Покинул я поля и долы,

Глубокой ночью мир объят,

Ее священные глаголы

С душой в нас лучшей говорят.

Почиют в глубине сердечной

Все злые помыслы и сны,

Полны любви мы человечной,

Любовью к Богу мы полны.

Пудель, уймись! И взад и вперед не мечися!

Что на пороге ты нюхаешь там?

В угол за печкой ложися,

Свою подушку тебе отдам.

Как тешил прыжками ты нас вдоль дороги,

Стараясь нам ласку казать, а не злость,

Прими мою ласку ты после тревоги,

Как дорогой и тихий гость.

Ах! Как отрадно в тесной келье,

Лампада смотрит на тебя,

Опять в душе как бы веселье

И в сердце, знающем себя.

Опять наш ум глядит далеко,

Надежда снова горяча,

И жизни жаждем мы потока,

И жизни ищем мы ключа.

Полно рычать тебе, пудель! К звукам священным,

В душу вливающим мне благодати,

Эти звериные звуки некстати.

Люди встречают с укором надменным

То, чего не поймут,

Что перед добрым или вдохновенным

Им тяжело порицанье унять, —

Знать и собаке охота рычать?

Но, ах! Я чувствую, в противность доброй воле,

Довольства грудь моя не источает боле.

Но отчего ж поток подобный сякнет вдруг,

И жаждою опять томится дух?

Я испытал все эти превращенья!

Такой пробел есть способ восполнять,

Мы неземное станем почитать,

Алкать мы станем откровенья,

Которого нигде достойней, чище нет

Того, что новый дал завет.

Возьму я подлинник, раскрою,

С правдивым чувством, я взалкал

Святой оригинал

Перевести мне речию родною.

Написано: «Вначале было слово»[45].

Вот я и стал!

Как продолжать мне снова?

Могу ли слову я воздать такую честь?

Иначе нужно перевесть!

Коль верно озарен исход тяжелых дум,

То здесь написано: «Вначале был лишь ум».

На первой строчке надо тщиться,

Чтобы перу не заблудиться!

Ум та ли власть, что все, подвигнув, сотворила?

Поставлю я: «Была вначале сила».

Но в миг, как собралась писать рука моя,

Предчувствую, что все не кончу этим я.

Вдруг вижу свет! Мне дух глаза открыл!

И я пишу: «Вначале подвиг был».

Коль хочешь комнату со мной делить,

То перестань ты, пудель, выть.

Ты лаешь!

И мне мешаешь.

Такого соседа к себе не приму,

Из нас одному

Нет места в дому.

Хоть гостя гнать я и не сроден[46],

Дверь отперта, и ты свободен.

Но что я вижу пред собой!

Естествен ли исход такой?

Тень это? Иль на самом деле?

Мой пудель прибывает в теле,

Растет, — его не узнаешь,

Уж на собаку он не похож!

Какой упырь мной в комнату введен!

С гиппопотамом сходен он,

Глаза горят, ужаснейшая пасть.

Не вздумай ты пропасть!

Я знаю, братцы, как могуч

Над вами Соломонов ключ[47].

Там один уже попался!

Благо, сам ты цел остался!

Словно в капкане теперь

Адский томится там зверь.

Но погодите!

Вейтесь, летайте кругом.

Этим его вы путем

Освободите.

Кто только может,

Пусть-ко поможет!

Всем нам, бывало,

Сам угождал он немало.

Чтоб встретиться со зверем мог,

Беру заклятье четырех:

Саламандра гори,

Ундина кружись,

Сильфида пари,

Кобальт трудись.[49]

Что ни стихия

Силы иные,

Кто их не знает,

Не совладает

В веки веков

С миром духов.

В огне исчезни,

Саламандра!

Скройся в бездне

Ундина!

Будь метеора причина,

Сильфида!

Дом охраняй от обиды,

Инкубус[50]! Инкубус ты!

Будете каждый своим заняты.

