Мне интересно: монстры выглядят иначе изнутри?

Читта Хотемер

из Размышлений Бесстыдного Дворянина,

опубликованных в Год Принца

Глаза фермера потемнели от подозрительности и запали от усталости. Вилы в его руках, однако, очень уверенно были направлены в глаза Ванлорна и двигалась всякий раз, когда это делал одинокий путешественник, держа угрозу на прицеле. Когда фермер наконец нарушил долгое, напряженное молчание, последовавшее за вопросом путешественника, он сказал:

— Ты можешь найти Повелительницу Теней где-нибудь за следующим холмом, — в конце фразы оратор многозначительно сплюнул в грязь между ними. — Ее земли начинаются там, по крайней мере.  Я не хочу знать, почему ты захотел встретиться с ней — а еще я не хочу, чтобы ты продолжал стоять здесь, на моей земле. Тащи свои сапоги отсюда и себя не забудь!

Финт вилами подчеркнул слова мужчины. Ванлорн приподнял бровь, сухо ответил «Прими мою благодарность» и без спешки и промедления потащил свои сапоги отсюда. Ему не нужно было оглядываться, чтобы знать, что фермер наблюдал за ним всю дорогу с вершины холма. Он чувствовал, что глаза мужчины сверлят его спину как два обнаженных кинжала. Он не оглядывался назад и когда переваливал через хребет — а в стране беззакония ни один разумный путешественник не стоит долго на вершине какой-либо высоты, видимой издалека. Глаза, достаточно бдительные, чтобы следить за незнакомцами, редко бывают дружелюбными. Когда он рысью спускался по заросшему папоротником склону холма, началом земель Повелительницы, он на мгновение подумал о том, чтобы стать соколом или, возможно, крадущимся зверем... Но нет, если эта Повелительница Теней была бдительной и зоркой, раскрыть свои магические способности с самого начала было бы верхом глупости.

Не то чтобы Ванлорн, дольше известный под именем Эльминстера, слишком заботился о том, чтобы его не считали дураком. Было немного поздно для этого, криво усмехнулся он, учитывая дорогу, которую он выбрал в жизни — включая тайный отъезд из замка Фелморель не так давно. Мистра превращала его в оружие или, по крайней мере, в инструмент... И процессе ковке, который он видел, этот град ударов молотка выглядел тяжеловатым.

И кто это давным-давно сказал «Задача кует работника»?

Было бы намного проще просто делать то, что ему нравится, используя магию для личной выгоды и не заботясь о последствиях или судьбах других. Он мог бы счастливо править страной своего рождения, произнося — как делал не один маг, с которым он встречался — случайные пустые молитвы богине магии, которая ничего для него не значила.

Была одна вещь, которую дал ему его выбор: долгая жизнь. Достаточно долгая, чтобы пережить всех до единого друзей и соседей его юности, каждого коллегу по ранним приключениям, магическим работам и веселью в Миф Дранноре... и каждого друга и любовницу в этом чудесном городе тоже, одного за другим.

Губы Эльминстера скривились в горечи, когда вспомнившиеся лица, смех и ласки пронеслись мимо его мысленного взора, одно, будь прокляты боги, за другим... И с ними планы, мечты, взволнованно обсуждаемые и благонамеренные, которые улетучиваются и исчезают как утренний туман при ярком солнечном свете и в конце концов ни к чему не приводят. Так много в конце концов ни к чему не привело... Как и деревня перед ним, казалось. Его приветствовали провалившиеся крыши, заросшие сады и тропинки, и тут и там почерневшая труба вонзалась в небо как темный и потрепанный кинжал, отмечая, где стоял дом до того, как начался пожар, или заросший виноградом горб, который когда-то был каменной стеной или живой изгородью между полями. Что-то, что могло быть волком или, возможно, другим хищником, выскользнуло из одного разрушенного дома, когда Эльминстер приблизился. В остальном деревня Хаммершоу казалась совершенно безлюдной. Не это ли имел в виду лорд Эсбре, говоря, что Повелительница Теней стремится «навязать свою волю» на этих землях? Неужели каждое такое место впереди него будет пустынным? Что случилось со всеми людьми, которые жили здесь?

