Маг может посещать множество миров и времен, открывая нужные книги. К сожалению, вместо этого они обычно открывают тома заклинаний в поисках оружия, чтобы подчинить свой собственный мир и время.
Кладдарт из Кэндлкипа
из Того, что я наблюдал,
опубликовано примерно в Год Волны
Башня поднималась из рассветного тумана, темная, старая и бесформенная, больше похожая на гигантский, покрытый множеством трещин пень. Не выспавшийся и спотыкающийся человек уже, вероятно, в сотый раз молча проклял приказ Мистры не использовать ненужную магию и поморщился от волдырей, которые появились у него на ногах. Это был долгий и утомительный путь из земель Повелительницы Теней.
Да, вот она: Башня Лунного Рога, как и показало ему Ее видение. Рельефно вырезанные фазы луны проходили вокруг потертой каменной арки, обрамлявшей ее массивную черную дверь с множеством ремней и засовов. Когда он приблизился, эта дверь открылась, и оттуда вышел зевающий мужчина, прошаркал недалеко от башни и вылил ночной горшок в канаву или выгребную яму где-то в высокой траве. Когда опустошивший горшок выпрямился, Эл увидел, что мужчина был средних лет с волосами цвета воронова крыла, приятной внешностью. Его лицо обрамляли острые как бритва бакенбарды, один глаз был нормальным глубоким карим глазом, а другой сверкал, как далекая звезда, белый и сияющий. Он увидел Эльминстера и на мгновение застыл в настороженном удивлении, прежде чем шагнуть обратно к проходу через открытую дверь.
— Рад встрече, — сказал он нарочито нейтральным тоном. — Да будет известно, что я Мардаспер, хранитель этого храма Святой Мистры. У тебя здесь дело, путешественник?
Эльминстер слишком устал, чтобы выдумывать остроумную реплику, но он с некоторым удовлетворением отметил, что утренний солнечный свет, коснувшийся башни, соответствует видению, дарованному ему прошлой ночью... или рано утром... неважно.
— Да, — просто ответил он.
— Ты почитаешь Святую Мистру, Владычицу Всех Тайн?
Эльминстер улыбнулся при мысли о том, как был бы потрясен этот Мардаспер, если бы узнал, насколько глубоко некий измученный маг почитал Мистру.
— Я почитаю — снова сказал он. Мардаспер бросил на него суровый взгляд пылающим глазом, устремленный на аталантанца с ястребиным носом, и сделал руками крошечный жест, который, как знал Эл, был заклинанием, распознающим правду.
— Все, кто входит сюда, — сказал страж, жестикулируя ночным горшком, как будто это был скипетр власти, — должны полностью повиноваться мне и не творить непрошеную магию. Любой, кто заберет или повредит даже самую маленькую вещь из этих стен, лишится своей жизни или, по крайней мере, свободы. Ты можешь отдохнуть внутри и взять воды из источника, но никакой еды или чего-либо еще не предусмотрено — и ты должен назвать мне свое имя и отдать все магические писания и зачарованные предметы, которые ты носишь, независимо от того, насколько они малы или безвредны. Они будут возвращены, когда ты будешь уходить.
— Я согласен со всем этим, — сказал ему Эл. Меня зовут Эльминстер Омар. Вот моя книга заклинаний и единственный волшебный предмет, который я ношу с собой: кинжал, который можно заставить светиться так, как хочется, ярко или тускло. Он также может очищать воду и съестные припасы, к которым прикасается, и защищен от ржавчины; я не знаю никаких других его сил.
— Это все? — потребовал страж с огненным глазом, пристально глядя в лицо Эльминстера, когда принял книгу и кинжал в ножнах. — А «Эльминстер» — это твое настоящее и обычное имя?
—Это все, и да, меня зовут Эльминстер, — ответил аталантарец. Мардаспер жестом пригласил его войти, и они прошли в небольшую комнату, темную после яркого солнечного света, в которой стояла кафедра и было много пыли. Хранитель записал имя Эльминстера и дату в том размером с некоторые двери, которые Элу доводилось видеть, и махнул рукой на одну из трех закрытых дверей за кафедрой. —Эта лестница ведет на верхние этажи, где хранятся писания, которые ты, несомненно, ищешь.
Эл склонил голову и устало ответил:
— Прими мою благодарность. Писания, которые я, несомненно, ищу? — он задумался. — Что ж, возможно, и так.…
Он повернулся, положив руку на дверное кольцо, и спросил:
— Зачем еще магу приходить в Башню Лунного Рога?
Голова Мардаспера оторвалась от тома, и его здоровый глаз удивленно моргнул. Другой, как заметила Эл, никогда не закрывался.
— Я не знаю, — сказал страж почти смущенно. — Здесь больше ничего нет.
— Зачем ты пришел сюда? — мягко спросил Эл.
Хранитель некоторое время молча смотрел ему в глаза, а затем ответил:
— Если мое управление здесь будет верным и прилежным в течение четырех лет — два года уже позади — жрецы Мистры пообещали снять с меня чары, которые я не могу разрушить.
Он указал на свой пристальный взгляд и многозначительно добавил:
— Как я получил его, это личное дело. Не спрашивай больше об этом, иначе мое гостеприимство иссякнет.
