Пусть камни будут расколоты и мир изменится,

Когда следующие два таких, как эти, встретятся,

С воющим хаосом в небе

И обманом скользящей змеи вокруг их ног.

Автор неизвестен

из баллады Многие встречи,

написанной незадолго до Года Правления Двенадцати

Солнечный луч попал в глаз, и Эльминстер улыбнулся. Он все еще находился на землях, которых никогда раньше не видел, но не один фермер на этой поднимающейся дороге заверил его, что он направляется к Расколотому Камню. По привычке Эл оглянулся, чтобы посмотреть, не следует ли кто за ним, затем поднял глаза к небу: принятие облика птицы было любимой тактикой эльфийских магов, которые не пылали дружелюбием к первому человеку, который вошел в их уютную среду и навсегда изменил Кормантир. Однако прямо сейчас, казалось, нигде нет врагов — или любого живого существа, если уж на то пошло.

На мгновение Эл задумался, как далеко добрались вчера два неуклюжих мага на своих непокорных мулах. Он усмехнулся. Судя по тому, как оборачивались капризы Мистры, он, без сомнения, скоро узнает об этом.

Небо было голубым и ясным, и дул прохладный резкий ветер. Прекрасный день для прогулок, и последний принц Аталантара наслаждался им. Холмистые фермерские поля со стенами из булыжников раскинулись по обе стороны дороги. Тут и там валуны, слишком большие, чтобы их можно было сдвинуть, торчали из пашни, как могильные плиты или морды гигантских окаменевших подземных монстров… Он явно вспоминал слишком много баллад бардов и слишком мало часов пахоты и сенокоса. В воздухе стоял влажный, землистый запах свежевспаханной почвы, и если некоему аталантарцу приходилось странствовать по Торилу в одиночку, то в такие дни, по крайней мере, чувствуешь себя живым, а не трясущимся выжившим, направляющимся к заждавшейся могиле.. Смех быстро несущейся воды донесся до ушей Эльминстера слева, и над выступом следующего холма показался его источник. Стремительный ручей пересекал поля в узком глубоком ущелье. Впереди он некоторое время бежал вдоль дороги, падая с мельницы. Это хорошо. По словам последнего фермера, это, должно быть, мельница Антатера. Высокое здание из полевого камня, возвышающееся над развилкой дороги. На развилке, разумеется, не было никаких знаков.

Ручей вырывался из заводи под мельничной плотиной, и за ним бесконечно вращалось скрипучее колесо. Мужчины, перепачканные мукой, грузили тележку на обочине дороги, добавляя набитые мешки к и без того внушительной куче. Лошадям предстояла нелегкая работа. Один из мужчин увидел Эла и что-то пробормотал. Все мужчины подняли глаза, оценили незнакомца и вернулись к своей работе. Ни один из них ни на мгновение не прекратил поднимать, бросать и укладывать. Эл развел руками, показывая, что не собирается доставать оружие, и остановился рядом с ближайшим мужчиной.

— Доброго дня, — сказал он. — Я ищу Расколотый Камень и не знаю дороги отсюда.

Мужчина странно посмотрел на него, указал на левую дорогу и сказал:

— Найти-то его несложно — шагай прямо вон туда  и скоро упрёшься. Но это всего лишь камень, имей в виду, там ничего нет.

Эл пожал плечами и улыбнулся.

— Я следую своего рода обету, —  сказал он. — Прими мою благодарность.

