Как весна свой дождь цветочный

Надо всеми пронесет,

Как в полях зеленый, сочный

Всход на радость всем блеснет,

Малых эльфов дух высокий

Помогать спешит всему,

Будь святой он, будь жестокий,

Несчастливца жаль ему.

Вокруг его чела вы, рой свободный,

Исполните долг эльфов благородный,

Уймите пыл, которым он томим,

От стрел его спасите вы упрека,

Развейте ужас, пережитый им.

В ночной тени четыре вам урока[123],

Пройдите их вы ласково над ним.

Сперва его вам уложить удастся,

Затем пускай он росы Леты[124] пьет;

Упорство членов судорожных сдастся,

И, стихнув, он навстречу дню пойдет.

Свершите эльфов долг прямой,

Верните в свет его святой!

В час, когда весь злак поляны

Теплотой еще объят,

Ароматы и туманы

Ниспускает в них закат.

Тихо шепчет; сном влюбленным

Ищет сердце усыпить,

И пред оком утомленным

Двери дня опять закрыть!

Ночь в долинах глубочайших.

Звезды вечные взошли,

Крупных искр средь искр мельчайших

Ближний блеск и свет вдали

Прыщет, в озере мигая,

Светит с тверди голубой,

И, покой наш завершая,

Правит месяц золотой.

Унялось часов теченье,

Боль и счастье устраня.

Ты предчувствуй исцеленье!

Верь грядущей силе дня!

Холм пышней, тенистой мглою

Расцвеченный дол одев,

И сребристою волною

К жатве движется посев.

Пробудись с мечтой заветной,

В дальнем блеске все твое.

Ты объят лишь незаметно,

Сон — скорлупка, сбрось ее.

Не замедли ты решеньем,

Где порыв толпы смущен, —

Благородным исполненьем

Быстрый подвиг награжден.

Слушай, как бушуют Оры[125]!

Слуху духов заявляясь,

Новый день идет, рождаясь;

Мрачных скал скрипят затворы,

Колеса гремят Авроры[126].

Что за гул приносит свет!

Трубный треск дрожит, дробится,

Глаз мигает, уху скрыться

От неслыханного след.

Вглубь цветов скорей спасайтесь!

Глубже, глубже, зарывайтесь

Под скалы, под листья, в мох!

Кто заслышал, тот оглох.

Трепещут пульсы жизни вожделенно,

Встречая час, когда заря блеснула.

И в эту ночь, земля, ты неизменно,

У ног моих почив, опять вздохнула;

Ты принесла мне снова наслажденья,

Ты мощно пробудила и вдохнула

К высокой жизни вечные стремленья.

Ночной покров уж снят до половины,

Стогласное в лесу возникло пенье,

Туман струей вливается в долины,

Но отблески небес и вглубь запали;

Приподнялись все ветви до вершины

Из ароматной мглы, в которой спали.

Уж красками оделась грудь земная,

Где цвет и лист слезами задрожали;

Вокруг меня отверсто царство рая.

А в вышине! Нагих вершин колоссы

Уже горят, о торжестве вещая,

К ним прежде всех с сияньем льются росы,

Что позже в дол нисходят усыпленный.

А вот и Альп зеленые откосы

Приемлют свет и вид определенный,

И постепенно сходит день горючий.

Оно взошло. Увы! Уж ослепленный,

Я взоры отвращаю с болью жгучей.

Вот точно тож и в нас, когда стремленья

Окрылены надеждою могучей,

Врата находят настежь исполненья.

Но вот из недра, привлекавшей цели,

Избыток пламени — и мы в смущеньи.

Мы факел жизни лишь зажечь хотели —

Вдруг море пламени, какое пламя!

Любовь? Иль ненависть? Чем закипели

Мы вдруг, что страшно овладело нами?

Так что опять, со мглой мирясь земною,

Завесой мы укрыться рады сами.

Так оставайся ж солнце за спиною.

На водопад, в ущелье гор гремящий,

Взираю я с восторженной душою:

С уступа на уступ он с силой вящей,

На тысячи дробясь потоков, мчится,

Наполнив воздух пеною кипящей.

Но как чудесно в этой мгле родится,

Меняясь вечно, та дуга цветная,

То тает вдруг, то снова загорится,

Росою все душистой обдавая.

Как в зеркале людское в ней стремленье;

Обдумав все, ты скажешь, постигая

Тот пестрый отблеск жизни уясненье.

Всем мой привет, кто здесь явился,

Я верность их ценю сердечно! —

Вот и мудрец, при мне конечно.

Куда же шут запропастился?

Сейчас за мантией твоею

На лестнице свернул он шею.

Вот туша! Еле унесешь.

Пьян пли умер? Не поймешь.

Сейчас откуда что берется,

Другой на это место рвется.

Великолепно он одет.

Но рожа! И подобной нет!

Алебардистам[128] не сдается.

Те, бердыши скрестивши, ждут.

Да вот и он — отважный шут.

«Что ненавидят и ласкают?

Что изгоняют и манят?

Что постоянно защищают?

Что обвиняют и бранят?

Что глухо к твоему глаголу?

Что всем приятно так назвать?

Что близко к твоему престолу?

Что лишь само могло отстать?»

Такие речи нам известны,

Но здесь загадки неуместны,

Пусть господа их разрешат[129].

Вот разреши! — Я слышать рад.

Мой старый шут навек исчез из края,

Иди ко мне, его мне заменяя.

Уж новый шут, — для новых мук!

Откуда он явился вдруг?

Тот прежний пал — навек ушел.

Тот бочка был, — а этот кол.

Итак, привет вам за участье,

Все верные, мне близкие душою!

Вы под счастливой собрались звездою:

Начертаны нам в небе мир и счастье.

Зачем же в дни, скажите сами,

Когда заботы за горами,

И с подвязными бородами

Мы все желаем веселиться,

Нам совещаньями томиться?

Но коль исхода вы другого не нашли,

Исполним то, зачем пришли.

Горит добра высокий ореол

Вкруг царского чела; его глагол

Один всем правит человечно:

То правосудие, что вечно

Всем нужно, всем необходимо,

В глазах народа, в нем хранимо.

Увы! Что может в человеке ум,

А в сердце благость? Что отвага дум,

Когда весь край в какой-то лихорадке,

И злу вослед другое зло в зачатке?

Кто поглядит с той высоты, где трон,

На царство — словно видит тяжкий сон,

Где над уродством тешится уродство,

Где в беззаконье есть с законом сходство,

И заблуждений общее господство.

Тот крадет стадо, тот жену,

Алтарный крест, подсвечник, чашу,

Затем, позоря слабость нашу,

Вкушает мир и тишину.

Тут челобитчики толпятся,

Судья сидит в своей цепи,

А между тем, чтоб разливаться,

Восстанье все растет в степи.

Тот только чист и безгреховен,

Кого сообщники спасут;

И разве слышится: «Виновен»

Там, где невинный стал на суд.

Так все готово распадаться,

То разрушая, что блюдет.

Как может смысл тут развиваться,

Который к должному ведет.

Пришлось и честному склонять

Чело перед льстецом, злодеем,

Судья, бессильный покарать,

Примкнет невольно к лиходеям.

Картина мрачная. Готов

Я на нее спустить покров.

Взять меры тут необходимо;

Коль всяк вредит всем нестерпимо,

В ущербе даже царский дух.

Какое буйство в эти дни-то:

Всяк иль убийца, иль убитый,

А на команду каждый глух!

И горожанин за стенами,

И рыцарь на своем гнезде,

Прижавшись, тешится над нами,

Нам нет пособников нигде.

Хоть взять наемного солдата,

Просить он дерзко жалованья стал,

И если б не за нами плата,

Он и совсем бы убежал.

Кто пикнул, что они буяны,

Тот на гнездо наткнулся ос.

Стране от них бы ждать охраны,

А стать добычей их пришлось.

Мы терпим эти буйства злые,

Промотан чуть не целый свет;

Хоть короли и есть другие —

Но никому до нас и горя нет.

Вот на союзников пеняют!

Субсидий только обещают,

Их как воды в засуху нет.

Ты государь больших владений.

Кто ж собственником стал имений?

Куда ни глянь, дом новый восстает, —

И независимы все стали;

А ты гляди, как он дела ведет.

И столько прав мы пораздали,

Что ни на что нам прав недостает.

От партий, как их называют,

Поддержки ждать нельзя давно;

Они хоть хвалят, хоть ругают,

А равнодушны все равно;

Что гвельфы, что и гибеллины[130]

Спешат укрыться, отдыхать,

Помочь соседу нет причины,

Хоть бы себя-то отстоять.

Нам дверь к богатству затворяют;

Все шарят, роют и скопляют, —

А мы при сундуке пустом.

И я, в каком я затрудненье!

Толкуем мы о сбереженье,

И больше тратим с каждым днем;

Беда растет, и мне видна.

У поваров пока достаток:

Оленей, зайцев, куропаток,

Гусей и уток, кур оброчных,

То депутатских, то и срочных

Хоть можно понабрать сполна;

Но не хватает нам вина.