Несколько шагов спустя он получил мрачный ответ. Что-то тусклое и желто-серое хрустнуло под его сапогами. Как оказалось, не камень, а кусок черепа… вернее, теперь несколько кусков. Он отвернулся и мрачно зашагал дальше. Еще один шаг, еще один треск; на этот раз длинная кость. И один, и четвертый… он шел по мертвецам. Обглоданные человеческие кости были разбросаны повсюду в Хаммершоу. То, что он принял за рухнувшие перила на маленьком бревенчатом мосту через извилистый ручей, на самом деле было клубком скелетов, чьи руки свисали почти до воды. Эл пригляделся, увидел по меньшей мере восемь черепов, вздохнул и поплелся дальше, оглядываясь по сторонам среди накренившихся повозок и дворовых ворот, быстро исчезающих под кустами ежевики и ползучей высокой травой, которая уже заняла дворы за ними.

Теперь в Хаммершоу пребывали только мертвецы. Эл заглянул в один дом, просто чтобы посмотреть, не уцелело ли что-нибудь интересное, и был вознагражден коротким взглядом на осевший человеческий скелет на каменном стуле. Пятнистые витки пробудившейся змеи скользили между костями, когда змея по спирали поднималась, чтобы свернуться кольцом на верхушке стула. Она искала высоту, чтобы лучше нанести удар по незваному гостю. Когда её шипение стало громче в разоренной комнате, Эльминстер решил не оставаться, чтобы изучить точность и длину броска змеи.

Дорога за Хаммершоу выглядела такой же заросшей, как и деревня. Одинокий стервятник кружил высоко в небе, наблюдая, как нарушитель пересекает исчезающий путь через холмистые земли к Дриндену.

Дринден был городом, славившимся мельницей и оживленным рынком, если можно было доверять воспоминаниям еще бодрых стариков. И все же эта некогда шумная деревушка теперь превратилась в очередные развалины, такие же пустынные, как и первая деревня. Эл стоял на центральном перекрестке и мрачно смотрел на небо, которое медленно серело от рваных, похожих на дым грозовых облаков. Затем он пожал плечами и пошел дальше. Пока бумага и компоненты остаются сухими, какое значение имеет небольшой дождь? Однако дождя не было, когда Эл направился на северо-запад, вверх по крутому склону, огибавшему чахлый лес, который когда-то был фруктовым садом. Небо начало становиться молочно-белым, но земля оставалась пустынной.

Ему сказали, что Повелительница Теней ездила по этим землям в компании рыцарей тьмы, и ему следовало бы опасаться их жаждущих клинков, готовности к предательству и жестокого пренебрежения к сдаче или соглашениям. И все же, когда он шел в сердце владений Повелительницы Теней, он был, казалось, совершенно одинок в пустынном царстве. Не раздавалось ни стука копыт, ни труб, и никто не грохотал по дороге, чтобы бросить вызов мужчине, идущему с седельной сумкой, перекинутой через плечо.

Было уже поздно, и небо только что прояснилось, открыв великолепный закат, похожий на расплавленные монеты, мерцающие в янтарном небе, когда Эльминстер достиг долины, в которой находился город Рингил Трессета, когда-то и, возможно, до сих пор дом Повелительницы Теней. Он обнаружил, что это тоже были заброшенные развалины, по которым бродили звери. Сорок или более зданий, на его первый взгляд с высоты, все еще стояли среди деревьев, которые в конце концов разорвут их все на части. Среди скопления руин виднелись рушащиеся стены замка, которые могли служить логовом чему-то крылатому и опасному. Эл вгляделся в них, пока янтарное небо превращалось в рубиновое море, а над головой начали появляться звезды. Давно умерший Трессет был очень успешным разбойником, который попробовал свои силы в управлении и построил замок со стройными шпилями — Рингил — здесь, чтобы закрепить свое крошечное королевство. Трессардон пал через несколько дней после своей смерти.

