил.

Огни сторожевые красный пламень шлют,

Как пролитая кровь лег отблеск по земле,

И, привлечен таким сиянием ночным,

Всей саги эллинской собрался легион.

У всех огней колеблются в неверной мгле

Или расселись лики баснословных дней…

А месяц хоть в ущербе, но вполне светло

Встает, кидая нежный блеск на все вокруг;

Исчез палаток призрак, — синь огонь костров.

Но надо мной какой нежданный метеор?

Горит и освещает ком телесный он.

Я чую жизнь. Мне не приличествует быть

Вблизи живого, так как я ему вредна;

Худую славу возбужу без пользы я.

Вот он спускается. Разумно удалюсь!

Раз еще кругом лети-ка

Над зловещими огнями;

Как в долине этой дико

Светит призрачными снами.

Как из северных строений

В окна старые глядя,

Вижу лики привидений,

Здесь и там моя семья.

Вон какая зашаталась,

И уходит каланчой.

Точно нас перепугалась,

Как летели мы с тобой.

Пусть идет и удалится!

Наземь рыцаря спусти,

Он очнется, — он стремится

В царстве сказок жизнь найти.

А где она?

Сказать не можем;

Здесь всем такой вопрос предложим.

Ступай до утренних лучей

По всем огням осведомляться:

Кто мог сходить до матерей,

Тому уж нечего бояться.

И мне тут будет часть своя;

Но лучшего для нас не знаю я,

Как чтобы каждый меж огнями

Своими поискал глазами,

Затем — чтоб нам сбираться понемножку,

Заставь фонарь светить со звоном, крошка!

И зазвоню, и засверкаю!

Чудес я новых вам желаю!

Так где ж она? Я снова не спросил!

Коль не стояла тут сама она,

Коль эта к ней не ластилась волна,

Здесь воздух тот, что речь ее носил.

Я волшебством вдруг к Греции пристал!

Сейчас почуял землю я, где стал,

Как спящего меня прожгло струей горючей,

Так я стою — в душе Антей могучий,

И если странное здесь сочеталось вместе,

Все ж лабиринт огней пущусь узнать на месте!

Хоть весь обшарил ряд я освещенный,

Все я чужой и словно в одиночку.

Все нагишом, кой-кто надел сорочку:

Бесстыдны сфинксы, без стыда грифоны.

Чего не встретит с крыльями и с гривой

И передом и задом глаз пытливый!

Мы сами-то довольно неприличны,

А эти право чересчур античны;

Тут нужно бы на этом всем народе

Премногое заклейстерить[199] по моде…

Противный сброд! Но вежливым, я знаю,

Быть должно гостю. — Здравия желаю

Красавицам и старичкам игривым.

Нет не игривым — грифам. Кто под старость рад

Игривым слыть? И в каждом слове есть

То, от чего его и произвесть:

Грусть, грозный, гордый, грубый, гробы даже,

Этимология все та же —

И нам она претит.

Хоть я не возражаю,

Но «гри» в титуле гриф я уважаю.

Естественно! Средство должно тут быть,

Могли его хвалить или хулить;

Греби короны, золото, девиц,

А кто нагреб, пред тем все пало ниц.

О золоте тут речь. Его набрали

И по скалам, пещерам мы наклали.

Да аримаспы[202] там у нас нашли, —

Им смех, что все далеко унесли.

Уж мы заставим их признаться.

Не здесь на празднике ночном!

А завтра все мы проживем;

Теперь удастся, может статься.

Легко у вас мне просидеть без скуки;

Могу я каждого понять.

Духовные мы испускаем звуки,

Их ваше дело воплощать.

Как звать тебя, мы слышать бы желали.

Премножество имен мне надавали.

Британцев нет ли тут? Охотники у них

Смотреть места сражений, водопады,

Остатки стен, классические склады;

Вот шли б сюда, на что чудес иных.

Они ж творцы; в старинной драме их

Являюсь я как Old iniquity[204].

За что про что?

Там толку не найти.

Пожалуй, так. В звездах ты понимаешь?

Ну, как ты час теперешний считаешь?

Звезда к звезде, серп лунный разгорелся,

На этом месте я бы засиделся,

У львиной шкуры я твоей согрелся;

К чему напрасно вверх стремиться взгляду?

Задай загадку, а не то шараду!

Скажи ты сам загадку про себя.

Загадкою будь сам ты обнаружен:

«Благочестивому и злому нужен;

Аскету цель уколов до эфеса,

Другому — на безумства друг-повеса,

И то и се — чтоб забавлял Зевеса»[205].

Гони его!

Чего он ждет от нас?

Гоните гадкого сейчас!

Ты полагаешь, что у гостя ногти

Не так дерут, как вон твои-то когти?

Попробуй-ка!

Ты можешь оставаться.

Но не пришлось бы с нами стосковаться;

В своей стране живешь ты безобидно,

А здесь тебе не по нутру, как видно.

Ты аппетитна, если сверху взглянешь,

А глянув вниз на бестию, — отпрянешь.

Тебе, лукавый, быть побитым:

У всех здоровы лапы тут.

С таким уродливым копытом

Тебе у нас плохой приют.

Сирены[206] наигрывают сверху.

Что там качаются за птицы

В ветвях прибрежных тополей?

Поберегись! Уж те певицы

Губили доблестных мужей!

Ах, уже ль тебе привычно

Жить с уродливым народом?

Слушай, целым хороводом

Запоем мы мелодично:

Так сиренам нам прилично.

Ты заставь-ка их спуститься;

Любо им в ветвях таиться,

Чтоб совиными когтями

Растерзать вас, если сами

Слух решитесь вы склонить.

Прочь всю зависть гнусной злобы!

Все сберем мы, что могло бы

Лишь под небом усладить!

На земле и над водою

Самой милою игрою

Станем гостя веселить!

Мы эти штуки знаем сами,

Когда и горлом, и струнами

Хитросплетенья заведут!

Мне эти трели лишь баклуши:

Оне царапают лишь уши,

А все до сердца не дойдут.

Не поминай ты сердца тоже!

Ведь кошелек из дряблой кожи

Тебе приличней, старый плут!

Как странно, все мне эти лики милы!

В чудовищном черты заметны силы;

В душе моей надежды луч возник;

На что наводит этот строгий лик!

Такие вот Эдипа[207] вопрошали;

Улисса[208] вот от этаких вязали;

Вот эти клад большой могли собрать;

Его умели эти охранять.

Дохнули мощью на меня все лики,

Велики здесь, и в памяти велики!