Бывало, в погребах едва терпели стойки,

У бочек — бочки как постройки, —

Теперь больших господ попойки

До капли выбрали запас.

И ратуша свой склад спустила на пирушки.

Пьют чашами, хватают кружки, —

И под столом весь пир как раз.

А я плати за все как знаешь;

Жида никак не уломаешь,

Антиципаций[132] нахватаешь,

И бейся из году ты в год.

Свиней мы не дождемся в теле,

В залоге даже все постели,

И хлеб кладут нам съеденный вперед.

Ты, шут, не знаешь ли еще каких забот?

Я — никаких. Я вижу блеск чудесный

И твой, и этих дам. Сомненья неуместны

Там, где величество всю совмещает власть,

Где все враждебное должно пред силой пасть,

Где воля добрая, направлена умом,

Многообразнейшим окружена трудом.

Возможно ль, чтобы там судьба бедой грозила,

Затменьем, — где горят подобные светила?

Вот это плут — свое возьмет,

Пошел на лесть — пока берет,

Я понял, — ловкий человек то.

Что ж будет дальше? — Жди проекта.

Где без нужды бывает белый свет?

В том иль другом; здесь просто денег нет.

На мостовой валяться их не будет,

Но мудрость их из-под земли добудет.

По жилам гор, по стенкам скрытно

Есть просто золото и слитно.

Спросите ж, кто его для нас откроет вдруг?

Природный дар ума и мужа мудрый дух.

«Природа, дух». Для христиан неистов

Такой язык! Сжигают атеистов

За речь, что к пагубе ведет.

Природа — грех, дух — дьявол черный;

Меж ними ряд сомнений спорный,

Таков чудовищный их плод.

У нас не так. В твоем владенье

Возникло два лишь поколенья,

Чтоб защищать достойно трон:

Лишь рыцари, да лишь святые

Стоять способны в бури злые,

За то им храм и суд вручен.

А черни смутные затеи

Упорства развивают дух;

Еретики да чародеи

Разносят гибель лишь вокруг!

Ты шуткой дерзкою без меры

Мрачить и выше хочешь сферы;

В сердцах дурных твои примеры,

Шуту порочный, близкий друг.

О, как легко признать ученого сейчас!

Чего на ощупь нет, то далеко от вас;

Что не в руках у вас, того искать не след;

Чего вы не сочли, того и вовсе нет;

Чего не взвесили, в том весу нет нисколько;

Что не чеканили — бесценно, да и только.

Злу не поможет этот спор несносный.

Чего ты ждешь от проповеди постной?

Как, да когда б, — приелась это дрянь.

Нет денег: что ж — скорее их достань!

Достану все, что нынче далеко.

Хоть и легко; но трудно, что легко.

Лежит оно готово, да достать

Задача вся; кто знает, как начать?

Подумай сам, в дни страха и печали,

Когда людские волны затопляли

Страну, — как тот и этот в страхе тоже

Туда, сюда скрывал, что подороже.

Так с римских дней все это началось,

И так затем по этот день велось.

И это все лежит в земле зарыто —

В земле ж имперской все твое, что скрыто.[133]

Для дурака неглупые слова;

То древние имперские права.

Здесь золотые дьявол ставит петли,

Каких-нибудь греховных каверз нет ли?

Лишь ко двору бы он даров доставил,

Я б отступить немножко рад от правил.

Дурак умен, он всем пообещал;

Солдат не спросит, кто откуда взял.

Не думайте, что я налгал вам много,

Вот мудрый муж, спросите астролога!

В своих кругах он видит час и дом…

Скажи-ка, что на небе там твоем?

Два проходимца с двух сторон —

Шут и фантаст обстали трон.

Все песнь одна не удивит —

Дурак шепнет — мудрец гласит.

Из золота все солнце создано;

Слуга Меркурий ждет наград давно;

Венера всех пленить успела вас,

С утра и в ночь с вас не спуская глаз.

Луна стыдливо прячет скорбный луч.

Марс не грозит, но силой он могуч.

Юпитер всех затмил, как воссиял,

Сатурн велик, хотя на глаз и мал.

Мы, как металл, его не очень чтим,

Ценой он мал, но весом взял своим.

Вот если б к солнцу да луна скорей,

Сребро да к злату — всем бы веселей.[134]

А там уже всего б добыли люди:

Дворцов, садов, ланит и пышной груди.

Многоученый муж достанет вам

Все то, чего нет сил достигнуть нам.

Я слышу речь его вдвойне,

А все доверья нет во мне.

Что пользы тут? Баклуши бьют

Календари — черт их дери!

Пришлось слыхать — да тщетно ждать.

А выйдет, глянь! — Так это дрянь.

Теперь пошли болтать о вздоре,

Как клад достать, для них вопрос.

Один бурчит о мандрагоре,

Другому снится черный пес.[135]

Что пользы, если тот хохочет,

Другой волшебников бранит,

У самого ж в подошвах уж щекочет.

Иль ног он не пошевелит?

Полны влияний вы тончайших,

Природы вечной то завет,

И из пределов глубочайших

Живой к нам выбегает след;

Коль в членах защепит порой,

Коль месту станешь ты не рад,

Скорей берись! Копай и рой!

Тут жди удачи, тут-то клад!

Легло мне на ноги свинцом,

Мне руку сводит — видно, лом,

У пальца слышу зуд в следу —

Никак спины не разведу.

По этим признакам, кажись,

Сюда все клады собрались.

Скорей! Шутить я не желаю,

Придай ты лживой пене вес-то,

Кажи сейчас обещанное место!

Я скипетр свой и меч слагаю,

И собственными здесь руками,

Коль ты не лжешь, все дело справлю;

А лжешь, так в ад тебя отправлю.

Туда дорогу сам бы мог сыскать я.

Но трудно дать о всем понятье,

Что как ничье лежит везде.

Мужик горшок на борозде

Находит полный золотыми.

Селитра в глине, мыслит он,

И вот руками трудовыми

Вскрыл золото, — испуган он и рад;

В какие пропасти и своды,

В какие склепы, переходы

Копать искатель должен ходы,

В подземный этот мир сходя!

В подвалах древних кубки, чаши,

Тарелки видят взоры ваши,

Кругом ряды их находя;

Бокал рубиновый сверкает,

Кто из него испить желает,

На влагу древнюю напал.

Но верьте знающему смело, —

Лотков все дерево сотлело,

И винный камень бочкой стал!

Но не одно вино такое,

Во мраке золото литое

И самоцветы видит взор.

Для мудреца в ночи не жутко.

Днем познавать — пустая шутка;

Во мгле мистериям простор.

Возьми себе их, что нам мраки эти?

Что ценно пусть появится при свете.

Как разглядеть плута во мгле ночной?

Бык черен, кошки серы до одной.

Горшки то те, что полны золотых, —

Пусти свой плуг, да выпаши нам их!

Бери сам заступ, рой как надо,

Трудом крестьянским став велик,

И золотых тельцов все стадо

Из-под земли предстанет вмиг.

Уж тут восторга не загасишь,

Себя ты сам и милую украсишь.

Каменьев блеск достоин высоты,

Величества и красоты.

Скорей! Скорей! Что длить тут обещанья?

Монарх! Уйми столь пылкие желанья;

Сперва ты пестрый праздник свой отбудь!

Смешавшись, мы упустим что-нибудь.

Сначала мы решимость обнаружим,

То, что внизу, здесь наверху заслужим.

Кто ждет добра — добра готовь;

Ждешь радости — смири свою ты кровь;

Вина ты ждешь — жми грозди в той же мере,

А чуда ждешь — так укрепляйся в вере.

Так станем дни в веселье провождать!

Поста уж, кстати, будем ждать.

А между тем, хочу, чтоб всяк встречал

Повеселей наш пышный карнавал!

Что счастье и заслуга — братья,

Не лезет в голову глупца,

Им хоть бы мог и камень мудрых дать я,

Не сыщешь к камню мудреца.

В пределах вы немецких, но не верьте,

Что лишь шуты здесь, мертвецы да черти.

Веселый праздник подоспел.

Наш государь, поход свершив на славу,

Себе на пользу, вам в забаву,

Отбыв чрез Альпы переправу,

Веселым царством овладел.

Главой склонясь к святому трону,

Он право испросил на власть,

Но для себя приобретя корону,

Для нас колпак он не забыл припасть.

Переродились все мы сами:

Приятно светским людям всем равно

В него засунуть голову с ушами.

Хоть в нем легко считать их дураками,

Они умны, насколько им дано.

Уж вижу, как они толпятся,

То разойдутся, то сдружатся;

К кружку прибиться ищет всяк;

Войдет и выйдет преотлично.

Что было и осталось так,

Пускаясь в шутки безгранично,

Весь мир один большой дурак.

Похвалы стяжать живые

Разоделись на заре

Флорентийки молодые,

При немецком мы дворе;

Мы цветов, убранства ради,

В черных кудрях принесли,

Шелк в кусочках, шелк как пряди

Место здесь свое нашли.

И чего ж искать вам краше!