Губы Эльминстера криво изогнулись. Было бы актом в высшей степени высокомерного самомнения пытаться извлечь урок или послание для себя из такой местной истории. Более того, отсюда, по крайней мере, он не мог разглядеть в стенах разрушенного замка никаких ворот сделанных из паутины, подобных тем, что были в его сне. Могло потребоваться несколько дней, чтобы исследовать все, что осталось от города — при условии, конечно, что здесь не жило ничего, что хотело бы съесть его или прогнать раньше, чем он это сделал. Однако ничто из того, что он мог видеть, кроме самого Рингила, было достаточно высоким или величественным, чтобы содержать ворота из его сна. Или, по крайней мере, напомнил он себе со вздохом, так это выглядело отсюда.

У него было время только на одну вылазку до наступления настоящей ночи, и к этому времени, вероятно, было бы разумнее всего находиться в другом месте... возможно, на одной из тех травянистых вершин холмов вдалеке, за разрушенным и заросшим городом. Мудрый человек разбил бы там лагерь прямо сейчас, а не карабкался вниз по склону из рыхлых камней — и человеческих костей — чтобы быстро осмотреться, прежде чем наступит ночь. Но тогда Эльминстер Омар еще несколько столетий не собирался становиться мудрецом… Тени были уже длинными и фиолетовыми к тому времени, когда Эльминстер достиг дна долины. Трава высотой по бедра скрывала то, что когда-то было главной дорогой через город, и Эл спокойно вошел в нее. Темные, зияющие дома стояли по обе стороны, как черепа седеющих гигантов, когда он тихо шел вперед, подметая траву из стороны в сторону посохом, который он срезал ранее, чтобы не давать змеям нападать и обнаруживать любые препятствия, прежде чем его ноги или голени сделают свои собственные, более болезненные открытия.

Ночь быстро спускалась, пока Эльминстер шел через сердце пустынного Рингила. Напряженная, тяжелая тишина, казалось, жила в его сердце. Повисшая, выжидающая тишина, которая поглощала эхо, как густой туман. Эл осторожно, но твердо постучал посохом по камню. Он слышал скрежещущий глухой звук каждого удара, но никакого ответного эха не доносилось от стен, которые теперь сомкнулись вокруг. Дважды он замечал движение краем глаза, но когда оборачивался, то не видел ничего, кроме деревьев и осыпающихся каменных стен.

Он был уверен, что здесь обитало или скрывалось что-то настороженное. Сумерки уже пробирались в промежутки между зданиями без крыш и в заросли, где густо вплетены были деревья, виноградные лозы и колючие кусты. Эл двинулся дальше более быстрым шагом, высматривая только стены, достаточно высокие, чтобы удержать сделанные из паутины врата из его сна. Он не нашел ничего такого высокого... кроме самого Рингила. Обглоданные кости, по большей части коричневые и достаточно хрупкие, чтобы трескаться и крошиться под ногами, были в изобилии разбросаны по заросшей травой улице. Человеческие кости, конечно. Они расстилались в изобилии, образуя почти ковер перед расколотыми стенами замка. Эльминстер осторожно продвигался вперед, переворачивая кости своим посохом и обращая не одну каменную гадюку в быстрое, похожее на ленту отступление. Теперь вокруг него сгущалась тьма, но ему пришлось заглянуть в один из этих проемов в стене, вдруг…

То, что разорвало целые секции стены толщиной с дом и высотой с двадцать человек, все еще находилось внутри и ждало.