Ты б прежде проклял их во тьму,

Теперь они тебе понятны;

Кто ищет милую, тому

Чудовища — и те приятны.

Скажите, лики женские, сейчас:

Елены кто не видел ли из вас?

Ее года ведь нами не дожиты,

Последние Алкидом[209] перебиты.

Скорей Хирона[210] расспроси ты;

Он скачет тут. Его б тебе поймать,

Тогда бы мог ты все узнать.

Есть тебе еще дорога!

Как Улисс к нам прибыл в гости,

Без надменности и злости,

Он рассказывал нам много;

Все тебе откроем сами,

Только ты иди за нами

К морю на берег свободный.

Бойся, рыцарь благородный,

И как Улисс пенькою связан был,

Советом нашим будь ты связан!

Ты поищи, — Хирон тебе указан,

Он скажет все, о чем я говорил.

Что стало крякать, крыльями плескать,

И мчится так, что даже не видать

Да друг за дружкой? Их догнать

Охотник увидал бы виды!

Как буря быстры и почти незримы,

Стрелам Алкида только достижимы —

Проносятся над нами стимфалиды[211]

И шлют нам кряканьем привет.

Совиный нос, гусиный след;

Они хотели б здесь остаться

И старой нам родней считаться.

Тут что-то с ними вновь шипит.

Не бойся пасти ты злодейской:

То головы змеи Лернейской[212];

Ведь срублены, а чванство в них сидит…

Но что с тобой? Ты сам-то ли в порядке?

Какие странные ухватки!

Куда спешишь ты?.. Уходи!

На хор, что вижу назади,

Ты озираешься. Так что ж,

Ступай, приятных много лиц найдешь:

То девы ламии[213] всем хором,

С улыбками, с нахальным взором;

Таких сатиры любят больно,

У них ноге козлиной вольно.

Надеюсь, вас, вернувшись, здесь найду я.

Да. Ты ступай теперь в толпу живую;

Еще в Египте мы привыкли жить

Так, чтобы лет на тысячи царить.

Не трогать нас, когда мы ляжем,

Так мы луны и солнца ход покажем.[214]

Мы сидим у пирамиды,

Судим свет своим судом,

Наводненья, войн обиды, —

Мы и глазом не моргнем.

Ты шепни, камыш прибрежный,

Ты вздохни, тростник мой нежный,

Лепечите, листья ивы,

С веткой тополя спесивой,

Чтоб дремал я упоен!

Нечто грозное учуя,

Просыпаюсь, трепещу я,

Тихих струй тревожа сон.

Слышу ль я, иль мне сдается,

Что в ветвях тут раздается

И под сенью тростниковой

Человеческое слово;

Струйки — словно спор болтливый,

Воздух — словно вздох шутливый.

Ты лучше на отдых

Склонись головою,

Раскинься в прохладе,

Предайся покою.

Усни, отдохни ты,

Ведь ты утомлен;

Плесканьем, журчаньем

Нашепчем мы сон!

Ведь я не сплю! Пусть без смятенья

Встают прелестные виденья,

Куда ни кинет их мой глаз!

Как чудны все мои мечтанья!

То сны или воспоминанья?

Ведь был же ты так счастлив раз!

Тихонько двигаются воды,

Кустов слегка качая входы,

И не шумят, а чуть журчат;

Со всех сторон ручьи живые,

Сливаясь в зеркала сплошные,

Купаться в глубину манят.

Я вижу, молодые жены,

Зеркальной влагою отражены,

Возникли ясно предо мной!

Они купаются красиво,

Плывут, храбрясь, бредут пугливо.

Кричат и плещутся водой.

Мне здесь бы должно оставаться

И ими только любоваться;

Но снова вдаль меня манит.

Мой взор с усильем ищет новым:

За этим лиственным покровом

Высокий лик царицы скрыт.

Странно! Лебеди красиво

Выплывают из залива

В величавой чистоте.

Тихо движется их стая,

Клюв и голову склоняя

В горделивой красоте…

Но один из всех смелее,

Выгибая грудь и шею,

Быстро всех опередил;

Он, распучившись[216] крылами,

Бороздя струи струями,

К месту тайному подплыл…

Другие плавают, гуляют,

Их перья чистые сверкают,

Но в бой вступивши на волне,

Они и дев всех распугали,

Чтоб не о службе помышляли,

А о спасенье лишь оне.

Сестры, лягте-ка ушком

На зеленый брег реки-то;

Словно слышу за холмом

Топот конского копыта.

Если б знать, кто мог принесть

В эту ночь так скоро весть.

Так земля кругом и стонет,

Словно всадник быстро гонит.

Туда мой взор!

Иль с этих пор

Сбывается, что снилось?

О! Чудо совершилось!

Несется всадник рысью, — в нем

Отвага сдержана умом…

Конь белоснежный мчится смело,

Я не ошибся: это он,

Филиры[217] славный сын, Хирон! —

Стой, стой! Хирон! К тебе есть дело…

Ну, что там? Что?

Остановись, постой!

Я не стою.

Возьми меня с собой!

Садись ко мне! Все расспросить могу я.

Куда ты в путь? Тут берег под тобой,

Хоть за реку тебя перенесу я.

Мне все равно. Спасибо, дорогой!..

Великий муж, достойный педагог,

Что воспитать героев стольких мог,

Круг аргонавтов[218], славою одетых,

И всех других поэтами воспетых.

Оставим это в стороне!

Быть Ментором[219] в наклад самой Палладе[220];

Они потом все чередить вполне

Как невоспитанные ради.

Врача, который свойства трав

И всех кореньев их познав,

Способен боль и язвы исцелять,

Душой и телом рад я здесь обнять!

Где близко ранен был боец,

Я помогал при знанье слабом;

Но это знанье под конец

Попам я передал и бабам.

Ты, как вполне великий муж,

Хвалы не терпишь, и к тому ж

Хотел бы ты душе незлобной

Внушить, что есть тебе подобный.

Ты, кажется мне, ловок — не робеешь,

Народу ты и князю льстить умеешь.

Признайся, в жизни-то своей

Ты величайших видывал мужей.

Сопровождал ты многих благородных

Полубогов в их подвигах свободных!

Но близкий сам ко всем геройским ликам,

Кого считал ты изо всех великим?

Из круга аргонавтов каждый

Геройской был исполнен жаждой,

И силой, что его одушевляла,

Он нужен был, где прочих не хватало.

Так Диоскуров верх брала чета,

Где молодость нужна я красота;

С решимостью почин отважных дел

Был Бореад прекраснейший удел;

В совете мудр, глубок, могуч, смышлен

И женщинам приятен был Ясон;

Затем Орфей и нежный, и смиренный

Превыше всех был лирой вдохновенной;

Линцей[221] был зорок, — день и ночь искал

Путь кораблю он средь подводных скал.

