Зачем же тем путем?

Мы в дом охотничий идем.

А мы на мельницу желаем прогуляться.

К прудам пройдитесь, не спеша.

Дорога к ним не хороша.

А ты куда?

С другими проболтаться.

Взберитесь-ко на Бургдорф[37] — там всегда

И девушки, и пиво хоть куда,

И драки первого разбора.

Ты весельчак! Давно не бит?

Иль кожа в третий раз зудит?

Туда я не пойду; боюсь я их задора.

Нет, нет! Я в город ворочусь.

Под тополями там с ним можем повстречаться.

Немного счастья в том дождусь;

К тебе он только будет жаться,

Пойдете танцевать вдвоем.

Что мне в веселии твоем!

Сегодня он, наверно, не один.

Кудрявый, он сказал, с ним будет и блондин.

Вишь, как шагают девки дружно!

Пойдем-ко, брат! Нам провожать их нужно.

Покрепче пиво, злой табак,

Да разодетая служанка, — вот так-так!

Вишь, мальчики, не постыдятся!

И молодежь какая тут;

Могли бы в обществе отборном обращаться,

А за служанками бегут!

Не торопись! За нами две!

Они одеты очень мило;

Моя соседка в том числе,

Она меня приворожила.

Идут неспешною стопой,

Пожалуй, под конец и нас возьмут с собой.

Нет, брат! Стесненья не люблю ни в чем.

Скорей! Упустим дичь! Мое такое мненье,

Рука, которая в субботу с помелом,

Тебя всех ласковей похолит[38] в воскресенье.

Нет, новый бургомистр, на вкус мой, не годится,

Как выбрали, что день, то больше он кичится.

А городу чем он помог?

Не хуже ль с каждым днем, признаться?

И больше прежнего велят повиноваться,

И больше прежнего налог.

Так и румяны, и нарядны

Вы, госпожи и господа,

Не будьте к нам душою хладны,

Взгляните, какова нужда!

Не дайте петь мне тут напрасно;

Тот весел, кто дает другим.

Пусть день, для всех людей прекрасный,

Днем будет жатвенным моим.

Мне в праздник ничего так слушать не отрадно,

Как разговор о битвах и войне,

Как в Турции, там где-то в стороне,

Народы бьются беспощадно.

Стаканчик, подойдя к окну, опорожнишь,

Вниз барки по реке глазами провожаешь;

Вернешься вечером домой — повсюду тишь,

И мирный век благословляешь.

Так-так, сосед! И я согласен в том,

Пусть, как хотят, дерутся часто.

Пускай хоть все идет вверх дном,

Лишь будь по-прежнему у нас-то.

Эх, разодеты! Молодо, свежо!

Ну, кто на вас не заглядится?

Лишь не кичитесь. Дайте срок, ужо

По мыслям вам могу я пригодиться.

Агата! Ты от ведьмы этой прочь!

Чтоб с нею нас толпа не увидала;

Хотя она в Андреевскую ночь

Мне суженого чудно указала[39].

Мне показала моего

В стекле, — такой солдат красивый;

Смотрю вокруг, ищу его,

Не попадается, спесивый!

Крепостей твердых,

Башнями в поле,

Девушек гордых,

Взросших на воле,

Мне бы поболе!

Сколько отваги,

Сколько наград!

Будят и климат

Трубные звуки,

Как на веселье,

Так и на муки.

Вот так живется!

Долго ль сбираться!

Девушкам, башням

Надо сдаваться.

Сколько отваги,

Сколько наград!

Вот и солдаты

Мимо спешат.

Лед вскрылся по речкам, весна прилетела,

Кидая вокруг оживляющий взор,

В долинах свежеет зеленый ковер,

Старуха-зима бушевать ослабела

И скрылась в ущелья суровые гор.

Оттуда она посевает нам

Крупу ледяную с усильем несмелым,

Косыми грядами по свежим полям.

Но солнце ни с чем не сживается с белым,

И всюду зачатки, все к жизни стремится,

Все хочет в окраске живой возродиться.

Но в поле цветов еще нет никаких;

Нарядные люди теперь вместо них.

Вот с этой только высоты

Взгляни назад на город ты:

Из мрачной глубины ворот

Как движется пестро народ.

Всяк хочет погулять сегодня,

В день Воскресения Господня.

Они и сами воскресли, глядишь,

Из низких домишек, углов отсырелых,

Из плена работ в мастерских закоптелых,

Да из-под гнета давящих крыш.

Из улиц, где не протеснишься,

Из благодатной мглы церквей

На солнышко бегут скорей.

Смотри, смотри! Как все спешат разбиться

В поля иль в сад на бугорок,

Как вся река и вдоль, и поперек

От лодок весело пестрится;

В последней лодке так насели,

Что чуть ко дну нейдет она.