Эл кивнул и открыл дверь. Зондирующая магия пела и гудела вокруг него мгновение. Затем темнота за дверью превратилась в сжимающуюся, отступающую паутину, которая растаяла, открыв исхоженную каменную лестницу, ведущую наверх. Когда последний принц Аталантара положил руку на перила, в гладком камне прямо над его рукой, казалось, появился глаз и подмигнул ему... но, возможно, это было просто его утомленное воображение. Он продолжил подниматься по лестнице.
— За работу!
Лысеющий бородатый маг в заляпанной и залатанной мантии поднял ставень и прочно установил его опорную планку в гнездо, позволяя солнечному свету проникнуть в комнату.
— Хорошо, Бераст, — согласился младший волшебник, оборачивая руки тряпкой, чтобы с них не попала пыль, прежде чем взяться за следующую опорную перекладину, — за работу. Нам многое предстоит сделать, определенно.
Табараст Три Пропетые Проклятия слегка сурово посмотрел поверх очков и сказал:
— В последний раз, когда вы произносили такие восторженные слова, дорогой Друн, ты провел весь день с какой-то нетерезской детской игрушкой с колокольчиком, пытаясь заставить ее катиться самой по себе!
— Как и было задумано, — ответил Белдрун Согнутый Палец, выглядя обиженным. — Разве не затем мы трудимся здесь, Бераст? Разве восстановление и осмысление обрывков древней магии не является возвышенным призванием? Разве сама Святая Мистра не улыбается нам время от времени?
— Да, да, и да, — пренебрежительно сказал Табараст, отмахиваясь от аргумента как от объедков с пиршественного стола трехдневной давности. — Хотя я сильно сомневаюсь, что она была впечатлена неудачной попыткой воскресить игрушку.
Он поднял последнюю опорную планку.
— И все же, закончим с этим пустяком и давайте вспомним вместе.
Он вставил планку в гнездо, хлопнул по ней и повернулся к огромному неровному столу, который занимал большую часть комнаты, в нескольких местах почти касаясь массивных забитых книжных полок, расположенных вдоль стен. Шестьдесят или более неопрятных стопок томов возвышались тут и там из ковра свитков, обрывков старого пергамента и более поздних заметок, которые полностью покрывали стол. Местами записи были в три слоя глубиной. Бумаги были прижимал пестрый ассортимент драгоценных камней, богато украшенных и состаренных колец, обрывков причудливо изогнутой проволоки или кованого металла, которые когда-то были частями более крупных предметов, черепов со свечами и более странных вещей. Два мага вытянули руки над страницами и медленно двигали ими по кругу, как будто покалывание в кончиках пальцев могло найти текст, который они искали. Табараст медленно произнес:
— Кордорлар, пишущий в последние дни Нетерила... эксперименты с драконьей кровью…
Его рука метнулась, чтобы схватить определенный пергамент.
— Здесь!
Белдрун, нахмурившись, сказал:
— Я отслеживал магию огненного шара с тройным замедленным взрывом, которую, как утверждал какой-то бездельник по имени Олберт, создал, объединив более ранние магии Лаббартана, Илиймбрима Шарнулта и... и... проклятье, забыл имя.
Он поднял глаза.
— Так что за эксперименты с драконьей кровью? Помешивать это вещество в зелья? Пить его? Поджигать?
— Вводить его в собственную кровь в надежде, что это принесет человеку-волшебнику долголетие, увеличит энергию, даст драконий иммунитет или даже полномасштабные драконьи силы, — ответил Табараст. — Различные маги того времени утверждали, что добились успехов во всех этих областях. Не то чтобы кто-то из них выжил или оставил более поздние доказательства, которые подтверждали бы подобные утверждения.
Он вздохнул.
— Мы должны попасть в Кэндлкип.
Белдрун хлопнул себя по лбу и сказал:
— Опять? Бераст, я согласен, от всего сердца и каждой просыпающейся частичкой своего мозга. Мы действительно должны иметь возможность просматривать тома в Кэндлкипе — но мы должны делать это свободно, всякий раз, когда вздумается, а не в один визит или набегом. Я почему-то сомневаюсь, что они примут нас в качестве новых со-Хранителей Кэндлкипа, если мы войдем туда и потребуем такого доступа.
Настала очередь Табараста нахмуриться.
— Верно, верно, — сказал он со вздохом. — Поэтому мы должны максимально использовать эти раскопанные обрывки и забытые мелочи.
Он снова вздохнул:
— Какими бы лживыми и неполными они ни были.
Он ткнул в один пожелтевший пергамент почти обвиняющим указательным пальцем, добавив:
— Этот достойный претендент хвастается тем, что съел целого дракона, блюдо за блюдом. По его словам, это заняло у него целый сезон, и он нанял лучших поваров того времени, чтобы сделать его вкусным, продав им кости и чешую. Я начал сомневаться в нем, когда он сказал, что это его третий такой дракон, и что он предпочитает мясо красного дракона плоти синих драконов. Белдрун улыбнулся.
— Ах, Бераст, — сказал он. — Все еще цепляетесь за это романтическое заблуждение, что люди, которые берут на себя труд писать, являются подвижниками, которые всегда излагают правду? Некоторые люди лгут даже своим собственным дневникам.
Он махнул рукой на потолок и стены вокруг них и добавил:
— Когда все это было новым, как вы думаете, нетерезы, которые жили или работали здесь, были великими образцами добродетели, как утверждают некоторые мудрецы, — мудрее нас, могущественнее во всех отношениях, чем люди сегодня, и способные творить почти любую магию одним щелчком пальцев? Ни капельки! Они были похожи на нас — несколько светлых умов, много ленивых умов и несколько темных и коварных интриганов, которые воздействовали на окружающих, чтобы заставить других поступать так, как они хотели. Звучит знакомо?