Союзников напасти не печалят:

Один ведет, а все другие хвалят.

О Геркулесе ты ни слова?

О! Не смущай меня ты снова!..

Арея, Феба не видал

Я, как и Гермеса, ни разу:

Вдруг тот глазам моим предстал,

Кто был божествен по рассказу!

И был рожденный в царской доле,

Прекрасным юношею он,

У брата старшего в неволе

И у прелестных самых жен.

Второго не родить уж Гее.

И Гебе не назвать своим,

Напрасно лирам петь звончее,

Напрасно камень мы томим!

Ваятель трудится напрасно,

Такого не проявит он.

Кто муж прекраснейший, мне ясно,

Кто ж всех прекраснее из жен?

Что! В женской красоте нет силы,

Холодный часто лик она;

Те существа мне только милы,

В которых жизнь веселия полна,

Краса, сама себе отрада;

Служить прелестному — награда,

Хоть мне, как я Елену нес.

Ты нес ее?

Да, на спине же.

И так сходить с ума пришлось!

И вдруг сижу теперь. И где же?!

За волоса мои она,

Как ты, держалась.

Как полна

Восторгом грудь! Скажи мне все!

Лечу желаньем ей навстречу!

Куда, откуда, нес ее?

На твой вопрос легко отвечу.

Отбили Диоскуры вдруг

Сестричку у разбойников из рук;

В обиде неудачи, те сошлись,

И яростно вослед им погнались.

Бегут борцы с сестрой, — и вот

У Элевзинских им болот

Пришлось вдвоем брести, я вплавь пустился.

Она спрыгнула, потрепала

По мокрой гриве, обласкала,

Благодаря еще притом;

Так молода, мила со стариком!

Семи лишь лет!..

Ты веришь филологам.

Тебе да и себе дано им лгать во многом.

У женских мифов дар особый есть,

Быть, как поэт их вздумает привесть;

Ни зрелости, ни старости им нет,

Все привлекательный расцвет:

Ребенком похищают, к старой льнут;

Поэты, словом, лет не признают.

Витать и ей в безвременных лишь сферах!

Ахилл же мог найти ее на Ферах,

Сам вне времен. Вот счастие-то впрямь!

Любви добиться вопреки судьбам.

Я б что ль не смог, умея так любить,

Высокий лик заставить снова жить,

То существо, что средь богов родилось,

Величьем, негой, прелестью гордилось?

Ее видал ты; нынче видел я

Прекрасную в расцвете бытия!

Теперь мой ум, мой дух окован ею;

И мне не жить, коль ей не овладею!

Как человек, ты, странник, лишь влюблен,

Но средь теней ты просто поврежден.

Тебе на счастье, без сомненья,

Я каждый год, лишь на мгновенье

Спешу туда, где Манто обитает[222].

Дочь Эскулапа умоляет

Отца, чтоб тот во славу знанья

Дал, наконец, умам врачей сознанье.

Я от убийств их свел на покаянье;

Среди сивилл она мне всех милее,

В приемах мягче всех, и всех добрее;

Побудь у ней, она тебе, быть может,

Кореньями какими и поможет.

Что мне лечить? То чувства не больные!

Ведь я бы подлым стал как остальные!

Целебного ключа не пропусти же

Мы прибыли на место; так сойди же!

Куда же ночью, — даже страх берет,

Меня примчал ты по хрящам, да вброд?

Здесь Рим с Элладой бились, полны гнева,[223] —

Пеней направо и Олимп налево —

Громадной пасть державе рок судил.

Царь убежал, а гражданин сразил.

Взгляни сюда, увидишь, близко к нам

Стоит при лунном свете вечный храм.

Стучат копыты,

Дрожат священные плиты;

Спешат полубоги в тени.

Так, так!

Лишь глаза разомкни!

Здорово! Я вижу ты вовремя сам.

И у тебя все прежний храм!

Ты скачешь как обыкновенно?

Ведь ты же все живешь смиренно,

Пока я по свету кружу?

Кружится только время, — я сижу.

А этот?

Страшной ночью он

К тебе как вихрем занесен.

Елену — ум его блуждает, —

Елену он добыть желает,

Да как и где искать — не знает;

Хоть Эскулап его бы исцелил.

Кто хочет невозможного, — мне мил.

Войди ко мне, отвагой окрыленный!

Вон темный вход в обитель Персефоны.

Где под Олимпом тайный грот,

Она свиданий, ей запретных, ждет.

Здесь у меня учился сам Орфей;

Воспользуйся ты лучше! Ну! Смелей!

Бросьтесь вглубь пенейских вод!

Станем плавать и плескаться,

Песни петь, чтоб утешаться

Мог несчастный здесь народ.

Без воды спасенья нет!

Стоит нам добраться вскоре

До Эгейского лишь моря,

Чтоб избавиться от бед.

Пенясь, волны вспять несутся,

По руслу уж вниз не льются.

Грунт дрожит, вода за ним,

Берег треснул, валит дым,

Убежимте все туда!

Это чудо всем беда.

Прочь, веселые подруги,

К морю пышному на юге,

Где волна, дрожа, мелькает,

Плещет в берег, прибывает,

Где луна встает, двойною

Нас кропит святой росою!

Там живое наслажденье,

Здесь беда — землетрясенье!

Уходи, кто поумней!

Место тут, нельзя страшней.

С силой раз еще собраться,

Да плечами приподняться!

Только б доверху добраться,

Где ничто не устоит!

Что за гнусный этот трепет,

Словно грозный чей-то лепет!

Что за дрожь и сотрясенье,

Что за качка, за волненье!

Как досадно, как претит!

Только нас никто не стронет,

Хоть и целый ад застонет.

Вот и свод поднялся с ямой.

Странно. Это тот же самый

Старец с головой седою,

Что растроганный мольбою,

Остров некогда Делос

Из пучин морских вознес.

Все посильно исполину,

Руки вверх, согнувши спину,

Он как Атлас подлегает,

Землю, дерн приподнимает,

Мечет хрящ, песок и глину

На прибрежную равнину;

Разорвал уж на две части

Тут долину он отчасти.

Напряженный весь и с вида

Исполин-кариатида.

С грудой камней он поднялся,

Но в земле по грудь остался.

Дальше видно не полез-то,

Сфинксы заняли там место.

Один исполнил я все дело,

В том каждая сознается душа:

Когда бы я не сотрясал так смело,

Была ли бы земля так хороша?