Из четырех их ни одно

Во звере не обретено.

Лежит, как на смех, безобидно;

Не пронял я его, как видно.

Но стану опять

Сильней заклинать.

Так если чадо,

Беглец ты ада,

То этим знаком

Из вас во всяком

Возбудим смиренье мы![51]

Уж ощетинился сын тьмы.

Проклятый род!

Прочтешь ли вот?

Знак век несотворенного,

Неизреченного,

На небо вознесенного,

Преступно пробожденного?

Залез за печку он,

Раздулся — точно слон,

Все больше, больше он растет,

Пустил туман великий.

Не подымайся ты под свод!

А ляг к ногам владыки!

Ты видишь сам, недаром я грозил,

Тебя святым огнем я опалил!

А станешь ждать,

Трикраты опалю опять!

Тебя унять

Сильней искусство берегу я!

Зачем шуметь? Чем услужить могу я?

Вот чем был пудель начинен.

Проезжий в нем схоласт? Вот истинно забавно!

Ученому глубокий мой поклон!

Меня потеть заставили вы славно.

Как звать тебя?

Вопрос подобный мал

В устах того, кто так не ценит слова,

Кто оболочку отвергал,

Вникая в суть всего живого.

У вашей братии, признаться,

Легко по имени добраться

До существа. Так вас к лицу зовем

Царем мы мух, губителем, лгуном.

Прекрасно, кто же ты?

Той силы часть и вид,

Что вечно хочет зла, и век добро творит.

Что эта притча означает?

Я дух, который отрицает!

И в этом прав; все, что родится,

Достойно, чтобы провалиться;

Не лучше ль было б ничему не быть.

И что затем грехом могло прослыть,

Все разрушенье, мысли злые —

Как раз и есть моя стихия.

Ты частью назвался, а весь передо мной?

Я правду высказал со скромностью большой.

Коль человек свой шутовской мирок

Счесть целым, как известно, мог,

То часть той части я, что прежде всем была,

Часть тьмы, которая и свет произвела,

Свет гордый, что свою родительницу ночь,

Всего лишив, из мира гонит прочь,

А все удачи нет; затем, что сам

Вполне прикован он к телам.

Тела он красит, исходя из тел,

Тела в пути ему преграда, —

Надеюсь, долго ждать не надо,

Чтоб он с телами отлетел.

Теперь ясна твоя задача!

Тебе в великом неудача,

Так ты пошел по мелочам.

Успеха, точно, мало там.

Небытия противовес,

То нечто — этот мир балбес, —

Над ним лишь сам себя измаешь,

А все его не доконаешь,

Огнем ли, бурей иль волной.

Земля и море все в поре одной!

А этой погани, зверо-людской породы

Ничем известь не хватит сил.

Уж скольких я похоронил!

Глядишь, опять цветут по милости природы.

С ума сойдешь! Не выдумаешь гаже,

В земле, в воде и в ветре даже

Кишит зачатков миллион,

Сушь, влагу, стужу наполняя!

Не захвати себе огня я,

Так бы остался обделен.

Так против силы благородной,

Творящей вечно красоты,

Кулак чертовский свой, холодный,

Сжимаешь понапрасну ты!

Уж лучше же иным предметом

Займись, сын хаоса чудной!

Подумать стоит мне об этом;

Впредь потолкуем мы с тобой!

Нельзя ль теперь мне удалиться?

Я не пойму, вопрос о чем.

Ты навещай, когда случится,

Теперь с тобою я знаком.

Вот дверь, а вот тебе окошко;

Труба открыта пред тобой.

Признаться, мой уход немножко

Стеснен безделицей одной —

Волшебный знак там на пороге.

От пентаграммы ты в тревоге?[52]

Эге! Скажи, коль в ней такая власть,

Как мог сюда, сын ада, ты попасть?

Как дух — и дожил до расплоха[53]?

Ты присмотрись! Начерчен знак-то плохо;

Тот угол, что глядит на дверь,

Оставлен, видишь сам, открытым.