Табараст поднял голову сокола, вырезанную из цельного изумруда размером с ладонь сто лет назад, и рассеянно погладил его изогнутый клюв.
—Я согласен с вашей точкой зрения, Друн, но все же я спрашиваю себя: что из этого следует? Неужели мы обречены с годами погрязать в искажениях и неправде, имея в запасе всего семнадцать заклинаний — семнадцать? Белдрун развел руками.
— Это на семнадцать больше, чем некоторые маги создают за всю жизнь, занимаясь Искусством, — мягко напомнил он своему коллеге. — И мы разделяем задачу, которую любим оба. И более того, время от времени получаем личную награду от Нее Самой, помнишь?
— Откуда нам знать, что Она посылает эти видения-сны? — тихо сказал Табараст. — Откуда нам на самом деле знать?
Башня Лунного Рога на краткий миг дрогнула вокруг них с глубоким грохочущим звуком. Где-то с грохотом рухнула стопка книг. Белдрун криво улыбнулся и сказал:
— Для меня этого достаточно. Что вы хотите, чтобы Она сделала, Бераст? Раздавала по заклинанию за ночь, написанному в наших мозгах буквами вечного огня?
Табараст фыркнул.
— Не нужно быть смешным, Друн, — затем он улыбнулся почти задумчиво и добавил: — Огненные буквы были бы хороши, хотя бы разок.
— Старый циник, — ответил молодой маг с оскорбленной помпезностью, — я никогда не бываю смешон. Я просто позволяю себе некоторую степень веселья, которая никогда не переставала радовать даже более взыскательную аудиторию, чем вы, или, следовало бы сказать, особенно более взыскательную аудиторию, чем вы.
Табараст что-то пробормотал, а затем добавил громче:
— Вот почему мы так мало делаем, поскольку часы и дни проходят незаметно. Умные слова, умные слова — вот что мы ловим и бросаем как маленькие мальчики, играющие в черепки, а работа почти не продвигается.
Белдрун указал на стол.
— Тогда возьмите какой-нибудь новый обрывок, и давайте начнем, — бросил он вызов. — Сегодня мы будем работать вместе, а не преследовать разные цели, и посмотрим, улыбнется ли нам Леди. Начинайте, старый друг, и я буду держать нас в курсе дела. Моя бдительность будет непоколебимой, но это ничто по сравнению с моей ярью.
— Разве правильно говорить не «ярость», юноша? — спросил Табараст, чья рука снова зависла над столом.
— Низшие существа, почтеннейший маг, вполне могут впасть в ярость — а я чувствую ярь, — высокомерно ответил Белдрун, а затем пропычал:
Возьмите же бумагу, и давайте займемся этим!
Табараст удивленно моргнул и взял бумагу.
— «Это настолько превосходит все мои предыдущие... другие маги осуждают такое… И все же я одержу верх, истина будет моим проводником и хранителем»... Я полагаю... полагаю... хм-хм… Хммм. Кто-то писал на юге, еще до Миф Драннора, но, вероятно, не сильно раньше, о заклинании, которое помещает разум мага в тело зверя, чтобы заставить его бродить по его приказу в течение ночи или оставаться дольше, а то и навсегда в нем, если его собственное тело окажется под угрозой или умрет.
— Хорошо, хорошо, — ответил Белдрун. — Может быть, это Алавернит, в первые дни работы над своим заклинанием «Три кошки»? Или это чрезмерно для него?
— Я подозреваю, это не Алавернит, — медленно произнес Табараст. — Он никогда не был так откровенен со своими секретами, как сейчас...
Ни один из них не заметил, как в комнату вошел мужчина с ястребиным носом и покрасневшими глазами. На мгновение прислонился к дверному косяку с видом крайней усталости, оглядываясь по сторонам и слушая их.
— И он пишет что-нибудь полезное? —настаивал Белдрун. — Или мы можем выбросить это в кучу в бочке?
Табараст вгляделся в страницу, перевернул ее, чтобы убедиться, что обратная сторона пуста, поднес к свету в поисках странностей в надписи или под ней и, наконец, передал ее своему коллеге со звуком, который был наполовину вздохом, наполовину фырканьем.
— Ничего полезного, кроме рассказа, над чем кто-то работал или о чем думал тогда…
Человек с ястребиным носом шагнул вперед, чтобы взглянуть на корешки томов с позолоченными буквами, плотно втиснутые в ближайшую книжную полку, затем посмотрел на стол и осторожно перевернул скрученную, смятую клетку из кованого металла, которая, вероятно, когда-то имела форму шара. Внимательно осмотрев ее, незнакомец мягко положил его обратно и вгляделся в надписи под ней.
— А вот это, — медленно произнес Табараст, склонившись над другой стороной стола, — гораздо интереснее. Нет, мы не будем бросать это в бочку так быстро.
Он поднес лист к носу, выпрямляясь, затем остановился, когда ботинок Эльминстера издал легкий звук, и темноволосый маг спросил:
— Как дела, Мардаспер? За всем тут нужен глаз да глаз, м?