Ну, как могли бы ваши горы

Небес касаться голубых

И восхищать немые взоры,

Когда б не выдвинул я их?

Из ночи хаоса воспрянув,

Тогда я силы напрягал,

И тут в сообществе титанов

Олимп и Оссу я как мяч швырял.

И юностью пылая своевольной,

Мы увлеклись движеньем кутерьмы,

Пока Парнас, как шапкой двуугольной,

Двумя горами не прикрыли мы…

Там с хором муз, владеющих сердцами,

Приют находит Аполлон,

И самому Юпитеру с громами

Я высоко приподнял трон.

Вот снова силы напрягая,

Из бездны поднимаюсь вновь,

И к новой жизни призываю

Веселых, будущих жильцов.

Вековечным можно б счесть

Все, что здесь из недр явилось,

Если б из земли, как есть,

Не при нас оно ломилось.

Расходится все вдаль лесная мгла,

Еще скалу идет теснить скала,

Но Сфинксу нет до этого и дела:

Сидим на месте мы священном смело.[225]

Золотые нити блещут

И в расселинах трепещут;

Клада вы не прозевайте —

Муравьи, живей, копайте!

Как те тревожные

Все выдвигали,

Вы б, мелконожные,

Следом бежали!

Скрытой дорожкою

В щель углубляться!

Тут каждой крошкою

Стоит заняться;

Не ошибайтеся

В мелком кусочке,

В каждом являйтеся

Вы уголочке.

Чтоб, где расколото,

Все было взято;

Мчите к нам золото;

Что нам гора-то!

Стаскайте золото бугром!

Его под когти мы возьмем;

Засовов этих нет прочней,

Под ними каждый клад целей.

Тут на месте мы покуда,

Как случилось, не поймем;

Ты не спрашивай откуда,

Благо все мы здесь лицом.

Жизнь повсюду приютилась,

Что ни место, то приют;

Чуть расщелина явилась,

Глядь, и карлик тут как тут.

Карлик с карлицей — так мило,

Пары знают роль свою;

Я не знаю, так ли было

Это все уже в раю.

Здесь на труд роптать не буду,

Станем жить судьбу хваля;

Что восток, что запад — всюду

Век рождает мать земля.

Ежели в ночь она

Малых родить могла,

Так и мельчайших знать

Сыщет — другим под стать.

Шибче бегите!

Место займите!

Дело нам мило!

В скорости сила!

Мир хоть наружный,

Кузницы нужны.

Куйте, ребята,

Войску вы латы.

Эй, муравьи, вы!

Вы суетливы,

Мчите руды вы!

Вон и дактили.

Вы б натащили

Нашему люду

Дров отовсюду!

Сами нажгли бы

Вы, как смогли бы,

Угольев груду!

С луком, стрелами

Выйдите сами;

К пруду ступайте,

Цапель стреляйте,

Всех, что там кружатся,

В гнездах так пружатся[228],

Всех их зараз!

Всех перебьем мы,

И уберем мы

Шлемы сейчас!

Мы вот готовы,

В железе рыться,

А те оковы куют.

Не время

Свергать нам бремя:

К чему ж кичиться!

Крик, предсмертные усилья!

Бьются судорожно крылья!

Что за стоны, что за гам

В высоту доходит к нам!

Все они уж перебиты,

Волны кровью их залиты;

Эти гнусные творенья

Сняли с цапель украшенья.

Их на шлемы, как хотели,

Брюханы наткнуть успели!

Вы соратники, что в сборе

Мчитесь цепью через море,

Вас зовем, — вступитесь смело

Вы за родственное дело:

Нашу кровь не пощадим!

И навек враги мы им!

На севере пугну я ведьм бывало,

А здесь у духов прыть моя пропала.

Ведь Блоксберг наш отличнейший приют;

Куда ни стань — знакомый тут как тут.

Все Ильза[231] та ж на камне, на своем;

И Гейнриха на высоте найдем;

Хоть храпунам сопеть на Эленд след,

Да тысячи все так ведется лет.

А как узнать, где тут ступить ногой,

Не дуется ль земля-то под тобой?

Долиной весело иду,

А обернусь назад, — уже в виду

Встает гора, — не стоит звать горою,

А сфинксов-то моих она со мною

Уж разлучила. Тут еще мелькают

Огни кругом, внушая страх невольно…

Еще несется, пляской теша взор,

Плутовок ласково манящий хор.

Потише к ним: не диво соблазниться.

Где б ни было, все хочется разжиться.

Улыбки, чары —

И прочь обратно!

Затем постойте,

Болтайте, пойте!

Ах, как приятно,

Что грешник старый

Спешит за нами!

За грех свой тяжкий,

С большой натяжкой,

Ногой костлявой

Стучит лукавый.

Он хром, смешон,

Куда мы с вами,

Туда и он.

Проклятье! Мало ль нас трепали,

С Адама мало ль надували?

Стал стар, а стал ли ты умен?

Иль мало был ты проведен?

Такой народ, и все одной цены;

Затянуты, в лице набелены,

Здорового в них не найдешь нисколько,

Где ни схвати, все дрябло да и только.

Ведь знаешь, видишь, что плохие шутки,

А пляшешь все по их шельмовской дудке!

Стой! Он задумался, он стал.

Беги к нему, чтоб он не убежал.

Куда ни шло; к чему сначала

Себя раздумием томить,

И если б ведьм совсем не стало,

Кой черт хотел бы чертом быть!

Подойдемте же к герою!

В сердце страстном, без сомненья

Он пленится хоть одною.

Эти сумерки обидны,

Но при них вы миловидны,

Привлекательны собою.

И меня вы пропустите,

В свой кружок меня примите!

Вот эта нам не по нутру;

Всегда испортит нам игру.

С ногой ослиною Эмпуза

Желает твоего союза!

С одной ты конскою ногой,

Прими же мой привет родной.

Я думал — здесь мне все чужие,

А к сожаленью все родные;

Тут старые читаешь святцы —

От Гарца до Эллады братцы!

Способна быстро я решиться,

Во что угодно превратиться.

Но в честь тебе я предпочла

Головку тут надеть осла.

Здесь люди, надобно признаться,

Родством умеют сосчитаться;

Но не могу, хоть что случится,

С ослиной головой мириться.

Оставь ты гадкую! Она

Гнать всюду прелесть создана;

Что нежно, что милей всего,

Она пришла — и нет его.

И этих кумушек прелестных

Я не могу считать за честных;

Хотя у них на щечках розы, —

А там, боюсь, метаморфозы.