Что ж, возможно, не стоит быть настолько драматичным. Эл слабо улыбнулся. Это слабость архимагов — думать, что судьба Торила лежит на их ладони или зависит от любого их движения и высказывания. Врат, сделанных из паутины, было бы достаточно для его нынешних нужд. Он смотрел в часовню или, по крайней мере, в зал с высоким сводчатым потолком, который был нетронут и раскрашен так, чтобы напоминать множество деревьев с позолоченными плодами на ветвях, хотя часть этого покрытия свисала пластами. Все это высилось над некогда полированным полом, в котором волнистые полосы малахита были переплетены между полосами кварца или мрамора — полом, теперь покрытым пылью, упавшим каменным щебнем, птичьими гнездами и крошечными костями их погибших создателей, и менее понятным мусором. В зале было очень темно. Эл счел благоразумным не вызывать никакого света, но он едва ли мог не заметить в дальней стене огромный овал черного камня, обращенный к нему. Сверкающий белый кварц был вставлен в ту стену, образуя круг из множества звезд — четырнадцати или дюжины близнецов неправильной формы, ни одна из которых не была звездой Мистры с длинными прядями — и в центре этого круга на стене выделялась резьба шириной с вытянутые руки Эльминстера: скульптурная пара женских губ. Они были закрыты, слегка изогнуты в загадочной улыбке, и у Эла возникло гложущее чувство, что он видел их или что-то очень похожее на них раньше. Возможно, это были говорящие уста, заколдованный оракул, который мог бы сказать ему больше — если бы он вообще мог расшифровать его слова или понять послание, не предназначенное для него. Возможно, это было что-то менее дружелюбное. Что ж, такие расследования могут подождать до полного рассвета. Давно пришло время покинуть Рингил Трессета и его бдительные тени. Эл попятился из зияющих руин, не увидел ничего, что бросилось бы на него из темноты, и с большей поспешностью, чем с достоинством, направился к холмам. Высоты на дальней стороне Рингила еще не были освещены лунным светом, но сверкающие звезды отбрасывали достаточно света, чтобы казалось, что их травянистые склоны светятся. Эл несколько раз оглядывался назад во время своего решительного марша из города, но ничто, казалось, не двигалось и не преследовало его, и множество глаз, которые смотрели на него из темноты, были не больше, чем у крыс. Возможно, в конце концов, у него будет время хоть немного поспать. Вершина холма, которую он выбрал, была маленькой и голой, если не считать вездесущей высокой травы. Он прошел по небольшому кругу, затем открыл свой рюкзак, достал матерчатую сумку, полную кинжалов, которые вспыхнули, ярким штормовым синим. Сияние словно вытекало из них, капало и танцевало на земле. Эл вернулся по своим следам вокруг кольца. Время от времени он вонзал кинжал по рукоятку в землю и бормотал что-то подозрительно похожее на старую и довольно непристойную танцевальную песенку. Когда кольцо было завершено, аталантарец вернулся вдоль него и вбил второе кольцо кинжалов, направляя каждое из этих дополнительных лезвий в дерн с внутренней стороны кольца так, чтобы его лезвие касалось вертикальной стали уже заземленного кинжала. Он протянул руку с растопыренными пальцами ладонью вниз, произнес над ними одно-единственное мягкое слово, завернулся в плащ и лег спать.

* * * * *

— Что, скажите на милость, вы читаете?

Лысеющий бородатый маг отставил в сторону кубок, содержимое которого пенилось и пузырилось, неторопливо посмотрел поверх очков, поднял одну бровь в стильном медленном темпе и ответил:

— Пьесу... своего рода.

Молодой волшебник, стоявший над ним — более роскошно одетый и все еще сохранивший часть своих собственных волос, моргнул.

— «Пьесу», Бераст? И «своего рода»? Не малоизвестную книгу заклинаний или один из толстенных гримуаров Набретера?

Табараст Три Пропетые Проклятия снова посмотрел поверх очков, на этот раз более сурово.

— Вы поняли меня правильно, дорогой Друн, — сказал он. — В настоящее время я погружен в пьесу «Бурный рыцарь, или Наглый мясник». Мощная вещь.

— И кровавая, — ответил Белдрун Согнутый Палец, сметая в сторону неопрятную стопку книг, которая почти похоронила стул с высокой спинкой, и прочно усаживаясь в него, прежде чем тот успел заскрипеть от своей внезапной свободы. Грохот томов, последовавший за этим, был впечатляющим как по шуму, сотрясшему комнату, так и по количеству поднятой пыли. Он почти заглушил два последовавших меньших раската грома, первый из которых был вызван расчисткой скамеечки для ног от его собственной башни томов с помощью пары сильных пинков, а второй — обрушением обеих задних ножек старого кресла.

