Возле этого дома я прощаюсь. Долго не видать мне больше таких домов. Ведь я приближаюсь к альпийскому перевалу, а здесь кончаются северные, немецкие постройки, а вместе с ними и немецкие пейзажи, и немецкий язык.

Как же чудесно – переходить такие границы! Странник – во многих отношениях человек примитивный, как кочевник примитивнее крестьянина. Однако преодоление оседлости и презрение границ все же делает людей моей породы путеводителями в будущее. Если было бы много таких, в ком живет столь глубокое презрение межгосударственных границ, как во мне, тогда не было бы больше ни войн, ни блокад. Нет ничего более злобного, чем границы, ничего более глупого, чем границы. Они вроде пушек, вроде генералов: пока царят благоразумие, гуманность и мир, о них ни слова не слышишь, над ними смеешься; но лишь стоит грянуть войне и безумию, они делаются святыми и важными. Какой пыткой, каким острогом стали они для нас, странников, в военные годы! Черт их побери!

Я рисую дом в своем блокноте, и мой взгляд прощается с немецкой крышей, с немецкой системой балок и фронтоном, с изрядной долей задушевного и родимого. Еще раз люблю я все это родное с усиленной сердечностью, потому что прощаюсь. Завтра я буду любить другие крыши и другие домишки. Я не оставлю здесь, как то именуется в любовных письмах, своего сердца. О нет, я возьму свое сердце с собой, оно будет мне нужно и там, по ту сторону гор, ежечасно. Ведь я кочевник, а не крестьянин. Я почитатель неверности, перемен, фантазии. Я отнюдь не стремлюсь пригвоздить свою любовь к какому-либо клочку земли. Я принимаю то, что мы любим, всегда лишь за аллегорию. Когда наша любовь где-то застревает и превращается в верность и добродетель, меня берут сомнения.

Да здравствует крестьянин! Да здравствует имущий и оседлый, верный, добродетельный! Я могу его любить, я могу его почитать, я могу ему завидовать. Но я полжизни потерял, стремясь равняться на его добродетели. Я хотел быть тем, кем я не был. Я хотел быть поэтом, но при этом еще и обывателем. Я хотел быть художником и человеком фантазий, но при этом еще и наслаждаться добродетелью и родиной. Долго же не ведал я, что быть и тем и другим, иметь и то и другое нельзя, что я кочевник, а не крестьянин, искатель, а не хранитель. Долго бичевал я себя богами и законами, а ведь они были для меня лишь идолами. То было мое заблуждение, моя пытка, мое соучастие в страдании мира. Я приумножал мировую вину и пытку, самого себя подвергая насилию, не смея пойти тропой избавления. Тропа избавления ведет ни влево, ни вправо, она ведет к собственному сердцу, и только там Бог, и только там мир.

С гор дует мимо меня нисходящий влажный ветер, на той стороне глядят синие островки неба на другие земли внизу. Под этими небесами я буду часто счастлив и часто буду тосковать о родине. В полной мере человек моего склада, истинный странник, не должен ведать тоски по родине. А мне она знакома, я не совершенен, да и не стремлюсь таковым стать. Я хочу смаковать свою тоску по отчизне, как смакую свои радости.

Этот ветер, которому я поднимаюсь навстречу, дивно пахнет той стороной и чужбиной, водоразделом и языковой границей, горами и югом. Он полон предвестия.

Будь здоров, сельский домик и родимый пейзаж! Я прощаюсь с тобой, как юноша с матерью: он знает, ему пора от матери прочь, знает и то, что никогда не позабудет ее совсем, даже если хотел бы.