Решись! Прими в игре участье;

Нас много, выбери на счастье,

И лучший жребий будет твой!

Песнь про любовь давно избита!

Ты самый жалкий волокита,

Гордишься попусту собой!..

Он к нам идет искать развязки;

Снимайте понемногу маски

И вид откройте ваш прямой!

Вот выбрал, чудо ведь какая…

Увы! Что за метла сухая!

А эта? Поглядеть, так срам!

Не стоишь лучшей, знаешь сам!

Поменьше видно взять придется…

Она как ящерица вьется,

Коса как змей — вот какова!

Вот к этой длинной подступаю…

Но палку тирса я хватаю,

Сосновой шишкой голова.

Ну, что за притча? Может статься

За эту толстую мне браться?

Остался выбор невелик!

Вид самый вздутый, самый сочный,

Подобных ценит люд восточный…

Увы! — Уж лопнул дождевик!

Рассейтесь, вейтесь и летайте:

В полете черном вкруг мелькайте

Над сыном ведьмы, здесь чужим!

В кругах неверных и зыбучих,

Мы на крылах мышей летучих,

Злу хоть страхом отомстим.

Умней ли стал я? Что-то не похоже.

Нелепо здесь, нелеп и север тоже,

Упырь и здесь, и там урод,

Поэты пошлы и народ!

И здесь, как всюду, в маскарад

Запрятать чувственность хотят.

Искал пристать я к маскам плотно,

И ужасы встречать мне приходилось;

Я б надувал себя охотно

Когда б оно побольше длилось.

Где я? Каким идти путем?

Была тропинка, — стал разгром.

Сюда я шел, все гладко было,

Теперь каменьев навалило;

Пошел я вверх да вниз шагать.

Где б сфинксов мне своих сыскать?

Представить было бы невмочь,

Чтоб столько гор явилось в ночь!

У ведьм знать праздник неплохой,

И Блоксберг принесли с собой.

Сюда! Гора моя хранит

Еще первоначальный вид.

Крутые уважай дороги —

То Пинда древние отроги,

Утес мой также все стоял,

Как через нас Помпей бежал.[235]

А призраки исчезнут вновь

При первом пенье петухов.

Подобных сказок много было тут.

Появятся и пропадут.

Хвала! Почтенное чело!

Как месяц ни гори светло,

Твоих дубов густую ночь

Его лучам не превозмочь.

Но вижу, около кустов

Какой-то свет затлился[236] вновь.

Ведь нужно ж случаю навесть[237]:

Никак Гомункул то и есть! —

Откуда ты теперь, малютка?

Я все ношусь, и всё мне жутко,

Все хочется возникнуть мне вполне,

Свое стекло разбить я порываюсь,

Но в то, что виделося мне,

Вступить никак я не решаюсь.

И только, уж тебе признаюсь,

Двух мудрецов был встретить рад.

«Природа да природа», — все твердят.

Расстаться с ними не могу я,

Они уж верно знают жизнь земную.

От них узнаю без сомненья,

Какого мне держаться направленья.

Сам избирай ты что-нибудь.

Где приведенья заведутся,

Сейчас философы найдутся;

И чтоб искусство не пропало их,

Плодят они нам дюжину других.

Не поблуждав, о правде не мечтай;

Возникнуть хочешь, сам уж возникай!

Нельзя чужим пренебрегать советом.

Ступай! Увидим, много ль толку в этом.

Твой ум упорный уступить не может,

Какой же новый довод тут поможет?

Всем ветрам рада уступить волна;

Но от скалы назад бежит она.

Вот та скала огня произведенье.

Во влаге лишь — живого зарожденье.

Позвольте с вами и мне пойти!

Я жажду сам произойти.

Сумел ли б в ночь одну, Фалес, ты сам

Создать из илу эту гору нам?

Нигде природы вечное теченье

Не знало дней, ночей, часов стесненья;

Она творит обычным чередом,

Насилия чуждаясь и в большом.

Оно здесь было. Силою могучей

Огонь Плутона и Эол кипучий,

Прорвав земли остывшие равнины,

Извергли эту гору из пучины.

Из этого что ж можно заключить?

Она вот тут, — ей, значит, нужно быть.

Мы только тратим время в этом споре

И водим лишь доверчивых на своре.

Чтоб жить в расселинах — на склоны

Сейчас полезли мирмидоны.

Пигмеи, муравьи, дактили

Уж гору всю заполонили.

Ведь ты не гнался за большим,

А жил отшельником прямым;

Коль рад принять ты власть земную,

Тебя царем тут короную.

Фалес, что скажет?

Нет, нельзя решиться.

От малых только малых дел добиться.

Велик и малый при большом.

Ты видишь журавлей там тучу,

Весь мелкий люд уж сбился в кучу.

Вот то же было б и царю;

Они носами и когтями

Накинутся на карлов сами;

Беда подходит, я смотрю;

Злодейство цапель перебило,

Когда приют их обступило;

Но стрел убийственных метанье

За кровь приносит воздаянье.

И вот родня несется вновь,

Пролить пигмеев злую кровь.

К чему копье, и шлем, и щит,

И перьев цапель украшенье?

Дактили ищут уж спасенья!

Их войско дрогнуло — бежит.

Я целый век подземных восхваляю,

Теперь мольбу я кверху обращаю…

Ты, в вышине век неизменная,

Трехлично — трехименная,

Молю тебя, так тяжела утрата, —

Луна, Диана и Геката!

Ты грудь целящая, умом горящая,

Все тихо зрящая и власть таящая,

Раскрой своих теней ужасный зев,

И прояви без чар могучий гнев!

Иль внят мой стон?

Ужель мой вздох

На небе мог

Природы изменить закон?

Растет, и, блеском окружен,

Богини к нам нисходит трон.

Мой взор от страха цепенеет,

Огонь чем ближе, все краснеет…

Не приближайся нам на горе,

Погубишь нас и землю ты, и море!

Знать удалось же фессалийским девам

Совлечь магическим напевом

Тебя с путей твоих эфирных,

И бедствий испросить всемирных?

Вот ясный щит уж омрачился!

Вот молнией он, треснув, разразился!

Вот зашипело! Закипело!

И гром, и буря зашумела!

Здесь я у ног твоих смирился —

Прости! Ведь сам я напросился.

Чего ему тут видеть ни пришлось!

Уж не пойму, как это так сбылось;

Я ничего не чувствовал такого.

Ведь это просто бред больного,

И тихо движется луна;

На месте все своем она.

Вон у пигмеев-то гора

Была кругла, теперь остра.

Тут сотрясенье ощутилось;

Скала к нам с месяца свалилась,

Она их всех и не спросила,

Друг или недруг, — раздавила!

