Зло не является излишеством для тех, кто в первую очередь служит себе.

Тэлритин из Тэя

из Красной Книги Тэйского Мага,

опубликованной примерно в Год Седла

Был прохладный день поздней весны — третье озеленение Торила, пришедшее и ушедшее с тех пор, как два мага встретились в Расколотом Камне. Небо пылало красным, розовым и золотым, когда солнце неторопливо готовилось к закату. Башня стояла как игла цвета индиго на фоне этого огненного неба, и с запада что-то маленькое и темное полетело к берегу, описав широкую петлю вокруг этой башни. Головы посмотрели на него: ковер-самолет, на котором сидели два человека, чьи фигуры темнели на фоне огненного неба там, где лучи заходящего солнца не придавали им оттенка кованой меди.

— Красиво, не правда ли? — промурлыкала Дасумия, отворачиваясь от созерцания башни. В ее глазах заплясал зеленый огонек, который, как Эл давно понял, предвещал опасность. Она скользнула вперед на локтях, подперев подбородок руками, и посмотрела на башню с почти удовлетворенным видом.

— Правда, миледи, —осторожно сказал Эльминстер. Дразнящий глаз закатился, глядя внутрь себя. О боги, воистину беда. Мистра защити! Его госпожа-наставница указала на башню и сказала:

— Там живет волшебник по имени Холивантер. Веселый парень: он научил существ, которых призвал, чтобы построить её, всяким смешным песням. Он держит говорящих лягушек и даже дал нескольким из них крылья, чтобы летать.

Ковер плавно обогнул башню во втором витке вокруг шпиля. Башня поднималась, как сказочная игла, из аккуратных, обнесенных зелеными стенами садов. В нескольких его окнах мерцали лампы рубинового цвета, но в остальном он казался спокойным, почти пустынным.

— Дом Холивантера... Красивый, не правда ли?

— Действительно, миледи,  — искренне согласился Эл.

— Убей его, — рявкнула Дасумия.

Эл моргнул, глядя на нее. Она кивнула и властной рукой указала вниз на стройную башню. Эл нахмурился.

— Миледи, я...

Маленькие огоньки, казалось, замерцали в глазах Дасумии, когда она встретилась с ним взглядом. Одна изящная бровь приподнялась.

— Твой друг?

— Я его не знаю, — честно ответил Эл. Он никак не мог послать предупреждение, или защиту, или исцеление. Этот человек был обречен. Зачем выдавать себя напрасно?

Дасумия пожала плечами, вытащила темный гладкий жезл из ножен на бедре и протянула его с томной грацией. Что-то заставило воздух свернуться в линию, мчащуюся вниз, вниз…

...и верхняя половина башни Холивантера с грохотом разлетелась на части, забрызгав небо обломками. Поочередно последовали меньшие фиолетовые, янтарные и сине-зеленые взрывы, когда взорвалась какая-то магия взорвалась внутри башни. Эл уставился на пожар, когда его эхо откатилось от близлежащих холмов, и на них посыпались обломки. Почерневшие пальцы скользнули по ковру, оставляя за собой огненный след. Холивантер был мертв. Дасумия перекатилась на одно бедро и приподнялась на руке, другой играя с жезлом.

— Скажи мне, — обратилась она к небу шелковисто-мягким тоном, который заставил Эльминстера настороженно напрячься, — почему ты ослушался меня? Тебе тяжело убивать магов?

Страх вонзил в него холодные пальцы.

— Это кажется... ненужным, — ответил Эл, очень тщательно подбирая слова. — Разве Мистра не говорит, что использование магии следует поощрять, а не ревниво охранять или препятствовать?

Ах, Мистра. Ее слово привело его сюда, чтобы служить этому обманчивому злу. Он почти забыл, каково это — быть Избранным Мистры, но в своих снах Эл часто опускался на колени и молился или повторял ее указы и советы, опасаясь, что они полностью ускользнут от него, если он этого не сделает. Иногда он боялся, что леди Дасумия крадет его воспоминания с помощью коварной магии или спрячет их за туманом забвения, чтобы сделать его полностью своим созданием. Какова бы ни была причина, с течением месяцев ему становилось все труднее вспоминать что-либо из своей жизни до Расколотого Камня.… Дасумия легко рассмеялась.