Похвалите от души —

И искусственные наши

Целый год цветы свежи.

Симметричными кружками

Дали вид мы лоскуткам.

Издевайтесь над кусками,

В целом это мило вам.

Милы мы как новость, мода,

На садовниц ты взгляни;

Наша женская природа

Ведь искусству так сродни.

Взглянем в те корзины сами,

Что вы на головы взяли

Или держите руками;

Чтоб по вкусу мы избрали.

Ну, скорей, чтоб превратились

Входы, выходы — в теплицы!

Стоят, чтобы к ним теснились,

И товар, и продавщицы.

Веселье по обнове,

Но без торгу покупай!

И в коротком тонком слове,

Что досталось, понимай.

Не завидую цветку я,

Вовсе споров не терплю я,

Так природой мне дано.

Все же почвенная сила

Вся во мне, и я служила

Мирной вестию давно,

Нынче жду с мечтой безгласной

Украшать чело прекрасной.

Дар Цереры[139] мил отменно,

Приспособленный к венцу.

Что в полезности так ценно,

Будь прекрасно вам к лицу!

То, что мальв напоминает,

В мох искусно можно вплесть,

Хоть в природе не бывает,

Но у моды это есть.

Кто б назвать меня решился?

Теофраст[140] бы сам смутился.

А надеюсь, что найдутся

Те, кому б мне приглянуться.

У такой я может статься

Мог бы в волосы вплетаться,

Иль она б местечко мило

Мне у сердца уступила.

Цвет фантазии блестящей

Служит моде преходящей;

Пусть же чуден он бывает,

Как природа не рождает

Ветки, листья золотые

Впейтесь в кудри молодые,

Только…

Скромность в нас живет.

Счастлив тот, кто нас найдет!

В летний вечер благовонный

Почка розы воспаленной

Для кого же не отрада?

Обещанье и награда

Покоряет в тот же час

Чувство, взор и сердце в нас.

Пусть цветы благоухают,

Ваши кудри украшая;

Но плоды не обольщают,

Их мы ценим лишь вкушая.

Вишни, персики созрели:

Покупайте, кто желает!

Где язык да нёбо в деле,

Глаз плохим судьей бывает.

Вот созревшими плодами

Наслаждайтесь, как ведется;

Розы можно петь стихами,

А плоды кусать придется.

Нам дозвольте стать под пару

С вашим блеском молодым,

И созревшему товару

Вид мы придадим.

В расцвеченном повороте,

Что к беседке нас ведет,

Вы совместно все найдете:

Почки, листья, цвет и плод.

Родилась ты, дочь, — тебя

В чепчик я убрала.

Так мила ты из себя,

Крошечка, лежала.

Уж тебя я под венцом

За первейшим богачом

Увидать мечтала.

Ах! Умчались все года

И с мечтою сладкой.

Волокит уж ни следа

После встречи краткой.

Танцевала ты с одним,

Подавала знак другим

Локотком украдкой.

Скольким праздникам у нас

Приходилось длиться;

Фанты, игры каждый час,

Смотришь, не клеится.

Нынче праздник дураков,

Милка, фартук свой готовь,

Может, кто ввалится!

Эй! Расступитесь!

Простор мы любим.

Деревья рубим,

Свалить желаем,

А как таскаем,

Толчков страшитесь.

Пойми сугубый

Смысл неизбежный:

Ведь если грубый

Спины не гнул бы,

Ну, как тут нежный

Себя соблюл бы

Назло затеям?

Что ж рассудили?

Чтоб вы не стыли,

Так мы потеем.

Глупцы трудятся,

Горбясь родятся;

Не от ума ли

Мы нош не знали.

Ведь колпаки-то

Уж как легки-то,

И в куртках вольно.

Самодовольно

Мы дни проводим

И в туфлях ходим,

Иль без запинок

Влетим на рынок,

Да крикнем сами

Вдруг петухами,

Затем свободно

Там, где народно,

Скользнем как змеи,

И вновь затеи,

И шум, и пляска;

Хоть брань, хоть ласка

К нам долетела:

Нам что за дело.

Вы там с дровами,

Нам любо с вами,

Нам уголь тоже

Всего дороже!

Ведь все сгибанье

И все киванье,

Все фразы лести,

Что дует вместе,

Студя и грея,

Вся их затея —

Пустое дело.

Хотя бы пламя

К ним языками

С небес слетело,

Все дров немало,

Да углей нужно,

Чтоб запылало

На кухне дружно.

Там парят, варят,

Пекут и жарят,

И запах — чудо

Для лизоблюда.

Он рыбу чует,

Узнал жаркое, —

Вот запирует,

Где ждет чужое.

Нынче мне весь свет чудесен!

Так свободно я дышу,

Ведь веселости и песен

Я с собою приношу;

Вот и пью я. Лейте! Лейте!

Чокнись! Чокнись! Пейте! Пейте!

Ты чего отстал от нас?

Чокнись, вот тебе весь сказ.

На меня жена бранилась,

Пестрым мой камзол нашла,

Я заважничал, — озлилась,

Палкой в маске назвала.

Но я пью! Так лейте! Лейте!

Чокнись! Чокнись! Пейте! Пейте

Палки в масках все зараз!

Чок да чок! Вот вам и сказ.

Сумасбродом не считай-ка

Ты меня, я сам ходок.

Скуп хозяин, даст хозяйка,

Даст служанка на мелок;

Вот и пью я! Лейте! Лейте!

Чокнись! Чокнись! Пейте! Пейте

Каждый так-то! В добрый час!

Чок да чок! Вот вам и сказ.

В чем приятность нахожу я, То не должно изменять:

Где свалился, пусть лежу я, Не хочу уж я стоять.

Дружно, братцы, лейте, лейте,

На здоровье пейте! Пейте!

На скамье держись у нас!

Кто под стол, — тут весь и сказ.

Вы знаете ль, что мне, поэту,

Всего б отрадней было?

Когда б твердить и петь я свету

Мог то, что всем постыло.

Прелесть в жизнь мы вносим, знайте;

С той же прелестью давайте!

Будь прелестно полученье!

Мило мыслей исполненье.

В тихой жизни повсеместно

Благодарность будь прелестна!

Старшей мне пришлось явиться

Прясть с заботой неизбежной.

Сколько всяческих роится

Дум над нитью жизни нежной.

Чтобы мягче ей сгибаться,

Я тончайший лен сыскала,

Чтобы ей не запинаться,

Ловким пальцем я ровняла.

Если вам при вашей прыти

Очень шибко жить придется,

Не забудьте этой нити,

Берегитесь! Ну, порвется!

Этих ножниц управленье

Мне на днях передано.

Нашей старшей поведенье

Ропот вызвало давно.

Все сплетения пустые

Бережет, дает нам жить;

А надежды дорогие

Режет, чтобы хоронить.

И со мной не раз случится:

Промахнусь, — таков наш пол.

Ныне, чтоб не ошибиться,

Прячу ножницы в чехол.

Эта связа мне не бремя,

Мило мне глядеть на вас:

Так в свободное вы время

Веселитесь в добрый час.

Я одна благоразумна,

И порядок я люблю,

Целый век трудясь бесшумно,

Ничего не тороплю.

Нити льются, нити вьются,

Я на путь их навожу;

У меня уж не собьются,

Все как должно укружу.

Ошибись я, — кто поверит

Мира жизнь я прекращу.

Час сочтет, а год отмерит,

И моток идет к ткачу.

В тех, что идут, вы ошибетесь сами,

Как чтенье бы вас книг ни просветило.

Взглянув на них, которым зло так мило,

Вы б их сочли приятными гостями.

То фурии[146], вот странные затеи!

Прелестны, юны, сложены прекрасно;

Но с ними вам сближение опасно,

И из таких голубок жалят змеи!

А в наши дни к чему же им коварство,

Когда пороком и дурак кичится,

Не ангелам, — им нечего стыдиться,

Что бич они страны и государства.

Спасенья нет; доверье мы возбудим,

Мы вкрадчивы и юны, и прекрасны.

Коль между вами есть любовник страстный,

То все ему наушничать мы будем,

Ему глаз на глаз выскажем свободно,

Что и другим порой она кивает,

Умом тупа, горбата и хромает

И как невеста — ни на что не годна.

Да и к невесте мы пристанем смело:

Ведь друг ее недавнею порою

О ней с презреньем говорил с другою.

Мирись потом, — а злое прикипело.

Все это вздор! Хоть брак их сочетает,

А я берусь, с моей обычной властью

В причудах их найти отраву счастью.

Не ровен всяк, не ровен час бывает,

Никто не льнет к желанному тому же,

Глупцу другое более желанно,

Он, тяготясь, что счастье постоянно,

Бежит от солнца, ждет тепла от стужи.

Всем этим я руковожу коварно,

И тут зову я друга Асмодея,

Чтоб вовремя вредил он, злобу сея,

И так-то я людей гублю попарно.

Яд и меч, не злое слово,

На коварство берегу я.

Изменил, — подстерегу я,

Рано ль, поздно ль — месть готова.