Когда ответа не последовало, он повернулся, и оба мага уставились через комнату на вновь прибывшего, который вежливо кивнул им и улыбнулся, на мгновение взглянул на старый и хрупкий свиток на столе, затем отступил в сторону, ища более интересные записи. Табараст и Белдрун дружно окинули незнакомца хмурым взглядом, затем повернулись спиной, встали бок о бок и продолжили свои исследования вполголоса.
Эл одарил их красноречивые спины и плечи кривой, измученной улыбкой, затем пожал плечами и уставился на другой пергамент. Это было что-то о создании усеянного шипами гроба для пыток, чтобы люди, запертые в нем, телепортировались в другое место, а не страдали от пронзения, и это было написано квадратным почерком, который отмечал происхождение документа с южного берега Моря Упавших Звезд. Металлические чернила бросили блик. Страница достигла того мягкого коричневого состояния, которое бывает перед тем, как начать крошиться... Того же возраста, что и он, или старше. Эл посмотрел на следующую страницу, отодвинув для этого нетерезский окуляр. Он бросил на красивый предмет второй взгляд. Чары, которые могли бы наложить его на глаз владельца, исчезли, но драгоценный камень все равно, судя по его виду, позволял видеть тепло, и даже сквозь дерево или камень толщиной в ладонь или меньше. С завитой филигранью вокруг него, он выглядел как гигантская элегантная слеза, которая бесконечно блестела бы на щеке леди. Какая большая работа. Труд, намного превышающий его полезность, сделан для чистой радости овладения Искусством и создания чего-то, что будет длиться... и таких предметов должно быть тысячу раз тысяча, разбросанных по всему миру, настолько богатому природной магией, что все они могут быть названы безделушками. Не был ли Эльминстер Омар, по правде говоря, еще одной безделушкой?
Возможно. И, возможно, ему было суждено оставить после себя немногим больше, чем эти бесконечные пыльные клочки пергамента, запутанные и незавершенные идеи веков... И все же этот поток ошибок, тщетных стремлений, случайных триумфов или разрушительных бедствий был Искусством, а Мистра была хранительницей Плетения, из которого все это вышло и к которому все это вернулось. Достаточно. Он стоял в заваленной пергаментами комнате в Башне Лунного Рога, здесь и сейчас, и мысли о потоке магии или самой природе Искусства были одинаково неуместны. Его мир был местом голода и жажды, ощущения холода или жары — или ощущения такой невероятной усталости, что он едва мог держать глаза открытыми еще мгновение.
Стоп! Вот — он уже видел эту надпись раньше. Изящная, плавная рука Эленшера, который был так хорош в создании новых и необычных защитных заклинаний в Миф Дранноре, пока его не разорвал фаэримм, которого он опрометчиво заключил в слишком слабые заклинания, чтобы немного поэкспериментировать... жертва, как сказали бы некоторые, высокомерного предположения о превосходстве эльфов и этическом праве легкомысленно преобразовывать или калечить «меньшие существа», даже если они на самом деле не являются меньшими существами, которое владеет умами столь многих представителей его расы. Неудачный момент неверного суждения и еще один момент небрежности, как назвали бы это другие. И кто мог сказать, какая точка зрения была правильной или действительно ли что-то из этого имело значение? Вспоминая, как стройный эльф смеется и жестикулирует с бокалом вина в руке на террасе, которой больше не было, среди народа, которого больше не было, Эл отодвинул в сторону другие записи, чтобы открыть все послание Эленшера. Это было своего рода заклинание. Или, скорее, зарождение «крючка» Искусства, которое позволило бы добавить дополнительную силу к существующему заклинанию, наложив другое заклинание на невидимый крючок, который затем втянул бы заклинание в защитное плетение и позволил заклинателю управлять им и регулировать его эффекты. Эльминстер молча перечитывал заклинание, пока оно не подошло к концу и не прервалось. Эленшер следовал обычной практике эльфийских магов. Он записал завершающую часть формулы на другой бумаге, хранившейся в другом месте. В его жилище могли быть тысячи таких бумаг, и память Эленшера была единственным связующим звеном между тем, какая бумага к какой прилагалась. В Городе Песни даже был вороватый маг Твиллист, который искал власти, крадя такие «концы» заклинаний, продавая их молодым ученикам и другим, жаждущим большего знания и силы, в обмен на меньшую, но цельную магию. Недостающий конец был почти очевиден для мага, который приложил руку к созданию мифала и учился у корманторских эльфов. Суммирующий или связующий мост, вероятно, «Танаэтаэрт шурруна рей», формирующий жест, который, таким образом, немедленно отражается и включается в заклинание с произнесением «Рахрада», затем заявление, которое заставит крючок отступить в защитное плетение и даст его заклинателю контроль над эффектами заклинания, которые он принес с собой: «Даннарас уухилим рабрейвра, тоннет оотаха ла, табрас торрен оулирим торрин, даларабан юлта». Заключительный жест — вот так — и готово. Он произнес эти слова вслух, хотя и почти беззвучно, и был поражен, когда что-то возникло в воздухе перед ним, чуть больше, чем на длину его руки, над незаконченным заклинанием Эленшера. Маленькая светящаяся конструкция висела в воздухе над страницей: огненные линии, закручивающиеся в крошечный узел, который начал вращаться, пока он наблюдал за ним, вращаться бесконечно и бесшумно.