— А, понятно. Жрецы Леди Магии говорят такие вещи, да, чтобы мы не убивали воров, которые крадут свитки... или непослушных учеников. И все же я обращаю на них мало внимания. Каждый маг, который может соперничать со мной, уменьшает мою силу. Почему я должна помогать таким потенциальным врагам возвышаться, чтобы бросить мне вызов? Что я получу от этого?

Она наклонилась вперед, чтобы постучать жезлом по колену Эльминстера. Он старался не смотреть на маленькие зеленые огоньки, мигающие вокруг него и почти лениво блуждающие вверх и вниз.

— Я видела тебя на коленях перед Мистрой по ночам, — сказала она ему. — Ты молишься и умоляешь ее, да, но скажи мне: как много она с тобой разговаривает?

— Теперь никогда, — признался Эл, его голос был таким же глубоким и тихим, как отчаяние, которое он чувствовал. Все, за что ему нужно было цепляться, это его маленькие предательства, и если она когда-нибудь обнаружит их…

Дасумия торжествующе улыбнулась.

— Ты один, брошен на произвол судьбы. Если есть Мистра, которая проявляет хоть какой-то интерес к смертным магам, она наблюдает, как сильные помогают себе, перешагивая через тела слабых. Никогда не забывай об этом, Эльминстер.

Ее голос стал более оживленным.

— Я надеюсь, что ты трудился усердно в мое отсутствие, — заметила она, садясь и поднимая жезл, чтобы направить его в лицо, как обнаженный меч. —Сколько целых скелетов готово?

— Тридцать шесть,  — ответил Эльминстер. Она снова приподняла бровь, явно впечатленная, и наклонилась вперед, чтобы заглянуть ему в глаза, заставляя его встретиться с ней взглядом одной только силой своего присутствия. Эл старался не морщиться и не отклоняться в сторону. В некотором смысле леди Дасумия была такой же... устрашающей вблизи и такой же неотразимо сильной, как и сама Святая Леди Мистра. Как, спросил тихий голос в глубине его сознания, это могло быть возможно?

— Ты усердно работал, — мягко сказала она. — Я думала, ты потратишь некоторое время, пытаясь проникнуть в мои книги и еще немного покопаться в моей башне, прежде чем достанешь лопаты. Ты меня порадовал.

Эл наклонил голову, пытаясь скрыть удовлетворение — и облегчение — на своем лице и в голосе. Значит, она, должно быть, не узнала о его спасательной работе.

Своими заклинаниями ее самый послушный ученик исцелил слугу и увез его в далекую страну, нагруженного припасами и белого от страха. Она взяла мужчину в свою постель, но устала от него, когда начался Год Служанок Тумана, и однажды утром она превратила его в гигантского червя и оставила насаженным на один из ржавых вертелов за конюшнями, чтобы умереть в медленной, извивающейся агонии. Эл оставил преображенное тело человека, умершего от лихорадки, вместо слуги. Возможно, неугомонное и безрассудное вмешательство. Безумие стремящего к гибели. И все же он должен был каким-то образом делать такие вещи, проявляя малую доброту, чтобы компенсировать ее большие, масштабные пороки.

Это не было его первым маленьким предательством против ее жестокости... Но всегда был шанс, что оно будет его последним.

— Моя честность всегда превышала мои амбиции,  — серьезно сказал он.

Ее насмешка вернулась.

— Воистину, красивые слова, — сказала она. — Я почти могу поверить, что ты следуешь указаниям Мистры буквально.

Она потянулась, как большая кошка, и использовала жезл чтобы почесать спину, положив его в пределах легкой досягаемости Эльминстера.

— У тебя должно быть гораздо больше терпения, чем у меня, — призналась она. Ее глаза были очень темными и пристально смотрели на него. — Я никогда не смогла бы служить такой деспотичной богине.

— Позволено ли спросить, кому вы служите, госпожа-наставница? — спросил Эл, протягивая руки в немом предложении принять зачарованный жезл.

Она еще раз провела им по спине, улыбнулась и вложила жезл ему в руки. Два кольца, которые она носила, мигнули, когда она это сделала.

Дасумия улыбнулась.

— Немного выше… ах, дааа.