Мельник кивнул, помахал рукой и посмотрел вниз в поисках следующего мешка. Несколько успокоенный, Эльминстер зашагал дальше. Это заняло несколько часов ходьбы, но вот он — Расколотый Камень. Высокий и черный как смоль, он поднимался из кустарниковых зарослей огромным, похожим на шлем конусом, аккуратно разделенным пополам, а дорога проходила через щель. Поблизости не было ферм, и Эл подозревал, что Камень пользовался обычной «призрачной» или другой зловещей репутацией, которая всегда приклеивалась к таким достопримечательностям — если они не почитались святыми той или иной верой. Никакие символы, алтари или признаки жилья не встретились его взгляду, когда он обогнул последний поворот и увидел, насколько велик был камень. Расщелина, должно быть, была глубиной в шесть человеческих ростов или больше, и путь через нее был длинным и темным. Внутренняя поверхность камня была влажной от просачивающейся грунтовой воды, и слабый туман плыл под ногами. Там кто-то стоял и ждал его. Все по воле Мистры.

Эльминстер уверенно шел в проход с приятной улыбкой на лице, несмотря на то, что в нем шевелилось чувство, что его свободные странствия закончатся здесь — и более мрачные предчувствия. Эти опасения не уменьшились от того, что он увидел. Фигура впереди была человеческой и очень женственной. Одна и без плаща, в темном одеянии, высокая и стройная; одним словом, опасная. Если бы Эльминстер стоял в некоем темном зале в Рингиле Трессета, когда скипетр рассыпался в пыль, а не тяжело дышал на вершине холма над останками тени с оленьей головой, он бы увидел эту прекрасную темноглазую волшебницу раньше. Как бы то ни было, он смотрел в гордые, холодные глаза — не было ли в них намека на озорство? Или это было подавленное веселье... или триумф? Ее ноги в черных сапогах были почти невозможно длинными. Блестящие черные волосы ниспадали распущенным потоком, который был еще длиннее. Ее кожа была как слоновая кость, черты лица тонкие, приятно угловатые. Она держалась с безмятежным бесстрашием, одна рука с длинными пальцами почти лениво играла палочкой. Да, неприятности. Из тех колдуний, от которых люди шарахаются. — Приветствую, — сказала она, произнося эти слова одновременно с вызовом и хриплым обещанием, когда ее глаза неторопливо окинули его от грязных ботинок до растрепанных волос. — Ты занимаешься, — ее язык на мгновение показался между приоткрытыми губами, — магией?

Эльминстер не отрывал взгляда от этих темных глаз, когда кланялся. Помня о указании Азута, он ответил:

— Немного.

— Хорошо, — поразительно ласково ответила темноволосая леди. Она слегка пошевелила палочкой в руке, чтобы поймать его взгляд, улыбнулась и сказала:

— Я ищу ученика. Верного ученика.

Эл не стал нарушать тишину, воцарившуюся после этих слов, поэтому она заговорила снова, только немного оживленнее.

— Я Дасумия, а ты...?

— Меня зовут Эльминстер, леди. Просто Эльминстер, а теперь вежливо отказаться. — Я полагаю, что мои дни в качестве ученика закончились. Я служу...

Серебряный огонь внезапно вспыхнул внутри него, его вспышка вернула образ потрескавшегося каменного потолка лучшей спальни в Башни Лиса, и слова серебряного огня написались на потолке, яркие в темноте: «Служи той, кого зовут Дасумия». Эл сглотнул.

— ...да, если вы примете меня, — закончил он свое предложение, чувствуя, как веселые темные глаза смотрят глубоко в его душу. —   И все же я должен сказать: в первую очередь я служу Святой Мистре.

Темноглазая волшебница улыбнулась почти лениво.

— Да, хорошо... Мы все так делаем, — сказала она жеманно,  — Не так ли?

— Прошу прощения, леди Дасумия, — серьезно сказал Эльминстер, —Но вы должны понять… Я служу Ей более тесно, чем большинство других. Я Скиталец.

Дасумия разразилась серебристыми взрывами смеха, запрокинув голову и заливаясь весельем, пока оно не отражалось эхом от каменных стен, окружавших двух магов.

— Я уверена, что так и есть, —  сказала она, когда снова смогла говорить, скользнув вперед, чтобы похлопать Эльминстера по руке. — Ты знаешь, сколько молодых магов, ищущих репутацию, приходят ко мне, утверждая, что они — Скитальцы? Я тебе скажу: дюжина в прошлом месяце, целых два десятка за месяц до этого, и один до тебя в этом месяце.