Эл вздохнул. Если и существовала такая вещь, как ненужная магия, то это была она. Бездумно он нарушил указ Мистры, выдержав столько неудобств и опасностей, чтобы соблюдать его. Проклятие богов! Как будто эта тихая, дикая мысль была сигналом, крючок, который он создал, начал выплевывать крошечные искры на пергамент под ним. О, этого еще не хватало! В комнате, где все покрыто сухой и пыльной бумагой толщиной в несколько дюймов… Его руки метнулись, чтобы защитить густо разбросанные пергаменты от искр... Слишком поздно. Они приземлились, подпрыгнули и... Сформировали светящиеся слова, которые накладывались на почерк Эленшера, разворачиваясь перед его изумленными глазами и не оставляя после себя ни дыма, ни следов пожара. Уходи. Сейчас. Ищи Расколотый Камень.
Сообщение вспыхнуло один раз, словно для того, чтобы убедиться, что он его прочитал, ярко загорелось, а затем медленно начало угасать. Эл перечитал его еще раз и сглотнул. Он едва мог стоять, но приказ не мог быть более ясным: он должен покинуть это место без промедления. Он поднял голову и с сожалением оглядел все знания, в которые сейчас не смог бы вникнуть. С крошечного вращающегося крючка больше не падало искр, и два старых волшебника все еще склонились в дальнем конце комнаты, бормоча друг другу секреты, чтобы он не услышал. Он снова посмотрел на буквы магического пламени, обнаружил, что они просто исчезают, становясь невидимыми, и наблюдал, пока они совсем не исчезли. Затем огласил комнату глубоким беззвучным вздохом и с печальной усмешкой выскользнул так же тихо, как вор в Хастарле, которым он когда-то был.
После четвертой страницы несвязанных знаний Табараст пробормотал:
— Не могли бы вы оглянуться назад и посмотреть, куда делся этот незнакомец? Если он вернется к двери или выйдет из нее, немедленно прекратим шептать. Я чувствую себя виноватой служанкой, сплетничающей в уборной.
— Как можно обсуждать серьезные вещи, если мы не можем говорить свободно? — согласился Белдрун, бросив нарочито небрежный взгляд через плечо на заваленный стол. Затем он резко развернулся и сказал: — Бераст, он ушел.
Что-то в тоне молодого мага заставило Табараста вскинуть голову. Он тоже обернулся, чтобы окинуть взглядом комнату, в которой они так долго трудились, и обнаружил, что в ней нет странных магов, но теперь она стала домом для
— Знак! — Белдрун ахнул, голос его дрожал от благоговения. — Знак! Избранный был здесь, среди нас!
— После всех этих лет, — хрипло пробормотал Табараст, почти ошеломленный. В одно мгновение его жизнь, вера и весь Торил вокруг него изменились. — Кто бы это мог быть? Этот юноша с крючковатым носом? Мы должны следовать за ним!
Медленно, словно, не решаясь его потревожить, два старых мага обошли вокруг стола. По невысказанному соглашению они пошли в противоположных направлениях, чтобы наткнуться на вращающийся символ с разных сторон — как будто он мог убежать, если они не набросятся. Маленький кружащийся узел сверкающих линий все еще был там, когда они встретились перед ним, чтобы с благоговением уставиться на него.
— Это полностью соответствует видению, — пробормотал Табараст, как будто была какая-то возможность ошибки или подделки. — Не может быть никаких сомнений.
Он оглядел комнату, увидел годы работы — кучи и загромождения.
— Я буду скучать по всему этому, — медленно сказал он.
— Я — нет! — ответил Белдрун, чуть не сбив с ног старшего мага в его стремлении к двери. — Приключение, наконец-то!
Табараст моргнул, глядя на своего быстро удаляющегося коллегу, и сказал:
— Друн? Вы с ума сошли? Это захватывающе, да, но наш путь только начинается — и скоро окончится тяжелым падением, если вы будете так радостно подпрыгивать.
— Темные Боги побери вашу мрачность, Бераст — мы отправляемся в путешествие! — крикнул Белдрун, поднимаясь по лестнице. Табараст поморщился и начал спускаться по ступенькам, на его лице появилось кислое выражение.
— Вы никогда раньше не участвовали в приключениях, не так ли?
Годы путешествий привели к тому, что утоптанная грязная тропка между полем Эриота и полем Салопара превратилась в канаву. Запутанные живые изгороди почти сходились над головой, потревоженные птицы и белки беспокоились и метались в вечном мраке всякий раз, когда кто-нибудь отваживался пройти по этой дороге. Волы привыкли к этому, как и Нуглар. Он тащился в полусне со своей палкой-стрекалом на сгибе руки, не ожидая, что ему придется ее использовать, в то время как три массивных зверя неторопливо шли впереди него, тоже в полусне, едва отмахиваясь хвостами от кусающих насекомых. Рядом что-то звякнуло. Нуглар приподнял одно тяжелое веко и повернул голову, чтобы посмотреть, что могло издавать этот звук… может быть, бродячий ягненок в ошейнике с одним из тех крошечных игрушечных колокольчиков, которые священники Матери вешали на свои кропила? Несколько ребятишек? Он не видел ничего, кроме какого-то белого, искрящегося тумана в воздухе и его кружащихся языков, которые сопровождал перезвон. Теперь все это было вокруг него, громкое и какое-то жестокое, окутывавшее, как холодная шаль, его... и волов. Один из них всхлипнул во внезапной тревоге, когда звенящий туман превратился в воющий, сжимающийся вихрь, окружающий его. Нуглар закричал или подумал, что закричал, и протянул руку к крупу этого быка — только для того, чтобы почувствовать смертельный, обжигающий холод, вызывавший онемение в одно мгновение, как ледяная зимняя вода. Он отдернул руку.