Ее улыбка стала шире, когда Эл осторожно использовал жезл, чтобы почесать указанное место, но она не сводила глаз с его рук, и кольца, которые мигали мгновение назад, теперь мерцали постоянным пламенем готовности.

— Это не секрет,  — небрежно сказала она. — Я служу Владыке Бэйну. Его подарком мне был темный огонь, который убивает незваных гостей и держит в страхе более осторожных магов. Ты знал, что есть какой-то глупый эльф, который каждую неделю проверяет мои чары новым заклинанием? Он занимается этим уже три сезона, регулярно, как по календарю; почти столько же, сколько ты со мной.

Она снова улыбнулась.

— Возможно, он хочет занять твое место. Стоит ли мне приказать тебе вызвать его на дуэль?

Эл развел руками и сказал:

— Если таково ваше желание, миледи. Я бы предпочел никого не убивать без необходимости.

Дасумия довольно долго смотрела на него в задумчивом молчании, пока ковер мчался прочь от дымящегося обрубка башни и умирающего дня, и, наконец, пробормотала:

— И лишить меня развлечений, которые приносит мне эльфийская тщетность? Не бойся.

Одним плавным движением она поднялась на колени, выхватила жезл из руки Эла, вложила его в ножны и тем же непрерывным движением протянула обе руки, чтобы обхватить его за плечи. Ее тонкие кончики пальцев легко касались его, но Эльминстер внезапно почувствовал, что если он попытается вырваться из их хватки, то обнаружит, что это когти из неподатливого железа. За три года это был самый тесный контакт между ними.

Он замер, когда его госпожа-наставница приблизила свое лицо к его, почти соприкоснувшись носами, и сказала:

— Не двигайся и не говори.

Ее дыхание было подобно горячему туману на щеках и подбородке Эльминстера, а глаза, очень темные и очень большие, казалось, смотрели прямо ему в затылок и видели все до единой тайны, которые он там хранил.

Она наклонилась немного вперед, всего на мгновение, и их губы встретились. Властный язык раздвинул его собственные губы — и что-то обжигающее и в то же время ледяное ворвалось ему в рот, с ревом пронеслось по горлу и свернулось кольцом в носу. Агония — жгучая, содрогающаяся, невыносимая агония! Эл чихал снова и снова, цепляясь за ткань в отчаянной попытке удержаться от падения, зная, что все его тело содрогается. Он бился в конвульсиях и валялся на ковре, всхлипывая, когда мог достаточно отдышаться... И он был беспомощен, как ребенок. Желтый туман плясал и тек перед его глазами; темнеющее небо над головой продолжало прыгать и вращаться, и он бился о когти, которые держали его с болезненной, неподвижной силой. Казалось, целую вечность он кашлял и боролся с желтым туманом, обливаясь потом, пока тело от полного изнеможения не могло больше биться в конвульсиях. Он мог только лежать и стонать, пока уменьшающиеся волны боли ослабевали, пробираясь сквозь него. Он был Эльминстером. Он был слаб, как сухой, свернутый лист, уносимый ветром. Он лежал на спине на ковре-самолете, и единственное, что удерживало его от падения в агонии, была железная хватка колдуньи, которой он служил, леди Дасумии. Теперь ее руки ослабили хватку. Одна отпустила его помятый бицепс, в который была погружена на несколько дюймов, как железный якорь, во время его припадка, и прошлась по его лбу, смахивая океаны пота. Она склонилась над ним в сгущающемся сумраке наступающей ночи, когда ветер с высокого неба скользнул по ним обоим, и тихо сказала:

— Ты ощутил темный огонь. Предупреждаю: если ты когда-нибудь предашь меня, это наверняка убьет тебя. Пока ты поклоняешься Мистре больше, чем почитаешь меня, дыхание Бэйна будет для тебя мучением. Три ученика в последние годы целовали меня непрошеными поцелуями; ни один из них не дожил до того, чтобы похвастаться этим.

Эльминстер уставился на нее, не в силах вымолвить ни слова. Агония все еще владела им. Она посмотрела ему в глаза своим пылающим темным огнем взглядом и медленно улыбнулась.

— Однако твоя преданность превосходит их преданность. Ты сразишься за меня с моим злейшим врагом и победишь его — когда будешь готов. Но сначала тебе придется научиться убивать, быстро и не считаясь с ценой. Он не даст тебе много времени на размышления.