—  О, — ответил Эльминстер, приосанившись, — но никто из них не был так красив, как я, правда?

Она снова расхохоталась и порывисто обняла его.

—  Видение-сон велело мне искать здесь моего ученика, но я никогда не думала, что найду того, кто сможет заставить меня смеяться.

— Тогда вы возьмете меня? — спросил Эл, не подавая никаких признаков того, что он почувствовал, как ее объятия обрушили на него зондирующую магию. Теплое шевеление внутри подсказывало ему, что серебряный огонь Мистры усердно противодействует враждебным попыткам контролировать и влиять — и оставить по крайней мере три способа мгновенно убить его, произнеся командные слова. Разве не чудесно быть волшебником? Почти так же чудесно, как быть Избранным. Дасумия одарила его улыбкой, в которой было скорее торжество, чем приветствие. 

— Телом и душой я буду обладать тобой, — она отвернулась от него и оглянулась через плечо, чтобы провокационно промурлыкать: —  Телом и душой. Что мы попробуем в первую очередь, мм?

* * * * *

— Ну в самом деле, Друн! Я спрашиваю тебя: было бы у нас такое широкое владение магией, такие легионы способных или почти способных магов, от моря до моря и до замерзших пустошей и самого дальнего востока, если бы Миф Драннор все еще гордо стоял? Или у нас были бы закрытые элитные ряды тех, кто жил или имел свободный доступ в Город Песни — а остальные из остались бы сражаться за то, что немногие избранные соизволили бросить нам, или что мы могли бы разграбить из старых гробниц, в которых скрываются личи?

Табараст повернулся в седле, чтобы подчеркнуть свою точку зрения, чуть не выпал из него, несмотря на путаницу поясов и ремней, которыми он себя привязал, и счел благоразумным снова повернуться лицом вперед, просто небрежно жестикулируя одной рукой. Его мул вздохнул и продолжил свой путь.

— Полно вам! Мы говорим не о драгоценных камнях, Бераст, — ответил Белдрун, — и не о капусте, а о магии! Искусство! Море чар, пир идей, бесконечный поток новых подходов и...

— Безудержная чушь, которую говорят молодые маги, — возразил старший маг. — Конечно, даже вы, юный Друн, прожили достаточно лет, чтобы знать, что щедрость — по-настоящему открытая щедрость, а не ученику, которого можно держать в долгу или даже заколдованным — это качество, более редкое и менее культивируемое в рядах волшебников, чем в любом другом сообществе такого размера или значимости в Фаэруне сегодня, за исключением, возможно, орды орков. Прошу вас, не утомляйте мои уши моралистикой, если это вас не слишком затруднит.

Белдрун в отчаянии развел руками.

— Есть ли точка зрения, отличная от вашей, которую вы не почитаете бесполезным идиотизмом? — спросил он.  Или может быть, несносный вы балабол, остается малая толика возможности, что некоторые истины боги еще не открыли мудрому старому Табарасту, проницательному старому Табарасту, бездумному старому Таб...

— Почему молодые всегда так быстро прибегают к личным оскорблениям? — громко спросил мудрый старый Табараст у всего мира. —Обзывательство и насмешки в ответ на аргументы, которые говорят по существу. Такой грубый, тревожный подход делает из мухи слона, превращает в пагубную бурю любой случайный обмен замечаниями и очерняет имена всех, кто осмеливается придерживаться противоположных взглядов. Я решительно не одобряю этого, Друн, решительно. Такие угрозы и сотрясание воздуха не являются достойной заменой хорошо аргументированным взглядам — и слишком часто служат щитом для жалкого боя с тенью, лишенного смысла за фасадом ярких фраз и умного словоблудия!