Если самый миг сладчайший

Превратится в пену яда,

Нет уступок, прочь пощада,

Над виновным суд кратчайший.

Вы не пойте мне; помилуй!

Я спрошу у скал решенье.

Слышишь! Эхо вторит: мщенье.

Изменил, — иди в могилу!

Угодно ли вам в сторону раздаться;

С тем, что теперь идет, вам не ровняться. —

Вы видите, гора идет пешком,

Коврами вся увешана кругом,

Змеится хобот, два клыка огромных:

Загадочно; но ключ есть для нескромных.

Там на хребте красавица видна,

И ею правит палочкой она.

Другая выше там стоит за ней;

Блеск от нее, — что больно для очей.

А сбоку две жены идут в цепях,

Веселье видно в той, а в этой страх,

В той дух свободен, эта ждет скорбя.

Пусть сами скажут про себя.

Сколько факелов туманных,

Ламп, свечей я узнаю;

А к среде личин обманных

Я прикована стою!

Прочь, смешные ротозеи!

Что вы скалитесь — все прочь!

На меня все лиходеи

Напирают в эту ночь.

Стал врагом, кто другом звался,

Маской он не проведет;

Тот убить меня сбирался,

Но открыть — сейчас уйдет.

Ах, как рада бы была я

Убежать куда-нибудь;

Только сверху угрожая,

Не дают мне отдохнуть!

Вас приветствую, сестрицы;

Хоть сегодня эти лица

Вас в собранье не смущали,

Все, однако, утверждали,

Что вы маски снять готовы.

И хотя в подобном месте

Словно чувствуем мы бремя,

Но в счастливейшее время

И, расторгнув все оковы,

В одиночку или вместе,

Чтоб гулять в широком поле,

Выйдем мы по доброй воле.

Все заботы мы забудем,

Без лишений все добудем.

Всюду встречи, с каждым шагом

Станет радостней наш путь.

Нет сомненья, с высшим благом

Мы сойдемся где-нибудь.

Двух врагов людского рода,

Вот, надежду при боязни

Заковав, — я от народа

Отвожу такие казни.

Здесь живым колоссом смело,

Нагрузив его, я правлю;

Хоть шагает неумело,

А идет, куда заставлю.

Наверху же над зубцами

Та богиня, что стремится

С распростертыми крылами

Приобретений добиться.

Как пристала ей гордыня,

Этот блеск ее сиянья,

То Виктория[147] — богиня,

Матерь всякого деянья.

У! У! Попал я в добрый час!

Я дрянью выбраню всех вас.

А главная-то цель моя —

Вон госпожа Виктория.

Она, что крылья подняла,

Себя считает за орла

И думает, что весь народ,

Весь свет к ногам ее падет!

А я, где на успех наткнусь,

Так и сейчас вооружусь;

Высоким — вниз, низ — вверх тяни,

Что криво — правь, что прямо — гни,

Вот только этим и живешь;

И в мире я хочу того ж.

Так вот, собака, не уйдешь!

Жезла попробуй и смирись!

Теперь покорчись, повертись!

Как быстро этот карлик мог

Свернуться в мерзостный комок!

Ах! Не комок — яйцо у нас!

Раздулось, лопнуло сейчас,

Вот из него ползут вдвоем

Ехидна и с нетопырем:

Одна во прахе прочь бежит,

Другой под потолок летит.

Спешат на воле жребий слить —

Я не хотел бы третьим быть.

Живо! Там пустились в пляс.

Нет, бежал бы я сейчас —

Как пристала к нам, ты глянь,

Эта призрачная дрянь!

У волос моих вилась —

Мне к ноге подобралась.

Хоть никто не пострадал,

Только страх на всех напал.

Шутка вся омрачена, —

Это бестий цель одна.

С той поры, как я в наряде

Быть герольдом в маскараде,

Я блюду у этой двери,

Чтобы вас, по крайней мере,

Не смущали здесь нисколько;

Вот стою, смотрю и только.

Но боюсь я, — в зал наш душный

В окна рвется рой воздушный.

Волшебство подозреваю,

Чем же тут помочь, не знаю.

Если карлик был противен,

То уж этот рой как дивен.

Объяснить всех лиц значенье,

Я хотел бы без сомненья;

Непонятного же дела

Толковать вам не могу я.

Помогите все, — прошу я!

Вон в народ уже влетело!

Колесница четвернею

Пронеслася над толпою;

Никого она не тронет,

Давки нет, — никто не стонет.

Блеск вдали, с зарницей сходно,

Пестрых звезд каких угодно,

С фонарем волшебным сродно.

Мчится ближе с быстротой, —

Места! Вы! Мне страшно!

Стой!

Кони, крылья задержите,

Верный повод ощутите!

Покоряйтесь, коль велю я;

Мчитесь вдаль, коли гоню я!

Это место чтите строго.

Оглянитесь, как уж много

Удивленных к нам приспело. —

Ну, Герольд, берись за дело.

Опиши, пока мы в сборе,

Расскажи, кто мы такие.

Мы собранье аллегорий,

И тебе мы не чужие.

Я назвать тебя стесняюсь;

Описать же постараюсь.

Так попробуй!

Я не лгун,

И прекрасен ты, и юн;

Ты полувзрослый мальчик, впрочем, дамам

Ты был бы мил и в полнолетье самом.

На мой ты взгляд, искатель, искуситель —

Ну, прирожденный соблазнитель.

Недурно начал. Продолжай,

Загадку весело решай!

Блеск черных глаз и ночь кудрей густая.

Какой венец на ней блестит!

Какой ты мантией увит,

С плеча до пят она спадая,

Каймой пурпурною горит!

Тебя счесть девочкою можно;

Но ты и их бы не смущал,

У девочек ты осторожно

А. Б. В. бы узнал.

А этот, что, блестя безмерно,

На колеснице там сидит?

Богатый, добрый царь он верно;

Блажен, кого он отличит,

К чему еще стремиться доле!

Он ищет сам нужде подать,

И помогать он любит боле,

Чем всем богатством обладать.

Но этим кончить неудобно,

Ты опиши его подробно.

Как описать все до конца.

Но этот лунный вид лица,

И губы полные, и щеки

Под пышною чалмой, высокой,

И роскошь дорогого платья!

Что про осанку б мог сказать я?

Как властелин, знаком он нам.

То Плутос, бог богатства сам[150].

Он в торжестве сюда грядет;

Его сам император ждет.

Но кто ты сам, узнать хотел бы я?

Я расточительность, поэзия,

Я тот поэт, что сам преуспевает,

Когда свой дар он расточает.

Неизмеримо я богат

И с Плутосом поспорить рад,

Его пирам я пышность придаю,

Чего в них нет, то я даю.

Ты похваляться молодец;

Блесни своим искусством, наконец!

Смотрите, я щелкну сначала:

Уж колесница засверкала —

Здесь нить жемчужная ползет.

Вот ожерелье, серьги вот;

Коронки, гребни в жемчугах,

И камни яркие в перстнях.

И огоньками я дарю,

Не загорится ль где — смотрю.

Вот как накинулись, пристали!

И раздавателя-то сжали;

Дарами он как бы во сне щелкает,

И всякий на лету хватает.

Но тут — опять я вижу штуки;

Чьи как ни жадно ловят руки,

Награды нет таким трудам:

Подарок улетает сам.

Рассыпались все жемчуги,

В руках копошатся жуки,

Он их швырнул, они уж, глядь,

Вкруг головы пошли жужжать;

Другие ждут даров правдивых,

А ловят бабочек игривых.

Плутишка много насулит,

А раздает, что лишь блестит!

Ты ловок масок объяснять значенье;

Но в сущность проникать явленья

Герольдам видимо трудней:

Тут надо зренье поострей.

Но я боюсь противоречий.

К тебе, владыко, обращаю речи.

Не мне ль вручил ты пред тобой

Крылатой править четверней?

Что ж плохо правил я, ты скажешь?

Иль я не там, куда укажешь?

Иль не успел я возноситься,

Чтоб пальмы для тебя добиться?

Коль за тебя я рвался к бою,

Так все к победе нас вело:

И если лавр венчал твое чело,

Не я ли сплел его искусною рукою?

Чтоб о тебе не отозваться глухо,

Скажу при всех: дух моего ты духа.

Ты верен был моим мечтам,

И ты богаче, чем я сам.

Из всех моих венцов, чтя дар твой редкий,

Я больше горд твоей зеленой веткой.

И выскажу я правду без сомненья:

Мой сын, тебе мое благоволенье.

Дарами лучшими из рук

Своих я наделил вокруг;

На многих головах, взгляни,

Мной засвеченные огни.

С того на этого летят,

К тем пристают, с других скользят,

Лишь изредка над кем на миг

Пылает огненный язык,

У многих огонек сейчас

Как долетел, так и погас.

Вся колесница-то обман,

На ней, наверно, шарлатан.

Там сзади тощий шут присел,

Должно быть, он ни пил, ни ел;

Таких и видеть не пришлось,

Щипнуть, так не проймешь, небось.