Хвалю искусство я без лести,

Что творчески, в ночи одной,

И снизу, да и сверху вместе

Постройку вывело горой.

Не бойсь! То призрак лишь пустой.

На эту дрянь рукой махнем!

Будь рад, что не был ты царем.

К морскому празднику скорее!

Там чтут гостей, что почуднее.

Вот тут — по плитам каменным таскайся,

Да по корням дубовым спотыкайся!

На Гарце отдает смолой,

А это уж любимый запах мой;

Равно как серный… Здесь же эти греки

Подобного не нюхали вовеки.

Желал бы я разведать несомненно,

Чем топят ад они обыкновенно.

Как ты ни будь в стране своей умен,

Не будешь ты к чужой приспособлен.

Ты б не искал предметов отдаленных,

А здесь хвалил красу дубов священных!

Покинутый всегда на мыслях край:

К чему привыкли, кажется нам рай.

Но расскажи: в пещере мрачной там

Какое жмется тройственное тело?

То форкиады[240]. Подойди-ка сам

И их спроси, коль сердце не сробело.

Что ж? Я смотрю, но понимаю плохо;

Как я ни горд, но сознаюсь вполне,

Подобного не попадалось мне.

Оне ведь злей чертополоха!..

Грехи, как ни были б ужасны,

Покажутся вполне прекрасны

Пред этим пугалом тройным!

Таким мы воспретили б строго

Стоять у адского порога,

А этих здесь, в стране красот

Антиком всякий назовет…

Зашевелились, — видно, услыхали;

Нетопыри-вампиры засвистали.

Глаз дайте сестры мне — узнать,

Кто смеет к храму подступать.

Почтенные! Дозвольте мне в смиренье

Троякое принять благословенье.

Я прихожу не пришлецом печальным,

А, кажется мне, родственником дальним.

Уж у богов я стародавних был,

И Опс, и Рею я уже почтил;

Увидеть парок, сестр вам от Хаоса,

Вчера мне иль позавчера пришлося;

Но вам подобных я нигде не знаю,

Затем молчу, в восторге утопаю.

Он, кажется, разумен, этот дух.

Как вас поэты не воспели вслух?

Как то сбылось средь дел обыкновенных?

Я в статуях вас не встречал почтенных.

Резцу б над вами потрудиться надо. —

Что Гера нам, Венера и Паллада!

Сокрытые в безмолвии ночном,

Об этом мы не думали втроем!

Где ж было вам: покинули вы свет,

Ни вам к нему, ни к вам и ходу нет.

Вы б лучше в те места переселились,

Где с роскошью искусства воцарились;

Где каждый день, ускоря шаг двойной.

Из мрамора спешит предстать горой.

Где…

Замолчи, не накликай печали!

Что пользы, если б мы что лучше знали?

Родясь в ночи, почти себя самих

Не знаем мы, — безвестны для других.

Тут бедствие еще не так сурово;

Перенести себя лишь на другого.

Вам трем дан зуб один, один и глаз.

Мифологическим путем сейчас,

В две сущности все три вы вставьте,

А третий образ мне вы предоставьте —

На время.

Как вы судите о том?

Что ж! — Только глаз и зуб себе возьмем.

Вы самое-то лучшее отняли,

И верен выйдет образ тут едва ли!

Один ты глаз зажмурь, послушай нас.

А зуб глазной ты выставь напоказ,

Так профилем ты можешь постараться

Одноутробным нашим показаться.

Премного чести, —

Пусть!

Пусть!

Не сплошал!

Любимым сыном Хаоса я стал!

Гордимся Хаосом, отцом мы знаменитым.

Ох! Забранят теперь меня Гермафродитом[241].

Вот новых три сестры украсились сугубо!

У нас теперь два глаза и два зуба.

От глаз я всех укроюсь в беге спешном,

Пугать чертей в аду кромешном.

Если слушаясь злодеек,

Фессалийских чародеек,

Древле ты с высот сходила,

Ныне б ты, небес светило,

На дрожанье волн почило,

Озаряя негой тайной

Этот сбор необычайный,

Что кругом из волн встает!

Умоляем униженно:

Будь, луна, к нам благосклонна!

Пойте громче на просторе,

Чтоб во все звучало море,

Весь морской скликайте люд!

Злобной бури мы боялись,

Вглубь затишья погружались,

Ныне песни нас зовут.

Как мы рады, в самом деле,

Золотых цепей надели,

И корон в цветных каменьях,

И запястий в украшеньях!

Все они от вас пришли!

Взяты бездной эти дива,

Их вы, демоны залива,

Вашим пеньем привлекли.

Знаем, рыбам жить привольно,

Их уносит своевольно

Тела гладкого изгиб;

Но вот вас-то мы скликаем,

Нынче мы узнать желаем,

Что значительней вы рыб.

Мы еще не выплывали,

Уж об этом помышляли.

Сестры, братья помогли б!

Не в далекий путь сберемся,

Но докажем, как вернемся,

Что значительней мы рыб.

Мгновенно убрались!

В Самофракию понеслись;

Им ветры в пути помогают.

Какие в них будят стремленья

Высоких кабиров[243] владенья?

То боги, живущие странно;

Себя хоть они создают непрестанно,

Но кто они, сами не знают.

Стой недвижна и ясна,

Милосердая луна,

Пусть в ночи все море тонет,

День придет и нас прогонит!

Пойдем искать Нерея[244] старика;

Хотя его пещера тут близка,

Но не поладишь с ним никак,

Такой упрямый он кисляк!

Весь род людской никак по нем

Не может поступить ни в чем.

Но знает будущее он;

За это всеми он почтен.

И все пред ним благоговеют.

Ему не раз и помогать пришлось.

Так постучимся мы! Авось,

Стекло и пламя уцелеют.

Не речь ли то людская пронеслась?

На сердце злоба разом поднялась!

Достичь богов все хочется тщеславным,

А суждено себе остаться равным.

Чем в божеском покое пребывать,

Хотел всегда я лучшим помогать;

А поглядишь потом на дело это,

Так все равно, что не давал совета.

Всем, старец моря, в силах ты помочь.

Ты мудр, и нас не прогоняй ты прочь!

Вот это пламя в образе людском

Твоим речам последует во всем.

Что речь! От ней кто людям видел толку?

Речь мудреца в упрямом ухе мрет.

Хоть плачутся на дело без умолку,

А всяк, глядишь, по-прежнему живет.

Я, как отец, Париса увещал,

Пока чужой жены он не смущал.