—  Э... хм... да,  — слабо сказал Белдрун. Когда Табараст был взбешен, он отвечал десятком слов на каждые два.  — Мы говорили о влиянии легендарного Мифа Драннора на практику Искусства по всему Фаэруну, я полагаю.

— Говорили, — сурово подтвердил Табараст, взмахом крошечного хлыста для верховой езды подгоняя своего мула через вершину горы. Тот факт, что он сломался в одной из прошлых неудач и теперь бесполезно свисал всего в нескольких дюймах над ручкой, казалось, совершенно ускользнул от его внимания. Белдрун ждал потока грандиозных, но в основном бессмысленных высказываний, которые неизменно сопровождали любое из замечаний Табараста о простом факте, но на сей раз его не последовало.

Он удивленно поднял брови и ничего не сказал, следуя за своим коллегой через холм. Ему нужен хипси — и побольше. Самое время. Он похлопал по большому плащу, свернутому и притороченному на бедре, обнаружил под ним успокаивающую твердую гладкость своей фляжки и вытащил ее. Табараст приготовил эту смесь, и на вкус Белдруна она была немного водянистой, но он не хотел снова ввязываться в этот спор. В следующий раз настанет его очередь, и будет больше редкой и пьянящей субстанции, которая называлась «бренди», и меньше воды и вина. Хммм. Если предположить, что они оба доживут до следующего раза. Еще день назад приключение казалось ему чем-то грандиозным, но тогда он не думал о мулах. Он был бы разбитым человеком с больным бедром, если бы им пришлось ехать еще много дней. Он падал более двадцати раз за сегодняшний день. И это со всеми ремнями, поясами и плетями, которые, конечно, давали зверям с демоническим мозгом возможность тащить по грязи магов, имевших несчастье выпасть из седел, пока они не пытались дотянуться до уздечек, получая регулярные пинки в процессе. Табараст умудрился поцеловать Фаэрун еще большее число раз, подумал он с ухмылкой, наблюдая, как старый волшебник спускается по крутому спуску. Обе ноги его торчали, как колеблющиеся крылья, по обе стороны от его терпеливого скакуна. В другой момент он был бы...

Что-то темное и полное звезд пронеслось мимо Белдруна как мстительный ветер, нанеся ему по левой ноге ошеломляющий удар и чуть не вышвырнув его из собственного седла. Он держался на фыркающем, взбрыкивающем муле только вцепившись руками в его гриву, как когтями, и брыкаясь в отчаянной борьбе за равновесие. Впереди, вниз по склону, он видел, что надвигается на бедного, ничего не подозревающего Табараста: стройный эльфийский всадник в темном плаще, низко склонившийся в седле призрачной лошади, с плюющимся молнией посохом, парящим у его плеча. Белдрун мог видеть прямо сквозь бесшумно стучащие копыта наколдованной лошади, как эльф обрушился на Табараста, свернул в последний момент, чтобы избежать жесткого прямого столкновения, и пронесся мимо, швырнув и мага, и мула на бок. Белдрун поспешил на помощь своему коллеге так быстро, как только осмелился, но Табараст сотворил какую-то магию, что подняла его и сбитого с толку, слабо брыкающегося мула снова в вертикальное положение, и закричал:

— Козлиный мужлан! Лопоухий, глупый, грубый отпрыск негодных родителей! Невоспитанный дорожный тиран! Неосторожный заклинатель! Я вложу немного мудрости в твой крошечный мозг, вот увидишь! Не говоря о том, что сначала я научу тебя смирению — и безопасной езде верхом!

Илбрин Старим услышал некоторые из этих отборных слов, но даже не потрудился превратить свою усмешку в улыбку. Люди. Бледные, бушующие тени того, за кем он охотился. Должно быть, он уже близко. Эльминстер Омар: уродливый крючковатый нос, в серо-голубых глазах всегда читается наглость, волосы черные и прямые, как у мокрого медведя. Этот знакомый, голодный привкус появился во рту Илбрина. Кровь. Он почти ощущал вкус крови этого Эльминстера, который должен умереть, чтобы смыть пятно, оставленное его грязными человеческими руками на светлой чести Старима. Поднявшись на вершину, Илбрин встал в стременах, которых не было, и крикнул миру:

— Эльминстер должен умереть!