Это был обрубок, кровь текла из того места, где должна была быть его рука. Он открыл рот, чтобы закричать, и из ниоткуда вырвался смертоносный вихрь, чтобы вонзиться ему в горло. Менее чем через мгновение челюсть Нуглара отвалилась от колеблющегося, продуваемого ветром черепа — за мгновение до того, как его скелет превратился в кружащуюся пыль, собранную вместе в рушащееся забвение вместе с тремя волами. С громким, торжествующим перезвоном, как будто множество ликующих колоколов ударили разом, более крупный, яркий вихрь поднялся из тропы и разлился по Полю Эриота, оставив грязную полосу пустой, кроме крепкой, видавшей виды палки. Она танцевал в воздухе в вихре звенящего тумана в течение жуткого мгновения, а затем упала в грязь, чтобы другие испуганные фермеры нашли ее позже. Прошло много времени на мрачной тропе, прежде чем испуганные белки забегали, а птицы осмелились снова запеть.
Расколотый Камень должен быть местом или, что более вероятно, ориентиром — скалой, расколотой весенним или зимним льдом. Явление, о котором он никогда не слышал, но было многое в Фаэруне, о чем он еще ничего не знал.
Собиралась ли Мистра заставить пройти его вдоль и поперек? Почти шатаясь от изнеможения, Эльминстер поплелся вверх по травянистому склону, стараясь не упускать из виду дорогу, которая привела его к Башне... и теперь уводила прочь от нее. Покинуть башню было делом чрезвычайной срочности, да, но Леди — или Азут, говоря за нее — знала, что ему придется искать Расколотый Камень. Что ж, тогда нельзя было ожидать, что он найдет его немедленно.
Это было хорошо, потому что он едва мог найти в себе силы переставлять одну ногу за другой. Эл сделал еще два неуклюжих шага, обнаружил, что соскальзывает вниз по склону к обочине дороги, споткнулся и, после мига падения, сильно ударился о сумеречное дерево. Было приятно прислониться к успокаивающей громаде дерева, когда он был так измучен, покинутый богами... Кора обожгла его щеку, и Эл осознал, что почти сползает вниз. Храпеть, растянувшись на дороге, было бы неразумно в этой стране кинжалов, готовых вонзиться в незащищенное горло. Под рукой не было ветки, за которую можно было бы уцепиться, взобраться на дерево или даже удержаться на ногах... И, к слову, его колени начали подгибаться... Но подождите. Чему учила его Сиринши о заклинании формы дерева? Какое-то простое изменение в инкантации одного из заклинаний, которые он помнил. Вариант Тоалоата, да, так это называлось. «Доабро Тоалоат был хитрым старым козлом» — эта короткая фраза помогла ему вспомнить, как нужно было изменить формулу. Возможно, Эльминстер тихонько похрапывал два или три раза во время заклинания, но сумеречное дерево, появившееся мгновением позже, прислонившись к такому же дереву, которое было там гораздо дольше, предпочитало глубокую тишину храпу, и поэтому на обочине дороги воцарился покой.
Когда он был в комнате управляющего, обереги всегда предупреждали его. На этот раз они почти вспыхнули от огромной силы приближающейся магии, так что Мардаспер прошел через дверь и стоял за своей кафедрой с диадемой на голове, окуляром над его проклятым глазом, и Скипетром Леди в руке, когда дверь открылась — без всякого стука — и внутрь вошел эльфийский маг. Вокруг него обвивался плащ, а драгоценные камни, вставленные в посох из живого дерева в его руке, мигали и гасли постоянно сменяющейся чередой. Эльф встретился взглядом с управляющим, отпустил посох — тот висел вертикально в воздухе, и его огоньки продолжали подмигивать — и наблюдал за реакцией Мардаспера с едва заметной усмешкой, играющей на его тонких губах. Служитель позаботился о том, чтобы не выглядеть впечатленным или даже заинтересованным, и сумел добавить легкий оттенок отстраненности в своему виду, глядя на вновь прибывшего. С эльфами статус и контроль всегда были важны. Дави, толкай, презирай, фыркай, глумись... Что ж, не сегодня, во имя Святой Мистры! Он выглядел молодым, но Мардаспер знал, что даже без заклинаний, изменяющих тело или внешность, один из Прекрасного Народа мог выглядеть таким юным и энергичным на протяжении веков. Он выглядел надменным — но ведь они все так выглядели, правда?
— Рад встрече, — сказал он нарочито нейтральным тоном. — Да будет известно, что я Мардаспер, хранитель этого храма Святой Мистры. У тебя здесь дело, путешественник?
— Да, — холодно сказал эльф, делая шаг вперед. Смотритель усилием воли поднял окуляр и в полной мере окинул новоприбывшего своим сверкающим взглядом. Эльф замедлился, слегка прищурив глаза, затем плавно остановился, потянувшись к рукоятям трех волшебных палочек на его бедре. Мардаспер подавил желание натянуто улыбнуться и осторожно спросил:
— Ты почитаешь Святую Мистру, Владычицу Всех Тайн?
Он использовал диадему для чтения правды, приберегая свои собственные заклинания на случай неприятностей.
Эльф колебался.