Прочь бабы, нечего зудить!

На вас мне век не угодить.

Как дом-то был одна семья

Звался я avaritia[151],

Но всем жилось отлично в нем:

Несли не из дому, а в дом;

Всего тащил я в склад да впрок,

Нашли и в этом, вишь, порок!

Но как в новейшие-то годы

У женщин завелись расходы,

И у хозяев бестолковых

Желаний больше, чем целковых,

Тут мужу дни плохие стали:

Куда ни глянет — задолжали.

Она, хоть что успел собрать я,

То на дружка, а то на платье,

И лучше ест она и пьет,

Когда поклонников сзовет.

Тут я уж алчен стал вконец.

Мужского рода я — скупец.

С драконом пусть дракон скупится;

Ведь это призрак, знает всяк!

Дразнить мужей он лишь годится —

Они несносны нам и так.

Вот чучело-то! Да трезвону

Ему проклятому задать!

Он рожей хочет запугать?

Драконы эти из картону.

Скорей, и станем напирать!

Сейчас жезлом! Чтоб отходили!

Да тут и жезл не нужен мой.

Они страшилищ разозлили.

А те с обычной быстротой

Двойные крылья распустили;

И вот, полны огня и гнева,

Раскрылись два огромных зева —

Толпа рассеялась кругом.

Вот он сошел. Как царствен он!

Кивнул — покорствует дракон;

Вот с колесницы ящик сняли,

В котором злато охраняли,

Уж он у ног его стоит:

Как скоро дело-то кипит.

Ты ношу сбыл, теперь, по крайней мере,

Ты волен стал; спеши к своей ты сфере!

Она не здесь; здесь только сброд один

Уродливо пестреющих личин.

Туда! Где ясность видит ясный взор,

Где сам ты свой, где для тебя простор,

Где красота и благо, ты ступай

В уединенье — там свой мир создай!

Твоим послом я верным пребываю;

Тебя ж родным ближайшим почитаю.

Где ты, там полнота, где я,

Там всех поит чистейшая струя;

Иному в жизни трудно так решаться:

Тебе ль ему, иль мне вполне отдаться?

Твоих, конечно, отдых ждет везде,

Но кто со мной, тот навсегда в труде.

Мои труды под спудом не бывают,

Я чуть вздохну — уж все про это знают.

Итак, прощай, — ты пестун благ моих;

Но лишь шепни, я возвращуся вмиг.

Теперь пора, чтоб клад был обнаружен.

Замка коснусь герольдовой лозою;

Раскрылось все! Глядите! Как запружен

Котел чугунный кровью золотою.

Короны, кольца, цепи тут сверкают,

Того гляди расплавятся, растают.

Смотри, о, глянь! Как разлилось,

В край сундука уж поднялось!

Златые кубки тают вмиг,

Катятся свертки золотых,

Червонцы скачут — погляди,

Что за восторг в моей груди!

Все, что лишь грезилось в пылу,

Вот раскатилось на полу.

Ведь вам дарят, — чего стоят?

Нагнись и станешь ты богат!

А мы как молния — сейчас

Захватим весь сундук зараз.

Куда, глупцы! Чего хотят?

Ведь это шутка, маскарад,

Желать богатств не место тут;

Иль деньги впрямь вам раздают?

В такой игре, чтоб вас занять,

Жетонов было б жалко дать.

Вот дурни! Милый призрак, вмиг

Стань грубой правдою для них!

На что вам правда? Бред и вздор

Ловить вы рады за вихор!

Ты, Плутос, маскарадный бог,

Гони всю сволочь за порог.

Твой жезл к тому готов вполне,

Дай ты его на время мне.

Его я в пыл-то окуну, —

Ну, маски, вас теперь пугну!

Как затрещало, так кипит!

И жезл-то сам уже горит,

Начну, кто станет налезать,

Немилосердно припекать!

Вот начинаю я как раз.

Увы, настал последний час!

Бегите, сколько хватит сил!

Ты что дорогу заслонил!

— В лицо мне брызнуло огнем,

Меня он опалил жезлом.

— Пропали все мы, всех спалят.

Назад, назад, весь маскарад!

Назад, назад! Вы, толкотня!

О, будь-ка крылья у меня!

Отброшен круг со всех сторон.

Никто, я чай, не опален.

Толпа бежит,

Как страх велит.

Но чтоб порядок был иной,

Незримой обведусь чертой.

Ты чудо совершил, ей-ей.

Спасибо мудрости твоей!

Терпенье, друг мой, — погоди,

Довольно шуму впереди.

Так можно, значит, дух отвесть,

На всех покойно озираться.

Ведь женщины всегда вперед теснятся,

Где что смотреть, чем лакомиться есть.

Заржавел я пока наполовину:

Что ж краше женщин кто нашел?

И нынче я на даровщину

Пущусь пленять прекрасный пол.

Но где толпа и суматоха,

До уха речь доходит плохо,

Так я потщусь получше ухитриться

И мимикой понятной объясниться.

Руки, ноги, ухватки мало мне,

А надо штуку ясную вполне.

Я золото лепить как глину буду;

Такой металл на все пригоден всюду.

Вот нищий шут-то, — я смотрю!

Острить такому сухарю?

Все золото он изведет,

В своих руках его он мнет.

Но как его ни жал, ни мял,

Все вид какой-то гнусный дал.

Стал что-то женщинам казать;

Те с криком рады убежать,

Их корчит ужас всепобедный.

Мошенник, видимо, зловредный,

И радость в том его видна,

Что нравственность оскорблена.

Молчать, терпеть уж не могу я;

Дай жезл сюда, — его турну я!

Не знает он, что близится беда.

Пускай дурачится на воле,

Для глупостей его не хватит места боле;

Закон могуч, еще сильней нужда.

Сюда стремится дикий хор,

С лесных долин, с высоких гор,

На праздник свой, из разных стран,

Их всех созвал великий Пан[152].

Ведь все же им известно то,

Чего не ведает никто.

Вы здесь — знаком мне ваш великий Пан;

Вам вместе с ним отважный подвиг дан.

Я знаю то, что знать не всем дано,

И тесный круг раздвинул я давно.

Пускай найдут, чего желают!

Тут могут выйти чудеса;

Куда идут они не знают,

И не предвидят их глаза.

Народ разряженный, — смотри!

Несутся в шкурах дикари,

Большим прыжком, бегом бегут,

Иль тяжкой поступью идут.[153]

Где фавнов хор,

Там пляс и свист,

Кудрей убор

Дубовый лист!

А уха тоненький конец

Торчит в кудрях, теснит венец;

И нос тупой, и ширь лица

Не портят фавна молодца.

Фавн лапу протянет красавицу брать.

Едва ль не пойдет она с ним танцевать.

Сатир за ними следом — прыг,

На козьих ножках-то своих,

Хоть тонки, много силы в них,

И он как серна по скалам,

Он всю окрестность видит там;

Он волен — и корит один

Детей и женщин, и мужчин,

Что дым и чад долины пьют,

Воображая, что живут,

А с высоты своей меж тем

Он властелин над миром всем.

Малютки ножками дробят.

Ходить попарно не хотят;

С лампадками, одеты в мох,

Друг перед дружкой кто как мог,

У каждого дела свои,

Они кишат как муравьи.

Взад и вперед везде бегут,

И вдоль, и поперек снуют.

Мы добрым гениям сродни,

Хирурги скал по все мы дни,

Из гор высоких мы берем,

Из полных жил мы достаем,

Кричим, надсаживая грудь:

Тяните вверх! Счастливый путь!

Привет глубокий от души:

Мы к добрым людям хороши.

Но золото мы им дарим,

Чтоб крали, сводничали с ним.

Пусть и железо, наконец,

К убийству всех найдет гордец.

Кто этих заповедей трех

Не чтит, тот всеми пренебрег.

Не нами это завелось,

Так вам, как нам, терпеть пришлось.

Вот люди дикие идут,

На Гарце так-то нас зовут;

Гордясь могучей наготой,

Подходит великанов строй.

Сосновый ствол у них в руке,

На чуть заметном кушаке

Лишь фартук из ветвей с листвой.

У Папы стражи нет такой.

Идет! Призван!

Весь мир вместил,

Изобразил

Великий Пан.

Повеселей носись кругом,

Ему пропляшем, пропоем!

Затем что добр, хотя суров,

Веселье видеть он готов.

Он и под сводом голубым

Бессонным сторожем ночным,

Но с ветерком ручей порой

Нашепчут и ему покой.

И если в полдень он заснет,

На ветке листик не дрогнет,

Стихает воздух, травы спят,

Целебный дышит аромат;

Резвиться нимфа устает,

А где стояла, там заснет.

Но если вдруг, в нежданный миг,

Его раздастся грозный крик,

Как гром небес, как шум морской,

Тут всяк бежит и сам не свой.

Войска рассеются в конец,

И в битве задрожит храбрец.

Так честь тому, кто честь блюдет!

Хвала тому, кто нас ведет!