Эхо крика донеслось до него с вершин холмов, но в остальном мир отказался отвечать.

* * * * *

Сумерки почти всегда опускались как нежный занавес, закрывая великолепный закат в Лунном Роге. Мардасперу нравилось подниматься на осыпающиеся зубчатые стены, чтобы увидеть эти закаты, бормоча слова, которые он мог вспомнить из любовных баллад и песен о кончине героев. Это было единственное время дня — за исключением неприятных посетителей — когда он давал волю своим эмоциям и мечтал о том, что он будет делать на Фаэруне, когда его долг здесь будет выполнен.

Он мог бы стать Мардаспером Могучим, бородатым, мудрым и уважаемым меньшими магами. Кольца власти сверкали бы на его пальцах, когда он создавал посохи, приручал драконов и отдавал королям приказы, которых они не смели ослушаться.

Или он мог бы спасти принцессу или дочь богатого, надменного дворянина и уехать с ней, используя свою магию, чтобы оставаться молодым и лихим, но никогда не носить мантию и посох мага, сохраняя свои силы в секрете, насколько это возможно, пока создает для себя небольшое баронство в каком-нибудь живописном месте.

Приятные мысли, исцеляющие душу и очень личные… Поэтому Мардаспер Облиндрин был склонен очень сердиться, когда что-то или кто-то прерывало его одиночество на зубчатых стенах в созерцании, как еще один день умирает на западе. И теперь он был зол. Обереги предупредили его. Обереги всегда предупреждали. Грубая сила, не сдерживаемая или не управляемая, всегда заставляла их кричать, как будто от боли. Рыча на происшествие, Мардаспер с грохотом спускался по длинной узкой задней лестнице, прежде чем незваный гость успел добраться до порога. Крутая задняя лестница вела прямо к третьей двери в прихожей; когда входная дверь распахнулась, ударилась о стену и содрогнулась, Мардаспер стоял на месте за своей кафедрой, побелевший до стиснутых губ и дрожащий от гнева. Он уставился в сгущающуюся ночь, но там никого не было.

— Яви, — холодно сказал он, произнося вслух то, что мог бы заставить обереги делать молча Он стремился произвести впечатление — или вызвать страх — в невидимом озорнике. Потребовалась магия огромной силы, чтобы открыть дверь Башни с ее переплетенными символами, слоями активных заклинаний и рунами, вставленными в ее раму и выгравированными на петлях.

Слишком много энергии, подумалось ему, чтобы тратить ее на шалость.

Обереги не показали ему ничего, что скрывалось бы в пределах их досягаемости. Хмм. Возможно, тот заносчивый эльф оставил магию, отсроченную по времени, и ошибся в расчетах. Он не мог припомнить ничего достаточно быстрого, чтобы открыть дверь и так быстро покинуть пределы досягаемости оберегов — а магия, достаточно могущественная, чтобы взломать дверь издалека, оставила бы в оберегах следы. Как телепортация или другая транслокация. Собственная магия двери должна была помешать заклинанию, наложенному на нее, сохраниться и вступить в силу в более позднее время... Так кто — или что — заставило дверь открыться?

Мардаспер призвал силу оберегов, чтобы закрыть и запечатать могучую дверь. После того, как она с грохотом захлопнулась, он долго и задумчиво смотрел на нее, не прикасаясь, затем пробормотал слова, которые никогда раньше не использовал, и никогда не думал, что придется использовать. Слова, которые заставят пробужденную защиту изгнать любое владеющей магией разумное существо, находящееся с ней в контакте. Обереги вспыхнули белым за пределами зрения, ничего не обнаружив. Если колдовские существа скрывались поблизости, они либо были далеко в окутанном ночью лесу— или здесь, в Башне, уже внутри оберегов.