И даже с горних троп отселе

Одежда пестрая видна.

В деревне гам какой-то сбродный;

Вот настоящий рай народный,

Вопит и малый, и большой,

Здесь человек я, —

Здесь я свой.

Вот с вами, доктор, прогуляться,

Тут и почет, и польза есть;

Один же здесь не мог бы я остаться,

Я грубости не в силах снесть.

Тут вой смычков невыносим для слуха,

И крик, и шум, и кегли тут;

Вопят, как будто бы во власти злого духа,

И это пением зовут.

Собрался к танцам пастушок,

На нем цветной кафтан, венок;

И на устах улыбка.

Под липкой было все полно.

Там в танцах бесятся давно.

Люли! Люли!

Ах, люшеньки! Живей юли!

Так заливались скрипки.

В толпу проворно он влетел,

И локтем девушку задел,

Недалеко от липки;

Та обернулася, глядит,

Как это глупо, говорит.

Люли! Люли!

Ах, люшеньки! Живей юли!

Уж чересчур вы прытки!

Но в круг пускаются — и вот,

Направо, влево поворот, —

Подол летает зыбкий.

Они краснеют, духота, —

И отдыхает их чета;

Люли! Люли!

Ах, люшеньки! Живей юли!

Он жмется к ней с улыбкой.

Не льните так — и без проказ!

Божбой вводили уж не раз

Невест своих в ошибки!

Но вдаль уйти с ней удалось,

И из-под липки к ним неслось:

Люли! Люли!

Ах, люшеньки! Живей юли!

И крик, и звуки скрипки.

Вот, доктор, добрый вы какой,

Что не побрезгали вы нами,

Многоученый муж такой,

А в многолюдство вышли сами.

Уж кружку лучшую вином

Для вас спешили мы налить.

О ней прося, скажу я вслух:

Ей мало жажду утолить,

Пусть сколько капель будет в ней,

Вам приумножится и дней.

Я подношу ее к губам,

Спасибо! И во здравье вам!

Ну, право хорошо, что вы

Явились к нам в веселый час;

Ведь никогда и в злые дни

Вы тож не забывали нас!

Как много здесь еще в живых,

Которых вырвал ваш отец

У злой горячки в дни, когда

Чуме он положил конец.

В то время юношей вы шли

Охотно в каждый дом к больным;

Снесли немало мертвецов,

Но вы осталися живым,

Не тронул вас недуг-губитель;

Хранил спасителя Спаситель.

Мы доблестному шлем привет,

Чтоб помогал он много лет!

Вы перед Тем склонитесь, Кто с высот

И учит помогать, и помощь шлет.

Великий муж! Что должен ощущать

Среди ты общего высоко почитанья!

Блажен, кому дано из знанья

Такую пользу извлекать!

Отец спешит тебя сынишке указать,

К тебе стремится каждый взор,

Смолкают скрипки, ждет танцор.

Проходишь ты, как словно власть,

На воздух шапки полетели;

Недостает всем на колени пасть,

Как бы священный ход узрели.

Еще немного, — вон до камня мы дойдем!

Там на пригорке отдохнем и сами.

Как часто одинок я сиживал на нем

И мучился молитвой да постами.

С надеждой, с верой до конца,

В слезах, стеня любвеобильно,

Конец заразы у Творца

Мечтал я вымолить насильно.

Приветствия толпы как на смех мне один.

Когда б тебе мои раскрыты чувства были,

Как мало и отец, и сын

Такую почесть заслужили!

Отец был честный темный человек,

Над всем, что у природы скрытно,

По совести, хоть очень самобытно

Трудясь, продумал он весь век.

Подобно он другим адептам,

На черной кухне проживал[40],

И по бесчисленным рецептам

Все, что противно, то мешал.

Тут красный лев, жених отважный,

Пускался к лилии в раствор[41],

Потом огнем из бани влажной

Обоих гнали на простор.

Когда ж цветную выливали

Царицу в склянку — благодать!

Лекарство есть, больные умирали.

Кто выздоравливал? — Как знать!

И с адским снадобьем в дорогу

Мы шли, — сама чума, ей-богу,

Не принесла такого зла.

Сам в тысячи вливал я этой мерзостыни,

Они кончались. Слышу ныне

Убийцам наглым нам хвала.

Зачем же этим вам смущаться?

Достойный муж, конечно, прав,

Когда искусство восприяв,

Им станем точно заниматься!

Коль юношей ты чтишь отца,

К урокам ты его исполнен и вниманья;

Коль мужем трудишься ты до поту лица,

И сын твой высшего достигнуть может знанья.