Когда Белдрун резко провалился ниже среди разбросанной литературы, Табараст прикрыл рукой от пыли свой кубок и спросил сквозь клубящееся облако танцующих пылинок:

—  Вы совсем закончили? Это начинает утомлять.

Белдрун издал звук, который некоторые сочли бы грубым, а другие — впечатляющим, и, развивая этот ответ, произнес:

— Мой дорогой друг, это... это растущее великолепие литературного хаоса — мое достижение? Я думаю, что нет. На всем этом этаже не осталось ни одного стула или стола, которые не охраняли бы свою собственную постоянно растущую крепость магических знаний по вашей воле, и...

Табараст издал звук, похожий на череп змеи, раздавленный нетерпеливым каблуком сапога.

— Мое воле? Теперь вы отрицаете, что вокруг нас царит такой беспорядок? Я могу опровергнуть любые утверждения об обратном, если у вас есть свободный день или два.

—  Значит ли это, что я соображаю так медленно, или слова так медленно и с трудом слетают с ваших губ, что... а, неважно. Я пришел не для того, чтобы весь вечер перебрасываться яркими фразами, а для того, чтобы немного развеять одинокое оцепенение, немного поговорив.

— Вступление, которое я слышал раньше, — сухо заметил Табараст. — Выпейте глоток чего-нибудь.

Он нажал на рычаг, который заставил знакомый шкаф подняться с пола и встать между ними, а затем слушал, как Белдрун набрасывается на его содержимое с другой стороны, не прерываясь на долгие речи. Юный Друн, должно быть, очень хотел пить.

— Что ж... или два, — поправил он свое предложение. Звуки глотания продолжались. Табараст открыл рот, чтобы что-то сказать, вспомнил, что определенная тема по обоюдному согласию запрещена, и снова закрыл его. Затем ему пришла в голову другая мысль.

— Вы когда-нибудь читали «Бурного рыцаря»? — спросил он у шкафа, решив, что голова Белдруна находится внутри него. Младший волшебник отвлекся от звона, откупоривания и бульканья и выглядел обиженным.

— А как вы полагаете? — спросил он, затем прочистил горло и продекламировал:

«Что это за рыцарь,

что скачет верхом вдали,

облачен в золотые доспехи,

и с пояса капает кровь врагов его ?»

Последовала пауза, затем:

— Однажды я играл это в Амбраре.

— Вы были Бурным рыцарем? —  спросил Табараст с явным недоверием. Его маленькие круглые очки сползли с носа в поисках неизвестного направления. — Вторым младшим садовником, —  огрызнулся Белдрун, выглядя еще более обиженным. —  Мы все должны с чего-то начинать.

Крепко зажав в кулаке большую пыльную бутылку, он выдернул пробку и швырнул ее через плечо, где она с явственным звоном ударилась о Храпящий Щит Анталасситера, отскочила от Потерянного Охотничьего Рога Маврских Дев и упала где-то позади высокой, покрытой пылью горы свитков и книг, которые Табараст считал своим «срочным чтением в данный момент». Он осушил содержимое бутылки одним долгим и громким глотком, от которого у него перехватило дыхание, по лицу потекли слезы, и ему срочно понадобилось что-нибудь повкуснее. Знающий Табараст молча протянул ему миску с жареными халавскими орехами. Белдрун черпал обеими руками, пока миска не опустела, затем виновато улыбнулся, рыгнул и достал свой камень беспокойства из мешочка на шнурке. Поглаживание его гладких, знакомых изгибов, казалось, успокоило его. Откинувшись на спинку стула, он добавил: —  Я всегда предпочитал «Бродерика преданого, или Волшебника горестного».

— Это будет моя очередь, — ответил старший маг, с достоинством кивнул и в манере актера на центральной сцене выбросил руку, величественно провозгласив:

«У такого толстого и хваткого мужчины

в руках должны быть ярчайшие из звезд,

Слепя всех нас своим сиянием,

Стирая в изобилии недостатки.

Его огромный призрак, завывая,

Скитается по миру, но всех боле

Алкает оставаться здесь,

В сем одиноком месте, где

Любили боги, убивали люди и а эльфы беспечно забывали».