— Временами, — сказал он наконец, и это была правда. Мардаспер подозревал, что новоприбывший имел в виду, что он раз или два втайне опускался на колени перед Мистрой в надежде получить преимущество над соперничающими эльфийскими магами. Неважно. Здесь этого было достаточно.
— Все, кто входит сюда, — сказал страж, поднимая кончик Скипетра Леди ровно настолько, чтобы эльфийский глаз сверкнул, — должны полностью повиноваться мне и не творить непрошеную магию. Любой, кто заберет или повредит даже самую маленькую вещь из этих стен, лишится своей жизни или, по крайней мере, свободы. Ты можешь отдохнуть внутри и взять воды из источника, но никакой еды или чего-либо еще не предусмотрено. И ты должен назвать мне свое имя и отдать все магические писания и зачарованные предметы, которые ты носишь, независимо от того, насколько они малы или безвредны. Они будут возвращены, когда ты будешь уходить.
— Я так не думаю, — презрительно сказал эльф. — Я не собираюсь становиться человеческим рабом или отдавать доверенные мне вещи, которые давно почитаются в моей семье, в руки кого-либо другого — и меньше всего человека. Ты знаешь, кто я, смотритель?
— Один из Прекрасного Народа, почти наверняка маг и, вероятно, из рода корманторцев, с молодой стороны — которому очень не хватает как благоразумия, так и дипломатии, — мрачно ответил Мардаспер. — Есть ли еще что-то, что я должен знать?
Он заставил драгоценные камни-заклинания на диадеме проснуться и замерцать, усилив их блеском скипетра. «Возможно, не у всех нас есть мигающие посохи, поренек», — подумал он, но…
Эльфийские глаза вспыхнули зеленым от гнева, и тонкий рот сжался, как челюсти стального капкана, но эльф просто сказал:
— Если я не могу действовать свободно — нет.
Мардаспер пожал плечами, поднимая руки с кафедры, чтобы еще раз привлечь внимание незваного гостя к Скипетру Леди. Он не хотел сражаться заклинаниями даже со слабым врагом, и ему не нужны были волшебные предупреждения или вид парящего посоха, чтобы понять, что это не слабый враг. Эльф изысканно пожал плечами, взмахнул плащом, демонстративно повернулся, чтобы уйти, и отвел взгляд от управляющего, как будто человек со скипетром был куском осыпающейся статуи. При этом его взгляд упал на открытый регистр — и внезапно вспыхнул так же ярко, как проклятый глаз Мардаспера. Эльф снова развернулся, бросившись вперед, как атакующая змея, — и Мардаспер практически сунул Скипетр ему в нос, рявкнув:
— Осторожнее, сэр!
— Этот человек! — процедил эльф, ткнув похожим на кинжал пальцем в последнее имя, внесенное в книгу. — Он все еще здесь?
Мардаспер посмотрел в этот пылающий взгляд с расстояния в несколько дюймов, пытаясь скрыть страх в собственных глазах и зная, что ему это не удается. Он сглотнул один раз, а затем сказал голосом удивительно спокойным на собственный слух:
— Нет. Он посетил нас лишь ненадолго, этим утром, отбыв не так давно. Направлялся на запад, я, полагаю.
Эльф зарычал, как разъяренная пантера, и снова развернулся, направляясь к двери. Посох последовал за ним, волоча за собой черное пламя заклинаний. Два больших зеленых драгоценных камня в его навершии загорелись и стали жутко похожи на глаза.
— Не хотели бы вы оставить сообщение для этого Эльминстера, если он снова остановится в башне? — спросил Мардаспер самым величественным, самым значимым тоном, на какой только был способен, когда эльф практически распахнул дверь. — Многие так и делают.
Эльф обернулся в дверях и позволил посоху влететь в его руку, прежде чем рявкнул:
— Да! Скажи ему, что Илбрин Старим ищет его и был бы рад найти его подготовленным к нашей встрече.
Затем он выскочил, с грохотом захлопнув дверь. Раскатистое эхо свидетельствовало о жестокости удара. Мардаспер пристально смотрел на вход, пока обереги не сказали ему, что эльф исчез. Затем он провел рукой по покрытому бисеринками пота лбу и чуть не рухнул на кафедру от облегчения.
Скипетр Леди сверкнул, и он чуть не выронил его. Это, конечно, был знак, но был ли он ободряющим? Или что-то еще? Мардаспер слегка потряс скипетром, надеясь на что-то большее, но, как он и ожидал, больше ничего не произошло. «Разрыв в Плетении! Проклятие! Клянусь Семью Тайными Заклинаниями Мистры..!»
Мгновение он бессвязно рычал, но подавил желание швырнуть скипетр. Последний управляющий Башни Лунного Рога, который сделал это, превратился в горстку пепла достаточно ничтожную, чтобы поместиться в ладони человека. Его, если быть точным. Мардаспер вернулся в свой кабинет в тяжелом унынии. Правильно ли он поступил? Что Мистра думала о нем? Должен ли он был попытаться остановить эльфа? Должен ли он был вообще впускать этого парня, Эльминстера? Конечно, этот человек не мог быть тем самым Эльминстером, Скитальцем, не так ли? Нет, тот, должно быть, уже древний, и только Мистра...
Мардаспер сглотнул. Он знал, что будет переживать из-за этого всю ночь и еще несколько дней.