Мардаспер посмотрел на дверь и сглотнул. У него внезапно пересохло в горле. Если в Лунном Роге и был незваный гость, он только что запечатал себя вместе с ним. Боги небесные. Что ж, возможно, пришло время заслужить свой титул Хранителя Башни. Здесь было много полезной — и неправильно понятой, фрагментарной или забытой — магии. Потенциально разрушающее царства оружие в правильных недобросовестных руках. «Мистра будь со мной», — прошептал он, открыл дверь, ведущую на главную лестницу, и начал подниматься.

* * * * *

Туман звенел лишь изредка и очень тихо, пока он плыл по заваленному пергаментами столу, как угорь, пробирающийся среди скал океанского рифа. Время от времени он набрасывался на драгоценный камень или скрученный филигранный предмет, помещенный Табарастом и Белдруном в качестве пресс-папье, и на короткое время вспыхивал холодный бирюзовый свет. Когда выпитая сила была очень велика, туман закручивался в триумфальные, похожие на пламя вспышки белых, мерцающих пятнышек света, которые на мгновение торжествующе танцевали над столом, а затем тускнели и снова превращались в дрейфующий змеевидный туман. Он метался от безделушки к безделушке, вспыхивая, когда пил, и становясь все больше. Он снова закрутился в вихрь,, когда дверь комнаты внезапно открылась, и Страж Башни заглянул внутрь. Что-то здесь вспыхнуло, выпустив язычок белого света через замочную скважину… Мардаспер остановился на пороге и послал поисковое заклинание, прокатившееся по комнате. Туман исчез и опустился за столом, став почти невидимым, и когда заклинание пронеслось сквозь него, он решил рассеяться, а не сопротивляться и быть найденным. Заклинание проникло во все уголки комнаты, затем отступило. Вслед за этим ветер тихонько вздохнул в ответ, не звякнув ни разу.

Мардаспер впился взглядом в комнату. Пламя его пылающего глаза искало то, чего не могло увидеть его заклинание. Здесь должен быть кто-то или что-то; транслокация не будет работать внутри Лунного Рога.

Его проклятый глаз сразу увидел это: ветерок, который был не ветром, а живым, дрейфующим, бестелесным существом. В яростной спешке Мардаспер бросил в него заклинание разрушительной звезды — магию, предназначенную для того, чтобы разрывать и сжигать призрачные и газообразные предметы. Вспыхнуло ожидаемое пламя, а вместе с ним и мучительный крик. Но Страж Башни оказался не готов к тому, что последовало дальше. Вместо того, чтобы погрузиться во вздыхающее забвение, пылающий, взрывающийся туман внезапно собрался воедино, с ужасающей скоростью поднимаясь в форме человеческой головы и плеч — головы, которая состояла только из глаз и длинных волос, спускающихся на бюст. Мардаспер отступил на шаг. Кто была эта женщина-призрак?

Пальцы, в которых было больше дыма, чем плоти, двигались в замысловатых жестах, сопровождаемых пламенем заклинания стража, и Мардаспер отчаянно пытался придумать, какое заклинание ему следует использовать — этот призрак, который не должен был противостоять его разрушительной звезде, творил магию! Мгновение спустя в призрачном силуэте колдуньи проявилась челюсть, и она начала смеяться — высоким, пронзительным смехом, который почти затерялся в резком шипении кислоты, льющейся на стража... и последовавшим за этим предсмертным воплем. Плавящиеся, чадящие кости Мардаспера упали на пол под потоком кислоты, от которой пол покрылся дымом.

Над всем этим поднялся холодный, невеселый, торжествующий смех. Кто-то мог бы счесть этот дикий смех почти криком, но прошло уже много времени с тех пор, как вихрь смеялся вслух. Он отвык.