Наконец Эл нашел в себе силы заговорить. Его голос был хриплым и прерывистым, но, тем не менее, это была речь.

— Миледи, кто этот враг?

— Волшебник, Избранный Мистрой в качестве ее личного слуги, — ответила леди Дасумия, глядя в сторону последних лучей заходящего солнца. Под ними начал опускаться ковер. — Он покинул меня ради этого, и хотя он не смог следовать по узкому пути, который Леди Магии проложила для него, и теперь называется Избранным Мятежником, он не вернулся ко мне. Ха! Мистра, должно быть, не в состоянии признать, что кто-то может отказаться от слепого поклонения ей.

Ее глаза горели, когда она повернулась, чтобы встретиться взглядом с Эльминстером, и добавила тоном еще более легким и небрежным:

— Его зовут Надратен. Ты убьешь его для меня.

Последний принц Аталантара посмотрел на проносящееся мимо ночное небо и вздрогнул.

* * * * *

Шорох и карканье ночной карги раздавались в густых зарослях хикселя, шиполиста и сумеречных деревьев в окрестностях замка. Когда ковер-самолет опустился к самой высокой из черных башен, пара глаз моргнула среди потрескавшейся коры иссеченного молниями сумеречного дерева и медленно превратилась в холодное сердитое эльфийское лицо. Вспыхнувший гнев сверкнул в глазах Илбрина Старима, когда он тихо сказал:

— Твои обереги могут блокировать мой слух, гордая леди, но мои заклинания работают достаточно хорошо, когда ты путешествуешь по всему миру. Не слишком рассчитывай на своего ученика. Его жизнь принадлежит мне.

Он сердито смотрел на самые высокие башни замка леди еще долго после того, как ковер исчез из виду, пока его взгляд внезапно не стал более спокойным. Он нахмурился, скорее в задумчивости, чем в ярости.

— Интересно, уцелело ли что-нибудь в башне этого мага? — спросил он у ночи. —  Это стоит того, чтобы отправиться в путешествие и посмотреть...

Темное сияние вспыхнуло и заклубилось, как дым, и среди сумеречных деревьев больше ничто не сверкало.

* * * * *

Замок Дасумии поднимался в небо над ними темными, неприступными крепостными стенами. Табараст посмотрел, как ковер-самолет исчез в его сердце с множеством башенок, и хмыкнул.

— Что ж, это было захватывающе, — сказал он. — Должен сказать, еще один день великолепного и энергичного развития Искусства.

Белдрун оторвал взгляд от кружки волшебно подогретого супа, который он баюкал, и заговорил несколько резким тоном.

— Моя память может время от времени подводить меня, уважаемый Бераст, но договорились ли мы или нет больше не жаловаться на потраченное впустую время и упущенные возможности? Наша миссия была и остается ясной. Этот Скиталец может быть неоперившимся идиотом, но он — и то, что он решает делать — сейчас являются самыми важными достижениями в Искусстве во всем Ториле. Я думаю, что мы можем позволить себе повиноваться велениям богини — нашей богини — и пропустить несколько лет разглядывания выцветших, пыльных письмен в надежде найти новый способ создания летающих огоньков.

Табараст только хмыкнул в безмолвном согласии. Несколько огоньков зажглись высоко в башнях замка Дасумии, а вокруг возобновились ночные звуки. Они долго молчали, скорчившись на маленьких табуретках в конце живой изгороди, которая отмечала край ближайшего вспаханного поля к замку леди, пока Белдрун не пробормотал:

— Мардаспер, должно быть, уже считает нас мертвыми.

Табараст пожал плечами и сказал:

— Он охраняет Башню Лунного Рога, а не нас.

— Пфф. Он когда-нибудь рассказывал тебе о своем огненном глазе?

— Да. Что-то насчет проклятия... Он проиграл кому-то дуэль заклинаний, и его служба в качестве стража была платой жрецам Мистерий за разрушение магии и исцеление. Еще один бедный умник-маг, вынужденный служить Леди, которая управляет всеми нами. Белдрун поднял голову.

— Слышу ли я, как вера Табараста Трех Пропетых Проклятий слабеет? Божественные милости Святой Мистры теряют свою власть после всех этих лет?