— Что ж, — сказал Белдрун после небольшого молчания, — не стану отрицать, ваше впечатляющее выступление — ваш обычный параф, и вы превзошли себя! Но, похоже, мы снова вернулись к теме, которую договорились не затрагивать: Скиталец, и что планировала Мистра, создавая Избранного как своего самого уважаемого смертного слугу.

Табараст пожал плечами, задумчиво перебирая длинными тонкими пальцами по прядям своей бороды.

— Люди собирают то, что запрещено, —   сказал он. —  Всегда так было и будет.

— А маги тем более, — согласился Белдрун. — Интересно, что это говорит нам о тех, кто следует нашей профессии?

Старший маг фыркнул.

— Что на Фаэруне еще нет недостатка в остроумных дураках.

— Ха! — Белдрун наклонился вперед, нетерпеливо поглаживая свой великолепный шелковый лацкан между указательным и большим пальцами, на мгновение забыв о камне беспокойства. — Значит, вы допускаете, что Наша Леди возьмет больше, чем одного Избранного? Наконец-то?

— Я не допускаю ничего подобного, — довольно раздраженно ответил Табараст. — Я вижу череду Избранных, каждый из которых появляется после падения предыдущего, но мне до сих пор не показали никаких свидетельств той дюжины, за которую вы ратуете, и тем более этой Яркой Компании покоряющих звезды, раскалывающих горы архимагов, о которых продолжают болтать некоторые из более романтичных магов. В следующий раз они будут умолять Святую Мистру выдать значки за заслуги.

Младший маг провел рукой по своим волнистым каштановым волосам, совершенно испортив прическу, которую изо всех сил пыталась сделать камеристка башни, и сказал:

—  Я вполне согласен с вами, что такие вещи нелепы — и все же разве не могло бы это использоваться как знак достижения? Встретишь мага, увидишь семь звезд и свиток на его поясе и знаешь о его положении.

—  Скорее я узнаю, сколько времени он готов потратить на то, чтобы произвести впечатление на людей и пришить маленькие безделушки к своему нижнему белью, — кисло ответил Табараст. — Сколько бы выскочек-магов добавило несколько незаработанных звезд, чтобы присвоить себе ранг и высокомерно претендовать на власть и достижения, которыми они на самом деле не обладают? Каждый третий из тех, кто умеет шить, вот сколько! Раз уж мы поговорим об этом — об этом молодом любящем эльфов придурке, который, похоже, был принцем и убийцей могущественного Илхундила, а также партнером по постели полусотни стройных эльфийских девушек, то объектом нашего разговора будет не его последнее завоевание или праздное высказывание, а его значение для всех нас. Мне все равно, какой ботинок он надевает первым утром, какой цвет плаща он предпочитает, или предпочитает ли он целовать эльфийские губы или человеческие — согласны ли вы?

— Конечно, — ответил Белдрун, разводя руками. — Но к чему такой жар? Его достижения — как Избранного, любимца самой Богиней, заметьте — не делают ничего, чтобы принизить ваши.

Табараст поправил очки на переносице и пробормотал:

— Я не становлюсь моложе. У меня не осталось лет, чтобы понять, что этот юн... но достаточно. Я больше ничего не скажу. Я прошу разрешения рассказать вам, мой юный друг, кое-что об этом Скитальце, гораздо более важное для нас обоих. Жрецы Мантии, напр...

— Жрецы чего?

— Мантии… Мантия Мистры, храм Нашей Леди в Хараметтуре. Я не думаю, что вы когда-либо были там.

Белдрун покачал головой.

— Я стараюсь избегать храмов Святой Мистры, — сказал он. — Священники, как правило, задирают носы и хотят содрать с меня сундуки, полные золота, за то, что накладывают — с трудом — то, что я могу сделать сам за несколько медяков.

Табараст пренебрежительно махнул рукой и ответил:

— Согласен, согласен, слишком часто... И я сам не переношу их снобизм. Прыщавые юнцы презрительно усмехаются над такими, как я, потому что мы носим настоящие, повседневные, испачканные едой одежды, а не шелка, пояса и золотые подвязки, как повесы, отправившиеся в город жарким вечером. Если бы они действительно служили волшебникам, а не просто охваченным благоговением молодым девушкам, которые «думают, что могли бы наконец почувствовать поцелуй Мистры в полночь в эту последнюю декаду», они бы знали, что все настоящие маги выглядят как кучи тряпья, а не модные попугаи!