Вот вышло дивом знаменитым!

Ты у меня в плену теперь?

И неожиданно и мило!

Собака, ничего не чуявши, вскочила,

Теперь же дело-то ахти!

Черт очутился взаперти.

Но видишь сам, окошко не заперто.

Закон для привидений и для черта:

Уйти путем, которым мог войти.

И в первом мы рабы, второе кто как знает.

И ад законы наблюдает?

Вот хорошо. Так можно заключить

И договор с такими господами?

То, что обещано меж нами,

Без оговорок можешь получить.

Но нужен толк в такой затее.

В другой перетолкуем раз;

Теперь прошу покорнейше я вас,

Освободить меня скорее.

Минуточку еще одну побудь!

Хорошую, быть может, сказку знаешь.

Теперь пусти! Вернусь я как-нибудь;

И спрашивай, о чем ты пожелаешь.

Я не ловил тебя, не завлекал.

Сам влез ты в сеть, в том нету спора.

Держись за черта, кто его поймал!

Его в другой не так поймаешь скоро.

Изволь — останусь, коль велишь,

Воспользуюсь беседою твоею;

Но под условием, что лишь

Тебя своим искусством порассею.

Смотреть я рад и соглашусь;

Но чтоб в искусстве был и вкус!

От моего, мой друг, искусства

В час насладятся больше чувства

Твои, чем в целый скучный год.

Что духи пропоют малютки,

То не простые только шутки,

А ряд прелестнейших картин.

Тебе понежат обонянье,

И вкус, и даже осязанье,

Не то, чтоб только слух один.

О подготовке не мечтай,

Мы в сборе все тут, — начинай!

Вскройтесь, раздайтесь.

Мрачные своды!

Выглянь скорее,

Чище, синее

Нежный эфир!

На небе чисто,

Тучи проплыли!

Звезды лучисто

Вдруг озарили

Радостный мир.

И бестелесных,

Духов прелестных

Легкие волны

Мимо парят,

Нежности полны

Душу манят;

Их одеянья,

Все из сиянья,

Скрыли и поле,

Скрыли тень сада,

Где восхищенный,

С милою в неге,

Бродит влюбленный.

Тень и прохлада!

Рвутся побеги!

Сок винограда

Льется в бокалы

Сладостный, алый.

Винная пена

Мчится из плена,

Брызнет по грудам,

По изумрудам,

Мимо высоких

Гор пробегает,

В плесах широких

Холм обступает.

В радости птицы

Пьют и ныряют,

К свету денницы

Рвутся, взлетают;

Вьются красиво

Над островами,

Что прихотливо

Зыблет волнами;

Где раздаются

Громкие хоры,

В плясках мятутся

Ленты, уборы.

Радостно в поле

Всем им на воле.

Те подыматься

Тянутся в горы,

Эти плескаться

Лезут в озеры.

Эти ж взлетели,

Жить захотели

Все к общей цели,

Где заблестели

Звезды любви.

Он спит! Спасибо, крошки дорогие!

Вы сны ему напели золотые!

Я за концерт в долгу, друзья мои.

А, черта удержать, знать, ты затеял много!

Вы полелейте полубога

В пучине грез, на самом дне; —

Но снять волшебный знак с порога,

Крысиный зуб потребен мне.

Не долгие тут нужны заклинанья,

Вот уж одна шуршит услышать приказанья.

Я, повелитель крыс, мышей,

Лягушек, мух, клопов и вшей,

Тебе приказываю строго,

Грызи у этого порога,

Где только маслом я пролью.

Прыгнула, — вижу прыть твою!

Скорей! Тот угол, что мешает,

Вон в самый выход упирает.

Еще кусни и срежешь вгладь! —

Ну, Фауст, пока вернусь, ты можешь почивать.

Ужель обманут я вторично?

Иль час видений миновал,

Что черт приснился мне отлично,

И что мой пудель убежал?