Если нитью блестящей

Льется в безднах благодать,

Может только прут всезрящий

Лабиринт ее сыскать;

Под тяжелыми скалами

Троглодитски мы живем,

Ты ж в сиянье дня дарами

Оделяешь всех кругом.

Вот открыли ключ пожильный

Мы у самых этих скал,

Обещает он, обильный,

То, чего никто не ждал.

Завершится все тобою.

Ты — владыка, так бери ж!

Каждый клад своей рукою

В общий дар ты превратишь.

Теперь должны мы с мыслями собраться,

Смотря на то, что станет тут сбываться,

Ведь ты всегда на все отважно шел.

Сейчас должно здесь страшное случиться,

В чем мир и все потомство усомнится;

Ты запиши все верно в протокол.

Знать Пана карлики-то тут

К источнику огня ведут.

В нем, то края начнут вскипать,

А то на дно спадет опять,

И станет мрачный зев зиять;

Вот снова яркий пыл вскипел.

Великий Пан не оробел,

Смотреть на это чудо рад.

А пузыри кипят, дрожат.

Вверяться там кому-нибудь!

Согнулся он на дно взглянуть.

Его сварилась борода.

Кто безбородый?.. Вот беда!

Рукой закрылся он от нас.

Другое бедствие зараз,

С горящей бороды сейчас

Его венок и грудь зажгло;

Веселье в горе перешло!

Толпа тушить, гасить спешит;

Огня никто не избежит,

Чем больше хлопают и бьют,

Огни все новые растут.

Стихией ярою объят,

Весь загорелся маскарад.

Но что я слышу, мчится вдруг

Из уст в уста, из слуха в слух?

О, вечно горестная ночь!

Как эту скорбь нам превозмочь!

Грядущий день расскажет то,

Чего не слушал бы никто!

Отвсюду крик я услыхал:

«Сам государь как пострадал!»

О, если б это было вздор!

И государь сгорел, и двор!

Проклятье той, что увлекла

Его, с венком вокруг чела,

В ревущем хоре бушевать

И гибель общую создать!

О, юность, юность! О, когда ж

Найдешь ты радости границу?

О, власть величия! Когда ж

Направит разум твой десницу?

Уж загорается и лес,

И острый пламень уж долез

Под деревянный потолок;

И все сгорит в кратчайший срок.

Несчастье меру превзошло.

Не знаю, что бы нас спасло.

И завтра грудой пепла тут

Величье царское найдут!

Страх успел распространиться;

Нужно помощи добиться.

Так ударь своим жезлом,

Чтоб дрогнуло все кругом!

Ты, о, воздух, нам скорей

Влажным холодом повей!

Проноситесь, как волненья,

Вы, туманы, испаренья,

Скройте роющий огонь.

Сейтесь, лейтесь, в тучки вейтесь,

Завиваясь, удушайтесь,

Всюду пламя укрощайте!

Вы смягчите, окропите,

И в зарницы превратите

Злого пламени игру.

Там, где духи нас пугают,

Силы магии спасают.

Простишь ли мне с огнями всю игру?

Желаю впредь таких забав двору. —

Вдруг весь в огне, кругом распространенном,

Себя готов я был считать Плутоном[159];

В ночи горячих угольев костры,

Все в огоньках; дрожащи и остры

С них языки бессчетные взвивались

И трепетно в единый свод сливались;

А этот свод все выше возрастал,

И то вставал, то снова исчезал.

За огненно-извитыми столбами

Я видел, как народ мелькал рядами,

Объемистым он кругом напирал,

И, как всегда, почтенье заявлял;

Придворных я узнал в толпе великой:

Казалось, был я саламандр[160] владыкой.

Таков ты есть. Стихии признают

Величество — и безусловно чтут.

Покорность ты огня уж испытал;

Но бросься в море, где бушует вал,

Едва лишь дна коснешься ты, как вдруг

Тебя, дрожа, охватит чудный круг;

Прозрачно зеленеющие волны

С пурпурными краями, блеска полны,

К тебе прильют дворцом; ступи ногой,

Куда пошел, чертоги за тобой.[161]

И сами стены жизнью веселятся,

И блещут, и вперед, и взад стремятся.

Морские чуда, видя новый, кроткий свет,

К нему стрелой, но дальше ходу нет.

Дивись драконов чешуе как хочешь.

Акула пасть разверзла, — ты хохочешь;

Хоть двор к тебе и тут стремится весь,

Но давки ты такой не видишь здесь;

И милые ты тоже встретишь виды,

Пытливые подплыли нереиды

К чертогам, где немые стены зыбки,

Меньшие быстры и легки как рыбки,

А старшие умны; дошла к Фетиде весть,

Пелею[162] новому она спешит принесть

И руку, и уста. — Вот Олимпийский трон.

Воздушным царством я пока не увлечен,

Успеем мы занять заветные края.

А наша, государь, земля и так твоя.

В какой счастливый час явился сам

Из тысячи одной ты ночи к нам!

Пусть плодовит ты, как Шехерезада[163],

А ждет тебя первейшая награда.

Ты будь готов, когда в унылый час

Мне будничный наскучит строй у вас.

Всепресветлейший! Мне во сне не снилось,

Чтоб доносить о счастье приходилось

Мне здесь подобным, — и каким

Я полон пред лицом твоим:

Счет в счет уплачен; я на воле!

Когтей ростовщиков нет боле.

Весь этот ад могу забыть!

В раю светлей не может быть.

Солдат вполне мы рассчитали,

Все войско вновь завербовали,

Ландскнехт[164] доволен через край.

И шинкарю[165], и девкам — рай.

Как все свободно задышало!

Как вы торопитесь, сбежало

Раздумье все у вас с чела!

Ты их спроси, все их дела.

Сам канцлер лучше объяснит все это.

Блажен вполне в преклонные я лета!

Так слушайте, я дивный лист прочту,

Который в радость превратил нужду:

«Да знает каждый, коль желает он,

Сей лист оценен тысячею крон,

И обеспечен полной суммы страх

Всем, что зарыто в имперских землях,

И приняты все меры, чтобы тот

Огромный клад немедля шел в расчет».

Я чую зло, ужаснейший подлог!

Кто царскую подделать подпись мог?

И казни нет за это лиходею?

Сам подписал ты, коль напомнить смею,

В ночи. Великим Паном ты стоял,

А канцлер, подойдя, тебе сказал:

«Благоволи в час радости свободной,

Черкнув пером, упрочить быт народный».

Ты подписал. Там ухитрились к свету

На тысячи размножить подпись эту;

Чтоб каждый мог участвовать во благе,

Оттиснули мы целый ряд бумаги,

Их десять, тридцать, сотня на подхват,

Ты не поверишь, как народ-то рад:

Взгляни на город, был он как могила.

Теперь он ожил, все заговорило.

Хоть именем твоим блажен весь свет,

Ему теперь особенный привет,

И азбука из дела уж выходит,

Лишь в этих знаках счастие приходит.

И люди это все так золотом и чтут?

И жалованье так войска и двор берут?

Хоть изумительно, знать, делу не поможем.

Мы наших беглецов и задержать не можем.

Как молниею кто их всюду раскидал:

Все двери настежь у менял,

И серебро, и золото за лист

Со скидкой сует аферист.

Оттуда к мяснику, по хлебням, по трактирам

Пойдет оно; иной сидел бы век за пиром,

Другой расчванится — обновкой щегольнет;

Отрежет лавочник, портной кроит и шьет.

По погребам «ура!» кричат промежду сделок,

Там жарят и варят, и звон стоит тарелок.

Кто по террасам погулять пойдет,

Красавицу нарядную найдет.

Глазок прикрыт павлиньим опахалом,

Улыбочка при встрече с добрым малым.

И вот, — к чему острот и речи жар.

Любовь сулит заветнейший свой дар;

Зачем себя мы кошельками свяжем, —

Листок легко запрятать под корсажем

С любовною запискою рядком.

Поп в требнике несет его своем,

Солдат, чтобы развязней быть,

Спешит набрюшник облегчить.

Ты, государь, прости, что свел так смело

На мелочи — великое я дело.

Несчастные сокровища в земле

Твоей лежат, сокрыты в глубине,

Без пользы; мысль, куда б ни залетела.

Таких богатств все не найдет предела;

Воображенья выспренний полет

Томительно его не досягнет.

И только духу вглубь глядеть привычно,

Он в безграничность верит безгранично.

И золото, и жемчуг представлять

Бумаги эти прелесть: есть, что брать.

Не нужно их менять да торговаться,

Ступай вином, любовью упиваться,

Металла нужно — лавки ждут менял,

А нет у них — немножко покопал,

Бокал и цепь на аукцион попали,

Амортизацией бумаги стали.

Насмешник смолк с неверием своим.

Мы свыклись, мы другого не хотим.

И станет с этих пор достаточно у наций,

При камнях, золоте — бумажных ассигнаций.

Страна обязана вам счастием своим;

Мы по заслугам вас посильно наградим.[166]

Я поручаю вам все глубины земные,

Сокровищ тайных вы хранители прямые,

Вы место знаете, где самый клад как раз,

И если нужно рыть, пусть будет ваш приказ.