— Конечно, нет, — отрезал Табараст. — Стал бы я сидеть здесь всю ночь напролет во холодной сырости, если бы сомневался?

 Он открыл пальцем крышку своей кружки, сделал большой глоток и оглянулся на башни замка как раз вовремя, чтобы увидеть, как один из мерцающих огней погас. Они сидели и ждали, пока их кружки не опустеют, но больше ничего не произошло. Замок, казалось, спал. Табараст наконец со вздохом отвел от него взгляд.

— Мы все пешки Леди, которая следит за Плетением, не так ли? Все сводится к тому, обманываете ли вы себя, думая, что вы свободны, или нет.

— Что ж, я свободен, — отрезал Белдрун, поджав губы. — Пусть эти забавные идеи гнездятся в вашей голове, Табараст, и управляют вашей жизнью, я не против, но пожалуйста, вычеркните меня из списка «глупых марионетки» в своем сознании. И вы проживете дольше, если вычеркнете некоторых других магов.

Табараст повернулся, чтобы окинуть молодого мага мудрым и проницательным старческим взглядом.

— Каких других магов?

— О, только те, кого вы встречаете, — проворчал Белдрун. — Все их.

* * * * *

Вдали от башенок, за которыми наблюдали Табараст и Белдрун, и еще дальше от разрушенного дымящегося обрубка, который был башней Холивантера, на фоне ночного неба возвышалась еще одна башня волшебника. Это было скромное сооружение из грубого камня, усеянное множеством маленьких окон с неплотно закрытыми ставнями. С подоконников свисали солнечные ящики с травами. Она стояла одна в диких землях, без соседства деревни или грязной дороги, и олени удовлетворенно паслись у самой ее двери — пока туман, тихо поднимающийся из травы, не опустился на них, и они не погрузились в забвение, оставив после себя только кости. Когда не осталось глаз, чтобы увидеть его, холодный, звенящий вихрь прокрался к основанию башни и начал подниматься.

Проплывая мимо вьющихся роз и плюща в жуткой тишине, он собрался в воздухе, как извивающаяся змея, и бросился через щель в ставне на полпути вверх по башне, вливаясь в спящую темноту за ней. Темная комната внутри вела в другую темную комнату, и туманный ветер закружился, застонал, собирая свою мощь в ней среди книг и заваленных свитками столов и пыли, и превратился в вертикальное, скользящее существо с когтями и клыками, которое выскользнуло на спиральную лестницу в сердце башни и вверх. На вершине башни свет свечей сквозь плохо подогнанную дверь отбрасывал отблески вниз по лестнице, и старый грубый голос говорил в одиночестве, не обращая внимания на опасность, подкрадывающуюся все ближе по мере приближения когтистого тумана. В центре нарисованного мелом символа, украшенного множеством свечей, на коленях стоял старик в сильно залатанной одежде, лицом к нарисованному мелом изображению указывающей человеческой руки. Голубое сияние очертило руку. И она, и рисунок мелом были его работой, потому что он долго жил один.

— В течение многих лет я служил тебе, и Великой Леди тоже, — молился волшебник. —  Я знаю, как разбивать вещи заклинаниями и создавать их тоже. И все же я мало что знаю о мире за пределами моих стен и сейчас нуждаюсь в твоем руководстве, о Азут. Услышь меня, Высокий, и скажи,  молю: кому я должен передать свою магию?

Его последнее слово, казалось, отозвалось эхом, как будто через огромный залив или пропасть, и голубое колдовское сияние внезапно засверкало почти ослепительно ярко. Затем оно полностью погасло, когда из самого пола поднялся ветер, исходящий от нарисованной мелом руки. Свечи дико вспыхнули, выплюнули пламя и погасли под его стремительным натиском, и из темноты, последовавшей за их смертью, раздался голос, глубокий и сухой: —  Берегись, верный Интрас, ибо опасность сейчас очень близка к тебе. Я вберу твое Искусство в себя после твоей кончины... не беспокойся.

С потрескиванием вытекающей энергии и странным пением воздуха что-то, принесенное этим ветром, обтекало старого волшебника, обвиваясь вокруг его дрожащих конечностей, окутывая теплом и энергией. С легкостью и ловкостью, которых он не испытывал годами, старик вскочил на ноги, поднял руки и с довольным удивлением в глазах наблюдал сквозь блеск непролитых слез, как крошечные молнии перескакивают с одной руки на другую.           