Ему, как шел он к грекам с корабля,

Я предсказал, что в духе видел я:

На воздухе горой багровый дым,

И балок пыл, и бой, и смерть под ним.

День судный Трои уловлен в стихах,

Столетиям на память и на страх.

Но речи старца счел игрушкой он;

Он страсти внял — и рухнул Илион.

Гигантский труп, покинут, наг и сир;

Орлам, слетевшим с Пинда, сладкий пир.

Я ль и Улиссу то ж не предсказал

Сетей Цирцеи и Циклопа скал?

И мешканье его, и произвол

Товарищей, — ну что ж он приобрел?

Пока волной качаем, поздно он

На мирный берег не был занесен.[245]

Поступки эти мудрому претят;

Но добрый снова попытаться рад,

Признательности фунт ему, как чудо,

Неблагодарности важнее пуда.

Не с пустяком решились мы придти:

Желает мальчик вот произойти.

Не отравляй отрадных мне часов!

Сегодня ждать я не того готов:

Всех дочерей я ожидаю вскоре,

Я звал дорид, прелестных граций моря.

Ни на Олимпе, ни у вас, людей,

Нет образов в движениях милей;

Гордясь, несут их средь морского лона

То чудовища, то кони Посейдона;

С стихией нежно так слились оне,

Что держит их и пена на волне.

На раковине яркой всех милее

Венерой здесь предстанет Галатея.

Она, когда Киприда удалилась,

Сама богиней Пафоса явилась,

И у нее, чтоб власть ее возвесть,

Престольный город с колесницей есть.

Прочь! Неприлично в час отцу любезный

Смущаться в сердце бранью бесполезной.

Ступайте вы к Протею, чтоб спросить,

Как превращаться и происходить.

Тут не нашли мы толку никакого;

Сыщи Протея[246], он исчезнет снова,

А хоть предстанет, будет говорить,

Что всякого способно с толку сбить.

Но ведь тебе совет необходим;

Попробуем, пойдем путем своим!

Что это перед нами

Несется над волнами?

Как, весело играя,

Ветрил белеет стая,

Так ясно на просторе

Сияют жены моря.

Сойти со скал придется,

Их пенье раздается.

Что мы несем руками,

Похвалите вы сами.

В щит ясный, черепаший,

Глядится сонм их страшный.

Богов мы вам приносим;

Высоких песен просим!

Малые лики,

Силой велики,

Кормчих спасители главные!

Боги древнейшие, славные.

Мы плавали к кабирам,

Чтоб праздновать нам с миром;

Где им почет устроен.

Там и Нептун спокоен.

Всех вы нас превзошли;

Шли ко дну корабли,

Только мощью своей

Вы спасали людей.

Трех удалось нам принести,

Четвертый не хотел идти;

Себя он главным называет,

Один за всех он рассуждает.

Бог про другого бога

И на смех скажет много.

Всех милосердых чтите,

Коль целы быть хотите.

Ведь семь их оказалось.

А что ж с тремя-то сталось?

Ответить мы не в силе,

Олимп бы вы спросили;

Осьмого б там сыскали,

Какого и не ждали!

Все милостивы с нами,

Да не готовы сами.

Эти несравненные

Все вперед стремятся,

Им голодным снятся

Тайны сокровенные.

Всем богам по старине

Служим мы одне,

Хоть солнцу, хоть луне;

И выгодно вполне.

За этот праздник превознесть

Должны нас лиры!

Герои даже старины

Всю славу уступить должны,

А хоть кого и превознесть,

У них руно златое есть,

У вас — кабиры!

У них руно златое есть,

У нас? У вас? Карибы!

По мне, уроды пришлецы,

Горшки напоминают;

На них наткнулись мудрецы

И головы ломают.

Да в этом-то их цель одна!

Монета ржавчиной ценна.

Чудак старик, я полон восхищенья:

Что чем странней, тем более почтенья.

Где ты, Протей?

Вот здесь! — И здесь!

Ты в шутках век проводишь весь,

Но другу-то скажи по правде слово,

Ты с места говоришь другого.

Прощай!

Он здесь вблизи. Свети сильней!

Ведь любопытный раб Протей;

В каком бы виде ни был он,

Огнем он всюду привлечен.

Начну светить жестоко, но умело,

Лишь исподволь, чтоб склянка уцелела.

Что так прелестно светит там?

Желаешь видеть, так приблизься сам.

Не тяготись уже трудом немногим,

И человеком ты предстань двуногим.

Мы слышать просьбу от того желаем,

Кто хочет видеть то, что мы скрываем.

Лукавством мудрым ты еще богат.

Ты образы менять все также рад.

Светящий карлик! В мире не найти!

Спросить он хочет, как произойти.

Вопросов мне он объяснил причину,

На свет родился он лишь вполовину.

Духовных сил дано ему несметно,

Но дельности наглядной незаметно.

До сей поры стеклом лишь весок[247] он,

И ждет теперь, что будет воплощен.

Тебя девичьим сыном счесть:

Ты до поры уж тут как есть.

Еще вопрос является немалый:

Ведь он гермафродит, пожалуй.

Тут ждать удачи можно смело;

Чем он ни стань, все выйдет в дело.

Здесь думой нечего смущаться:

В широком море должен ты зачаться.

Там с малого придется начинать,

Глотать мельчайших, чувствуя блаженство;

И понемногу станешь подрастать,

Чтоб высшего достигнуть совершенства.

Как нежно дышит воздух тут,

Как будто травы испаренья шлют!

Ты не ошибся, мальчик милый!

А дальше будешь счастья полн.

На этом мысе с новой силой

К тебе польется запах волн.

Они несутся средь зыбей,

Там впереди их сонм видней.

Пойдем туда!

И я готов.

Трояко важный шаг духов!

Трезубец Нептуна сковали мы сами,

И им-то он бойкими правит волнами:

Как шлет громовержец округлые тучи,

Ему и Нептун отвечает кипучий.

И как ни сверкает там сверху порой,

И снизу забрызжет волна за волной;

А что между ними борьбою томится,

Побьется с пучиной, и ей поглотится.

Сегодня свой скипетр он передал нам,

Вот нам и легко по спокойным волнам.

Гелиосу посвященным,

Днем веселым освященным,

Вам приветствия полны

Мы в священный час луны!

Богиня прелестная свода ночного,

Как чествуют брата, ты слушать готова,

К Родосу блаженному слух твой склонен;

Там вечным пеаном[249] почтен Аполлон.

Он день зачинает; но день лишь погас,

Взирает он огненным взором на нас.

И город, и горы, и берег, и волны

Отрадным для бога сиянием полны.