Начальники казны, исполните же вместе

Свой долг с охотою на этом важном месте,

Где, сочетавшийся с подземным, мир земной

Ведет согласие и счастье за собой.

Мы ссориться и впредь причины не имеем,

Мне быть товарищем приятно с чародеем.

Коль будет при дворе мной каждый оделен,

Пускай признается, что станет делать он!

Теперь уж весело, беспечно заживу я.

Перстней с цепочкою возлюбленной куплю я.

Вином двойной цены я стану упиваться.

Уж кости для игры в кармане шевелятся.

От долга замок я с землей освобожу.

Богатство к прежнему богатству отложу.

Я ждал, что новые стремленья в вас родятся.

Но, зная вас, не трудно догадаться.

Чего вам ни давай, чего ни вверь,

Какими были вы, все теми же теперь!

Ты раздаешь, так удели и мне!

Ты жив опять? Пропьешь по старине.

Волшебные бумажки — не поймешь.

Не диво. Ко вреду ты только их возьмешь.

Вот надают еще — а я гляжу, стою.

Бери ж! Упали, знать, на долю на твою.

Пять тысяч крон в руке моей убогой!

Ты встал опять, бурдюк двуногий.

Не в первый раз; но тут я ловко подоспел.

Ты радуешься так, что даже весь вспотел.

Что ж золото дадут за это вот — гляди ж?

На это глотку ты и брюхо усладишь.

И можно дом и скот, и поле покупать?

Конечно. Предложи. Отказу не бывать.

И замок, и леса, где водится дичина?

Желал бы я в тебе увидеть господина.

Сегодня ж вечером в поместье лягу спать.

Кто станет в дураке смышленость отрицать?

Зачем ведешь меня ты в сумрак перехода?

Ужель веселья мало там,

В толпе придворного народа,

С предлогом к шуткам, пустякам?

Не говори мне так. В былые годы

Ты истрепал подобные доходы.

А взад-вперед ты шныришь здесь опять,

Чтоб в слове пред мной не устоять.

Меня ж терзают выше мер —

И кастелян, и камергер.

Сам император ждет, чтоб принеслись

Сюда сейчас Елена и Парис[167];

Мужчин и женщин светлый идеал

Воочию он видеть пожелал.

Скорей за дело! Я ему дал слово.

Ты дал ему безумно, бестолково.

Тебе, приятель, не в догад,

К чему ведет твое уменье:

Сперва от нас он стал богат,

Теперь он хочет развлеченья.

Ты полагал, что все сейчас —

Мы у крутых с тобой ступеней,

Чужая область не по нас,

На новый долг навел преступный шаг,

Легко ли приступить к Елене,

Как к сбыту призрачных бумаг!

Скликать колдуний, пляски привидений,

Зобастых карликов я точно гений.

Но чертовых возлюбленных, хоть милых,

За героинь мы выдавать не в силах.

Погудка старая на новый лад!

С тобой всегда доходишь до сомнений,

Отец ты всяких преткновений,

За новый труд ты новых ждешь наград!

Ты не ворчи, а исполняй свое,

Оглянешься, — ты их примчишь на деле.

Язычники ведь дело не мое,

В своем аду они засели[168];

Но средство есть.

Скажи без замедленья!

Мне трудно тайн высоких откровенье.

Царят богини средь пустынь немых, —

Ни места там, ни времени вкруг них,

Уста немеют говорить о них. —

То матери.[169]

Как матери?

Дрожишь?

То матери! Ты странно говоришь!

Действительно: богини, смертным вам

Неведомы, назвать их трудно нам.

К жилищу их дойдешь ты глубиною.

Что нужны нам оне, ты сам тому виною.

Где ж путь?

К ним нет путей: в недостижимость

Недостижимую, в неумолимость —

Неумолимую! Готов ли ты?

Вскрывать замков, засовов не случится,

В пустом пространстве будешь ты носиться.

Постиг ли ты значенье пустоты?

Ты приберег бы речь такую!

Тут кухню ведьмы снова чую,

Как в дни несбыточной мечты.

Иль в мире быть опять чужому,

Вздор изучать, учить пустому?

А выскажешь разумное вполне —

Противоречье слышится вдвойне.

От гнусного пришлось мне треволненья

Бежать в пустыню да в уединенье,

И, одному чтоб вовсе не остаться,

Я под конец рад черту был отдаться!

Да если б ты и в океан пустился

И безграничность увидал,

Тебе бы вал за валом там явился,

Хотя бы ты пред гибелью дрожал;

Ты что-нибудь бы видел, хоть пучины,

Где при затишье движутся дельфины;

Хоть облака, хоть солнце, путь ли млечный.

Но ничего нет в пустоте той вечной,

Своих шагов там не слыхать,

Не сыщешь твердого, где стать!

В твоих словах я слышу мистагога[170],

Который лжет пред неофитом[171] много.

Лишь наизнанку: ты меня в пустое

Шлешь, чтобы там набрал я силы вдвое.

И на меня ты смотришь как на кошку,

Чтоб я нагреб каштанов понемножку.

Что ж продолжай; мы можем углубиться,

В твоем ничто мне может все открыться!

Хвалю, пока тебя не отпускал.

И вижу, черта ты вполне узнал.

Вот ключ тебе.

Такую мелочь брать?

Возьми его сперва, чем осуждать!

Растет в руке, сверкает и блестит!

Ты видишь ли, что он в себе таит?

Ключ этот сам на место то наводит.

Ступай с ним вглубь, он к матерям проводит.

О! К матерям! Мне это слово гром!

Оно несносно мне. Но что же в нем?

Иль ты в тупик пред новым словом стал?

Иль слышать рад лишь то, что ты слыхал?

Тебе-то что? Звучит как хочет слово,

Чудесное давно тебе не ново!

Я не избрал прибежищем застой —

И содроганье лучший дар людской:

Хоть точно жизнь в нас чувства притупляет,

Чудовищность нас сильно потрясает.

Так погрузись, я б мог сказать: взвивайся!

Тут все равно; беги ты от явлений,

И призраков ты в область погружайся,

В то, отчего давно уж нет и тени, —

Как облака их гонит без предела;

Махай ключом, гони их прочь от тела.

Держа его, я стал как бы владыкой,

В груди огонь! Скорей за труд великий!

Пылающий треножник в глубине,

То знак тебе, что ты на самом дне;

Увидишь ты, что матери все тут

Озарены сидят, стоят, идут.

Образованье, преобразованье,

И вечной мысли вечное дрожанье,

Вкруг образы всех тварей словно дым;

Им зримы только схемы, ты незрим.

Тут не робей, опасность настает,

Иди ты прямо на треножник тот,

И тронь его ключом!

Вот так как раз!

Он за тобой как раб пойдет сейчас;

Всходи спокойно с ним на высоты,

И не заметишь, как вернешься ты.

Когда ж его доставишь в этот край,

То героинь, героев вызывай.

Ты первый мог на шаг такой решиться:

Твой будет подвиг, если он свершится,

А в будущем нам магия уж прямо

Создаст богов из дыма фимиама.

С чего ж начать?

Всем существом спускаться;

Спустишься — топни; топни, чтоб подняться.

Лишь только б ключ настроил все на лад!

Желал бы знать, вернется ль он назад.

Ты сценой духов все в долгу остался.

Скорей за дело! Государь заждался!

Сейчас его величество спросил.

Чего ж ты ждешь? Его ты истомил.

За этим я товарища отправил.

Он знает, как держаться правил,

И заперся теперь опять.

Теперь все силы напрягает;

Кто хочет клад, прекрасное, — достать,

Тот магию обязан изучать.

Какие правила у вас, — нам все равно;

Но государь сказал, что ждет давно.

Словечко, господин!

Вы видите, лицо

Мое свежо и чисто как яйцо.

Но летом вдруг коричневые пятна

Всю белизну испортят неприятно.

Мне средство!

Жаль! Что милого котенка

Май превратит гречишкой в пантеренка.

Икры лягушек, жабьих языков

Ты в полнолунье в склянке приготовь,

Настоем тем в ущерб[172] натрись опрятно, —

Придет весна, и не вернутся пятна.

Кругом толпа теснится к вам невольно.

Лекарства мне! С застуженной ногой

Мне и ходить, и танцевать пребольно,

И неуклюж поклон выходит мой.

Дай я своей вам наступлю ногой.

Что ж, у влюбленных водится такое.

В моем пинке значение большое;

Подобное — подобным, будет прок.

Ногою ногу, — так лечить все члены.

Держитесь же! От вас не жду обмены.

Ай! Ай! Зажгло, ужаснейший пинок!

Копытом, что ль?

Во здравье, мой дружок.

Теперь танцуй, как душеньке угодно,

И под столом толкай дружка свободно.

Да пропустите! Жребий мой плачевный!

Изныла я до глубины душевной!

Еще вчера он плакал предо мной,

Теперь он с ней, ко мне же стал спиной.

Беда! Но слов моих не пророни:

Подкравшися неслышною стопою,

Вот этим углем ты его черкни

По рукаву, по платью, — злу помочь.