— Повелитель, — хрипло сказал он, — я недостоин такой помощи. Я...

Позади него дверь комнаты заклинаний раскололась сверху донизу, протестующе взвизгнув, когда более дюжины когтей буквально разорвали ее на части, отбросив осколки и открыв пустую дверную раму. Что-то светившееся бледным, колеблющимся призрачным светом, стояло наверху лестницы — что-то большое, угрожающее и бесформенное. Существо с когтями, постоянно двигающимися челюстями, щупальцами и безжалостно зазубренными жвалами. Существо, несущее угрозу и смерть, теперь неторопливо входило в комнату заклинаний почти злорадным, медленным шагом.

Интрас Беделмрин наблюдал, как смерть идет за ним, паря над оберегами, которые могли бы сжечь конечности от одного прикосновения, и сглотнул, дрожа. Молния вспыхнула в нем, словно напоминая, и внезапно Интрас запрокинул голову, глубоко вздохнул и заговорил так громко и властно, как только мог.

— Я защищен самим Азутом и не испытываю страха ни перед кем. Уходи, кем бы ты ни был. Уходи отсюда навсегда!

Старый волшебник сделал шаг к когтистому существу. Молния все еще прыгала с руки на руку. Призрачное сияние поднялось угрожающей стеной когтей и тянущихся щупалец, оно мерцало, дрожало и темнело. В нем открывались дыры — дыры, которые росли вместе с ним. С ужасающей скоростью оно расширилось и выросло почти до потолка, возвышаясь над стариком в залатанной мантии. Интрас стоял и смотрел на это, не зная, что делать, и поэтому не делал ничего.

Роковое решение для искателей приключений и не лучше для волшебников. Он внутренне содрогнулся, зная, что смерть может наступить в считанные мгновения, в ужасе от того, что он может принять ее, когда мог бы избежать — сделав правильный шаг, сделав что-то. Когти вцепились в него в ужасном выпаде со всех сторон, который оставил его в полном неведении о том, что щупальце, у которого выросли острые шипы и челюсти с длинными клыками, извивалось в темноте, чтобы ударить его сзади и снизу.

Молния треснула, раскалилась добела в воздухе комнаты заклинаний и снова исчезла, оставив — когда слезящиеся глаза мага снова смогли видеть — слабо мерцающий серый туман, съежившийся и извивающийся в воздухе у двери. Йинтрас глубоко вздохнул и совершил один из самых смелых и глупых поступков за всю жизнь. Он сделал шаг в сторону тумана, усмехнулся, затем сделал еще один шаг, подняв руки, несмотря на отсутствие молнии или какого-либо ощущения прилива или скрытой силы.

Туман собрался, словно для того, чтобы сразиться с ним, поднимаясь и сгущаясь в небольшую, но плотную массу, похожую на готовый поднятый щит, перетекающий в бесформенность. Старый волшебник сделал еще один шаг, и странный туман, казалось, задрожал.

Он протянул руку, как будто хотел схватить его. Во внезапном потоке холодного воздуха и звоне, похожем на крошечные колокольчики, туман превратился в бурлящий поток и в мгновение ока исчез за дверью, оставив после себя только эхо скорбного рычания. Интрас проводил его взглядом и уставился в пустоту, где тот находился, на долгое, полное тревоги время. Когда, наконец, он поверил, что туман действительно исчез, он снова опустился на колени, чтобы выразить свою благодарность. Все, что вырвалось, были усиливающиеся рыдания, он был не в силах остановить. Он пополз вперед в темноте на четвереньках, пытаясь хотя бы произнести имя Азута. Затем он замер от удивления и благоговения. Там, где падали его слезы, свеча за свечой оживали сами по себе в безмолвно растущей струе танцующего тепла.

— Азут, — наконец сумел прошептать он. —  Моя благодарность!

Все свечи одновременно погасли, а затем снова вспыхнули. Интрас опустился на колени посреди них, тронутый благодатью и благодарный за это. Печаль смешивалась с его ярким восторгом, и под всем этим он чувствовал себя опустошенным, совершенно опустошенным. Он коснулся размазанного мела, который когда-то был контуром указывающей руки, и заплакал как ребенок.