О, счастлив, кто еще в надежде сам,

Что выплывем из моря лжи мы дружно!

Чего не знаем, было б нужно нам,

Того, что знаем, — нам не нужно.

Но в этот дивный час не говори

Мне о скорбях, которые смущают!

Смотри, как там, в лучах зари,

Сквозь зелень хижины мелькают.

День пережит, уходит солнце дня,

Спеша дарить и дале жизнью снова.

О! Отчего нет крыльев у меня,

Когда душа за ним лететь готова!

У ног уже я вижу спящий мир

В заре, сияющей вовеки,

По высям блеск, в долинах кроткий мир,

Ручьи как серебро бегут в златые реки.

Я чувствую, тогда ущелья мрачных гор

Полета гордого уже б не задержали.

Уж моря теплые заливы засверкали,

И изумляется мой взор.

Вот божество как бы готово закатиться,

Но снова пробудилась мощь,

И я несусь его лучами вновь упиться, —

Передо мною день, за мною ночь.

Свод неба надо мной, а волны подо мной.

Какой чудесный сон и сладкие усилья!

Ах! Крыльям духа кто земной

Придаст вещественные крылья?

Но каждому дала природа,

Что чувство ввысь и вдаль его стремит,

Когда нам с голубого свода

Песнь жаворонка зазвенит;

Когда над темными лесами

Орлы опять парить пошли,

И над полями, озерами

В отчизну тянут журавли.

Бывали у меня такие дни смятенья,

Но я подобного не ощущал стремленья.

Прискучит дол и лес, как с виду неказист;

А птичьих крыльев мне не надо.

То ль дело, как помчит духовная отрада

От книги к книге и с листа на лист!

Тут ночи зимние становятся светлы,

Отрадный жар по членам разбежится.

И ах! Как развернешь пергамент дорогой,

Тебе все небо в душу тут глядится.

Ты испытал стремленье лишь одно.

О, никогда не знай другого!

Ах! Две души вмещать мне суждено,

И грудь их разобщить готова.

Одной хвататься грубо суждено

За этот мир, с его любовным телом;

В другой же все горе вознесено

Высоких праотцев к пределам.

О, если есть меж небом и землей

Властительные духи, — низойдите

С высот златых вы — и меня с собой

Для жизни новой, яркой уведите!

О, если б был волшебный плащ моим,

Чтоб вдаль унесть меня по миру,

На все одежды, на порфиру

Я б, кажется, не променялся им.

Не призывай известных молодцов,

Что стелятся средь пара голубого;

Они нам вечно строят ков[42], —

Со всех концов беда готова.

То с севера нахлынут нападать

И грызть тебя зубами неплотскими;

То вдруг начнут с востока иссушать,

Питаясь легкими твоими.

Когда их юг погонит со степей,

И воздух над тобой как печь они растопят,

Их запад шлет, чтоб освежать скорей,

Они тебя и все поля затопят.

Они внимательны, но, на беду земли,

Покорны, коль надуть нас можно,

Подумаешь, что с неба притекли,

Как ангелы лепечут, только ложно.

Однако, в путь! Уж все кругом серей,

Туман встает, и в воздухе свежей!

Под вечер только дом и мил.

Чего ж ты стал и взоры вдаль вперил?

Во что при сумраке так мог ты углубиться?

Не видишь, черный пес по жнивью там кружится?[43]

Давно заметил я. Что ж толку в этом есть?

Получше присмотрись! Чем зверя можно счесть?

Да пуделем, который тож в печали

Хозяйских нюхает следов.

Заметил ты, как он в большой спирали

Носясь кругом, к нам близиться готов?

И все мне кажется, что огненный, проворный

Какой-то вихрь за ним летит.

Не вижу ничего. Ну, просто пудель черный;

В глазах у вас, должно, рябит.

Как будто нас ловя, магические петли

Вокруг он наших ног старается плести.

Я вижу: ищет он, хозяина тут нет ли,

И к незнакомцам двум боится подойти.

Круг все тесней; сближается он к нам!

Собака, как и есть, не призрак, видишь сам.

Визжит и льнет, как растянулся — натко![44]

Вертит хвостом, — собачья вся повадка!

Ну, подойди! Пойдем со мной!

Ну, право, пудель пресмешной.

Ты остановишься, он служит;

Заговоришь, он радость обнаружит;

Что потеряй, ведь он найдет,

За палкой в воду сам прыгнет.

Ты, точно, прав; мы духа не найдем

Тут признака, все дрессировка в нем.

Собаку, с должным воспитаньем,

И мудрый муж почтит вниманьем.

Он стоит, чтоб и ты к нему привык,

Студентов он отличный ученик.