Раскаянья кольнут его огни;

Ты ж проглотить тот уголь не гнушайся,

Вина, воды устами не касайся —

К твоим дверям придет он нынче ж в ночь.

Не яд же это?

Знай, что уважать!

Такого угля долго б ты искала.

Он из костра, каких пришлось немало

Нам в дни былые поджигать.

Влюблен я; взрослого во мне не признают.

Не разберу, кого и слушать тут!

Перед самой меньшою не расточай усилий,

Созревшие тебя давно бы оценили.

Еще нахлынули! Нелегкая статья!

Искать спасенья рад уж в правде я,

Опора слабая, негодная вполне.

О, матери! Верните Фауста мне!

Уж тусклыми огнями светит зал.

Весь двор к нему сбираться стал.

Я вижу, как ряды, — нельзя скромней,

Под сень идут далеких галерей.

Обширный круг теснее стал,

Всех рыцарский едва вмещает зал.

Широкие ковры по всем стенам,

Оружие по нишам и углам.

Кажись, к чему тут заклинать словами,

Тут духи место облюбили сами.

Мой долг вещать о новом представленье,

Но духов мне влиянье в том мешает;

Рассудок здравый, при таком сплетенье,

Не объяснит, чего не постигает.

Готовы кресла, стулья под рукой;

И государь посажен пред стеной,

Там на коврах он видит, без сомненья,

Минувших дней великие сраженья.

Здесь все теперь, весь двор с своим владыкой;

А сзади ряд скамеек превеликий,

И милая, смиряя страх сердечка,

Близ милого нашла себе местечко.

И вот теперь, когда мы все засели,

Готовы мы: пусть духи бы летели!

Вся драма в ход пойдет сейчас!

Раздайтесь, стены, вам такой приказ!

Покорно все тут магии вполне.

Ковры бегут, свиваясь как в огне.

Нет больше стен, куда ни погляжу,

Как бы театр большой все окружает,

Таинственным нам светом озаряет;

На авансцену сам я выхожу.

Здесь я могу пред всеми отличиться:

Нашептывать ведь черту не учиться,

Ты тихих звезд теченье узнаешь,

И шепот мой отлично ты поймешь.

Волшебной силой появился сам

Тяжеловесный и старинный храм;

Как Атлас[173], что держал небесный свод,

Колонн двойной недвижим хоровод,

Громада брусьев их не отягчила,

Таких бы двух на груз большой хватило.

Так это-то антично? Вот чудесно!

Скорей же грубо и тяжеловесно.

Им грубость — строгость, неуклюжесть — мощь,

Расти колоннам должно в виде рощ,

Стрельчатый свод и нас возносит вдруг.

Таким мы зданьем созидаем дух.

Великий час сулят нам звезды разом!

Магическим мы словом свяжем разум,

Дадим напротив возлетать вольней

Фантазии, куда угодно ей!

Чего алкал, на то смотри теперь,

Несбыточно — вот потому и верь.

Одет жрецом, в венке кудесник нам

Заявит то, зачем ходил он сам.

Из-под земли треножник с ним идет.

Уж фимиамом словно отдает.

Вот жрец начнет, благословивши, дело.

Удачу мы предсказываем смело.

Во имя ваше, матери! Чей трон

В безбрежности молчаньем окружен,

Хоть вкупе вы! Вокруг числом велики

Без жизни мчатся жизненные лики,

Что было раз, чего не воротить,

Все там кишит, желая вечным быть,

И делите вы это в вечной мочи

Под полог дня, под своды темной ночи.

Одних уносит жизнь в свои пути,

Других стремится смелый маг найти,

Своей рукой он щедро расточает

Чудесное, — какого всяк желает.

Блестящий ключ коснулся лишь котла,

Туманная распространилась мгла;

Она ползет, как стая облаков,

Струей, клубами, врозь и слитно вновь.

Но в чем тут сила духов вся видна:

В движенье туч нам музыка слышна.

Воздушных звуков в колебанье том

Мелодия разносится кругом,

Ряды колонн, фронтона главный вход,

Да весь и храм, мне кажется, поет.

Туман садится; светел и могуч,

Красавец юный выступил из туч.

Смолкаю я. Здесь отзыв неуместен;

Кому Парис прекрасный неизвестен!

О, что за блеск в нем силы молодой!

Как сочный персик свеж, хорош собой!

А сладостно приподнятые губки!

Ты б отыскала сласть в подобном кубке?

Красив, а нет в нем тонкости-то всей.

Немножко быть он мог бы половчей.

И видимо из пастухов он горных[174],

В нем принца нет, и нет манер придворных.

Полуодет, действительно он мил,

А вот каков бы в латах-то он был?

Он мил. Как много мягкости в нем есть.

К нему бы вам хоть на колени сесть?

Как мило заложил он на голову руку.

Невежа! Стоило б отдать его в науку!

У вас придирки ко всему найдутся.

Пред государем так тянуться!

Ведь это роль; и он наедине.

Играй; но здесь приличен будь вполне!

Уснул. Во сне хорош он идеально.

Сейчас всхрапнет, вот выйдет натурально.

Какой сквозь дым я запах узнаю,

Что свежестью наполнил грудь мою?

Да, точно; вздох всю душу проникает!

Он от него!

То юность расцветает

Амврозией[175] живой в красавце том,

А в атмосфере слышится кругом.

Так вот она! Спокоен я вполне!

Она красива, только не по мне.

Я ни на что уж больше не гожусь!

Как честный человек в том признаюсь.

Краса идет. У похвалы нет цели!

О красоте так много вечно пели.

Кому она предстала — все забыл;

Кто ей владел — высоко счастлив был!

Глазами ль вижу? Иль в душе живой

Я красоты разливом весь встревожен?

С какой добычей вышел поиск мой!

До сей поры мне мир был пуст, ничтожен!

Чем он теперь, с тех пор как я жрецом?

Он тверд, окреп, я жить желаю в нем!

Пусть не вздохну ни разу я потом,

Как изменю подобному влеченью!

Та, что меня когда-то восхищала,

В волшебном зеркале пленяла,

Такой красы была лишь легкой тенью!

Лишь ты одна, смущая мой покой,

Всю силу страсти роковой,

Любовь, восторг, безумство мне внушаешь!

Опомнись, ты из роли выпадаешь!

Прекрасный рост, но голова мала.[177]

Зато нога — огромна, тяжела!

Я лишь цариц подобных видеть мог:

Она прекрасна с головы до ног.

Идет с усмешкой к спящему она.

С красавцем рядом, как она дурна!

Весь озарен ее он красотой.

Хоть рисовать. Эндимион[178] с Луной!

Вполне. Богиня видимо смутилась,

Его дыханье пить она склонилась.

Завидно! Поцелуй! Нельзя изречь!

При всех — приличьем всяким пренебречь!

Какое счастье мальчику!

Молчи!

Дай призраку ты волю — не учи!

Проснулся он; она спешит бежать.

Она глядит назад. Легко понять!

Он изумлен. Ее так дивен вид!

А ей не диво то, на что глядит.

С достоинством глядит она назад.

Она его, знать, в руки забирает.

Уж тут мужчины глупы все подряд,

И первым он, гляди, себя считает!

Величество во всем я вижу в ней!

Развратница! На что еще подлей!

На месте бы его хотел я быть, ей-ей!

Такая сеть кого б не уловила?

Сокровище, и рук немало проходило,

Чуть позолота не сошла.

Она уж в десять лет негодницей была.

При случае схватить хорошее все падки,

А я бы захватил прекрасные остатки.

Я признаюсь, хоть мне она видна,

Да как решить, то подлинно ль она.

Что видим мы, то нас увлечь готово,

А я держусь лишь письменного слова.

И я читаю, что она невольно

Всем старцам Трои приглянулась больно.

И здесь, пожалуй, прежние дела, —

Не молод я, но мне она мила.

Не мальчик боле, — молодой герой,

Ее он обнял сильною рукой,

Ее он мощно поднял, наконец.

Похитить, что ль, ее?

Постой, глупец!

Не смей! Не слышишь! Стой! Нет, я уйму!

Ведь сам ведешь ты эту кутерьму!

Два слова лишь! Все это представленье

Я назову: Елены похищенье.

Как похищенье! Мне ль стоять бесстрастно?

А ключ-то мой! Его он сбавит спесь!

Меня он вел по ужасам всечасно

Уединенья — к твердой почве здесь.

Здесь я стою в действительности твердо,

Тут с духами мой дух сразится гордо,

В двойной победе мир обьемля весь!

Была вдали, теперь близка вполне.

Спасу! И будь моей она вдвойне!

О, матери! Ваш трон мне да поможет!

Кто с ней знаком, расстаться с ней не может.

Куда ты, Фауст! О, Фауст! Всей силой он

Ее схватил — уж лик ее смущен.

На юношу навел он ключ, — и вот

Его коснулся.

Горе! Горе — ждет!

Вот и гляди! Связаться с дураками,

Так тут сам черт не справится с делами!