Туман хоть и встанет, но бог так лучист,

Дохнет и проглянет, и остров весь чист!

Там сотнями лики сходны с властелином,

То юношей там он, то вдруг исполином.

Мы первые стали богов благодать

В красе человеческих тел выставлять.

Пусть величаются хвастливо!

Взирает солнце горделиво

На все, что мертвым создалось.

Расплавясь медь по формам льется,

А отольют, — уж им сдается,

Что все их дело удалось.

Где к этой гордости основа?

Кумиров высилось чело,

Землетрясенье их снесло,

Уж переплавили их снова!

Земной порядок, как ни глянь,

Одно мучение и дрянь.

В волне ход жизни безупречной!

Тебя помчит по влаге вечной

Протей-дельфин.

Сейчас помчу!

Удачу там найдешь прямую,

Тебя лишь на спину возьму я

И с океаном обручу.

Проникнись рвением похвальным

Твореньем стать первоначальным

И сам будь деятелен тож![250]

Тут, подвигаясь в вечных нормах

И в тысячах побывши формах,

До человека ты дойдешь.

Вступи как дух во влагу моря!

Там вширь и вдаль ты можешь вскоре

Простор движению найти.

Не рвись на степени ты выше;

Иди ты к человеку тише;

Дошел, — остался без пути!

Ну, как сказать, — кажись, в свой век

Весьма хорош достойный человек.

Да, коль тебе подобных взять!

На время может их хватать;

Где бледные витают духи эти,

Тебя я вижу много уж столетий.

Что за тучки окружают

В чистом небе лунный лик?

Это голуби мелькают

Белоснежны крылья их.

Прилетела к нам с Пафоса

Этих милых птиц семья,

Все на праздник принеслося

К нам на радость бытия.

Путник скажет в час полночный —

Это лунное явленье;

Но мы, духи, знаем точно,

И совсем другого мненья.

Дочь мою сопровождают

Эти преданные птицы,

Их летать у колесницы

Уж издревле обучают.

Я и сам согласен в этом;

Мудрый благом признает,

Если в гнездышке нагретом

Жизнь святыню соблюдет.

В пещерах Кипра скрытных,

Куда Нептун не рвется,

Где Сейсмос не трясется,

Во мраках первобытных,

Издревле и поныне

Мы в мире и в святыне

Блюдем колесницу богини.

Теперь при ночном дуновенье,

По чудным узорам волненья,

От нового скрыв поколенья,

Вывозим прелестную дочь.

И вот мы теперь суетимся,

Ни льва, ни орла не боимся,

Не страшны луна нам и крест,

Что гордо сияют окрест.[252]

Пускай их дерутся как знают,

Друг друга пускай убивают,

И все города разрушают,

А мы все заветным путем

С прелестной царицей идем.

Так легко, неторопливо,

Колесницу окружив,

Соплетается красиво

Змеевидный ваш извив.

Приближайтесь, Нереиды,

Жены мощные красой,

Мчите нежные дориды

К Галатее лик родной.

Как гордынею сияя,

В ней божественность видна,

Но как женщина земная

Привлекательна она!

Дай, луна, лучей небесных

Эту юность озарять!

Мы хотим отцу прелестных

Всех супругов показать.

Этих мальчиков спасали

От прибоев мы морских,

В тростниках, на мхах качали,

И взлелеяли мы их.

И они уж в воздаянье

Расточают нам лобзанья.

Взор привета кинь на них!

Должно двойной удачею считаться!

Благотворить и тут же наслаждаться.

Если наш порыв сердечный

Мог, отец, ты похвалить,

Дай бессмертье им, чтоб вечно

С ними в молодости жить!

Вы взлелейте ваших милых,

Чтоб отрок мог и мужем стать!

Но награждать я тем не в силах,

Что может лишь Зевес послать.

Волна, что качкой вас лелеет

Ведь и любви уносит миг,

И если склонность оскудеет,

Ссадите на берег вы их.

Вас, милые мальчики, как не любить;

Но грустно, что нас разлучают:

Мы вечную верность хотели хранить,

Да боги того не желают!

Вы только лелейте нас жизнью такой,

Какой мы у вас проживали;

Мы лучшей и жизни не знаем другой,

И лучшего б мы не желали.

Вот ты, дорогая!

Отец, это ты!

Постойте, дельфины! Сбылися мечты!

Увы! Уж ее и умчали

Сокрыться вдали необъятной!

Волненья сердечные им непонятны!

О, если б с собой меня взяли!

Но взгляд один, один лишь вид

За целый год вознаградит.

Рад! Рад я сердечно!

Душой я расцвел бесконечно,

Прекрасное в сердце проникло!

Ведь все из воды же возникло,

Вода — вседержитель великий.

О, будь, Океан, нам владыкой!

Когда б ты туч не слал бы,

Ручьев не источал бы

И рек не извивал бы,

Потоков не сливал бы,

Что б было с горами, с простором долин?

Ты свежую жизнь сохраняешь один.

Ты свежую жизнь изливаешь один!

Качаясь, вдаль уходит хор,

Уж взоров их не встретит взор.

Но цепью вьющейся кругом,

Вполне согласно с торжеством,

Весь сонм несется на кругах.

А Галатеи светлый трон

Опять мелькнул, мне виден он:

Горит звездой

В толпе несметной.

Что мило — в толкотне заметно;

Оно в дали любой

Светло, как бы в лучах,

Все близко и в глазах!

Где по волне прекрасной

Я свет раскинул ясный,

Осветит прелесть он!

Во влаге здесь прекрасной

Пышней твой светоч ясный

И слышен чудный звон.

Какая там новая тайна средь хора

Желает открыться для нашего взора?

Что блещет у трона у ног Галатеи?

То вспыхнет, то теплится слаще, нежнее.

Как будто и самый огонь-то влюблен!

Ведь это Гомункул, Протеем прельщен…

Все признаки это всевластных желаний,

Мне слышится звон затаенных стенаний.

Ведь он разобьется об трон-то, небось!

Вот пышет, сверкает, —

И вот разлилось![254]

Какое там чудо в волнах озаренных,

Как будто друг к другу огнем нанесенных?

Светясь и качаясь, чтоб кверху идти,

Пылают тела на полночном пути, —

И всюду мерцанье огнем разливает.

Хвала же Эроту, он все зарождает!

Славься море, славьтесь волны,

Вы огнем священным полны!

Славься пламя, влаге слава!

Как сбылось все величаво![255]

Слава ветрам с их весельем,

Слава тайным подземельям!

Воздадим почет затем

Четырем стихиям всем!