Белдрун снова выглядел обиженным и указал на свою алую шелковую тунику. От этого жеста она стеклянно заиграла в свете лампы, драконы из золотой ткани на ней заблестели, сверкающие изумруды, которые служили им глазами, подмигнули, а тонкая проволока их языков задрожала.

— И кто же я такой? Не настоящий маг, полагаю?

Табараст устало провел рукой по глазам.

— Нет, нет, добрый Друн — за исключением присутствующих, конечно. Ваше яркое оперение настолько затмевает мои старые глаза, что я уже и не обращаю на это внимания. Давайте не будем ссориться из-за вашей учености или умелого владения магией, потрясающей царства; вы, клянусь всеми богами, "истинный маг", что бы это, во имя нежного шепота Мистры, ни значило. Давайте героически воспротивимся искушению уйти в сторонние обсуждения и, если мы касаемся запретного, будем говорить прямо. Так вот: жрецы Мантии говорят, что Скиталец волен действовать самостоятельно — то есть так же совершать плохие поступки, как и мы с вами... Более того, воля Святой Мистры в том, чтобы ему было предоставлено ошибаться, выбирать и быть безрассудным самостоятельно, чтобы «стать тем, кем ему нужно стать». Они хотят, чтобы мы все притворились, что не знаем, кто или что он такое, если нам придется встретиться с ним.

Белдрун подпер подбородок одной рукой, в другой поднял свежий дымящийся кубок.

— Так кем же, по их словам, он должен стать? — спросил он.

— На этом их полезность заканчивается, —  фыркнул Табараст. — Когда кто-то спрашивает, они падают на колени и стонут о том, что «недостойны знать» и «цели божественного находятся за пределами понимания всех смертных». И это говорит просто о том, что они еще сами не поняли, но заходятся в щенячьем восторге «О, но он важен! Знаки! Знаки!»

Белдрун сделал большой глоток из своего кубка, проглотил и спросил:

— Какие знаки?

Табараст произнес нараспев тем же звучным сценическим голосом, каким декламировал строки из Бродерика:

— В сей Год Смеха Пылающая Рука Колдовства поднимается над звездным ночным плащом, впервые за столетия! Девять черных трессимов приземлились на спящую южную принцессу Шарандру и родили по четыре котенка каждый у нее на груди! (Не спрашивайте меня, как она проспала это или что подумала, когда проснулась!) Ходячая башня Уоргленда впервые за тысячу лет переместилась из Башни Тор в середину близлежащего озера! Говорящая лягушка была найдена в Кэндлкипе, где также шесть страниц в стольких же книгах оказались пустыми, и появились две книги, которые никогда раньше не видел ни один фаэрунский ученый! Колодец Костяного Танца в Мараэде иссяк! Скелет лича Буардрима был замечен танцующим в... тьфу! Хватит! Они могут продолжать в том же духе часами!

— Колодец пересох?

Табараст окинул Белдруна взглядом.

— Да, — мягко сказал он. — Колодец  действительно пересох по какой-то причине. Я видел мертвых лошадей в качестве доказательства. Вот так. Любезный Друн, вы не такой затворник, как я, и слышите больше сплетен от наших коллег, какими бы ничтожными или намеренно сфабрикованными они ни были. Поведайте, что говорят маги об этом Скитальце? Что думают современные волшебники?

Настала очередь Белдруна фыркнуть.

— Современные волшебники не думают,  —возразил он, — иначе они озаботились бы не давать повода повесить на себя такой ярлык. Но что касается того, что говорят... о нем — меньше, чем ничего. Что наши коллеги услышали от священников, можно свести к большому тайному волнению и гордости за возможность быть названным Избранным Мистры — и тем самым получить всевозможные особые способности и сокровенные знания. Похоже, они рассматривают его как самый эксклюзивный клуб на сегодняшний день, из которого кто-то наверняка пришлет им приглашение со дня на день. Если Мистра выбирает смертных магов в качестве Её личных слуг, наделяя их заклинаниями, достаточно могущественными, чтобы сокрушать горы и читать мысли, каждый маг хочет попасть в эту наиэксклюзивнейшую касту, при этом не демонстрируя ни малейшего интереса к такому статусу.