Он с преувеличенной осторожностью положил диадему и скипетр, затем откинулся на спинку кресла, вздохнул и некоторое время смотрел на темные стены. Жрецы Мистры были весьма недвусмысленны: день, в который крепкий напиток любого рода касался его губ, не засчитывался в отметку о его службе здесь. Действительно. Совершенно сознательно он вытащил три толстых тома с одного конца ближайшей книжной полки, потянулся в темноту за ней и достал большую пыльную бутылку. В Бездну и за ее пределы жрецов Мистры и их тупые правила!
— Мистра, — спросил он вслух, откупоривая бутылку, — насколько плохо я поступил?
В кончиках его пальцев пробка на мгновение засияла яркой звездой — и выстрелила обратно в бутылку с такой силой, что его пальцы остались кровоточащими и онемевшими. Мардаспер на мгновение уставился на них, затем осторожно убрал бутылку обратно.
— Так это было хорошо... или плохо? — недоуменно спросил он у мрака. —Вот где священники, когда они мне нужны?
— Ух ты! — воскликнул Табараст. — Уууух...
Его крик закончился глухим стуком, когда его зад тяжело ударился о дорогу, разбрасывая пыль во все стороны. Мул остановился на шаг дальше, бросил на него укоризненный взгляд, а затем встал в ожидании со скорбным видом. Белдрун хихикнул, догнав своего запыхавшегося коллегу, погоняя маленьким хлыстом с перьями. Его великолепные сапоги торчали как клыки по обе стороны от мула.
— Похоже, вам сегодня очень нравится плодородный Фаэрун под нами, друг Бераст! — весело заметил он за мгновение до того, как его мул резко остановился рядом с тем, на котором недавно ехал Табараст. Потеряв равновесие, Белдрун беспомощно опрокинулся через голову своего скакуна с испуганным воплем, кувырнулся на дорогу с впечатляющим грохотом, который заставил Табараста поморщиться, а затем зафыркать от сдерживаемого веселья, когда два мула обменялись взглядами, пришли, казалось, к какому-то соглашению и в едином порыве шагнули вперед, топча стонущего Белдруна копытами. Его стоны превратились в крики ярости и боли, и он дико размахивал руками, пока не освободился от немытых тел и покрытых грязью копыт мулов.
— Спасите! — воскликнул он. — Во имя любви к Мистре, спасите!
— Вставайте, — мрачно сказал Табараст, дергая его за волосы. — Этот Избранный, должно быть, уже на полпути туда, куда он направляется, а мы даже не можем удержаться в седлах двух маленьких мулов, клянусь Жезлом! Вставай, Друн!
— Ааа! — крикнул Белдрун. — Отпусти мои волосы!
Табараст сделал, как ему было велено, и голова Белдруна упала на дорогу с глухим стуком, который прозвучал как более тихий отголосок звука, с которым ранее падал Табараст. Молодой маг разразился длинным и бессвязным проклятием, но Табараст проигнорировал его, хромая вперед, чтобы поймать уздечки их мулов, прежде чем звери преодолеют следующий подъем на дороге и уберутся прочь.
— Я вернул вашего мула, — сказал он все еще рычащему телу, лежащему на спине на дороге. — Я предлагаю некоторое время прогуляться рядом с ними… мы оба, кажется, немного отвыкли от верховой езды.
— Если вы имеете в виду, что мы слишком часто падали, — прорычал Белдрун, — то у нас нет практики, но мы не вернемся к практике, если не сядем верхом и не поедем!
Сообразуя действие со словами, он вскочил в седло мула Табараста, надеясь, что смена скакуна немного улучшит его езду.
Мул повернул один глаз, чтобы рассмотреть Табараста, стоящего рядом с ним, и кого-то еще, громко занимающего его спину, и не сдвинулся с места. Белдрун заорал на него и натянул поводья, как будто тащил чудовищную рыбу. Голова мула дернулась вверх и назад, но он начал пытаться вырвать поводья из рук Белдруна или, чавкая, втянуть их в рот, вместо того, чтобы сделать хотя бы один шаг вперед. Белдрун отвел назад пятки, жалея, что на нем нет шпор, и изо всех сил пнул зверя в бока. Ничего не произошло, поэтому он пнул еще раз.
Мул рванулся вперед, подпрыгнув в воздух и изогнувшись при этом. Белдрун откинулся назад со звуком, который можно охарактеризовать какь отчаянный всхлип, тяжело приземлился на одно плечо и беспомощно покатился по дороге. Его великолепный дублет быстро превращался в испачканную навозом тряпку, когда он прокувыркался на внушительном отрезке дороги и вступил в соприкосновение — твердое, сотрясающее листья столкновение, если быть точным — с одним из пары сумеречных деревьев на обочине дороги. Табараст схватил поводья рычащего мула — до сих пор он не знал, что мулы могут рычать — убедился, что все еще держит уздечку другого мула, и оглянулся на дорогу.
— Закончили играть в смелых рыцарей на лошадях? — рявкнул он. — Мы выполняем важную миссию, помните?
Перевернутый Белдрун, который смотрел на свои обутые в сапоги ноги, попирающие дерево над ним, на мгновение оглянулся на своего коллегу, затем медленно поднялся обратно на дорогу. Когда он снова выпрямился, то одной рукой стряхнул с волос пыль, морщась от боли в спине, вызванной этим действием, и прорычал:
— После всех этих ваших криков можно с уверенностью поспорить, что Эльминстера нет в пределах сорока ферм отсюда!
Дерево, казалось, на мгновение замерцало, но ни один из двух уважаемых магов этого не заметил.