Табараст поднял бровь.

— Понимаю. Откуда знать, что я уже не Избранный и читаю ваши мысли прямо сейчас?

Белдрун криво улыбнулся своему другу.

— Если бы вы читали мои мысли, Бераст, — сказал он, — Вы бы уже набросились на меня и покраснели в придачу!

Табараст приподнял и другую бровь.

— О? Стоит ли мне расспрашивать подробнее? — спросил он. — Я подозреваю, что нет, но хотел бы быть готовым, если ваш зарождающийся гнев подстегнет вас выразить его физическим воздействием, которому я должен буду противостоять… Вы же чувствуете зарождающийся гнев, не так ли?

— Нет, ни на секунду,  — весело ответил Белдрун. — Но все может измениться, если вы продолжите так тщательно охранять этот кувшин с халавскими орехами. Передайте-ка его мне.

Табараст так и сделал, одарив своего коллегу кислым взглядом, и сказал:

— Я высоко ценю эти орехи. Можно даже сказать, что они мне дороги. Будьте умеренны в своем грабеже.

Молодой волшебник криво улыбнулся.        

— Я осмелюсь сказать, что все маги совершают свои грабежи, рассматривая— если вообще задумываются — то, что они собираются захватить или уничтожить, как драгоценное. Не так ли?

Табараст выглядел задумчивым.

— Да, — пробормотал он. — Да, все так.

Он приподнял бровь.

— Интересно, многие ли из нас так восхищаются собственной силой, что пытаются захватить или уничтожить все, что посчитают драгоценным? Белдрун зачерпнул пригоршню орехов.

— Большинство из нас сочло бы Избранного драгоценным, не так ли? —спросил он.

Табараст кивнул.

— У Скитальца скоро будет интересная жизнь, — мягко предсказал он, но на его лице не было и следа улыбки. —  Налейте мне чего-нибудь.

Белдрун так и сделал.

* * * * *

Взметнулась и сверкнула молния, расколов ночь яркой вспышкой ярости. Эл моргнул и сел. Голубые дуги смертоносной магии прыгали и потрескивали от кинжала к кинжалу вокруг его кольца, и в ночи за его пределами что-то влажно металось — что-то, чего избегали десятки или более гибких, пронырливых существ, которые выглядели как рваные тени, но двигались как охотящиеся кошки. Эльминстер быстро полностью проснулся, оглядываясь вокруг и считая. Удары еще не закончились, и все, что могло пережить такой удар молнии, заслуживало уважения. Дварцатикратного уважения, похоже.. Он сложил свой плащ, перекинул его через ремни седельной сумки на случай, если потребуется поспешное бегство, и встал. Крадущиеся тени двигались вокруг его пробужденного кольца справа налево, ускоряя свой темп для предстоящей атаки. Что-то подгоняло или подстрекало их; что-то, что Эл мог чувствовать как напряжение в воздухе, возрастающее, давяще нечестивое присутствие с силой и яростью грозы, которая вот-вот разразится. Встряхивая руками и шевеля пальцами, чтобы подготовить их к безостановочному чародейству, он вглядывался в ночь, пытаясь разглядеть своего врага. Он чувствовал, когда стоял лицом к нему. Невидимый взгляд пронзал его, как два горячих острия мечей, но он не видел ничего, кроме клубящейся тьмы. Возможно, эта тварь была скрыта в стене крадущихся теней. Возможно, лучше всего было бы вызвать высокую светящуюся сферу, которую люди называют “ведьминым светом”, просто чтобы посмотреть, с чем он столкнулся. И все же у него было только одно такое заклинание. Если его враг бросится в темноту, Эл бы слишком долго моргал и был ослеплен, чтобы уберечь свою жизнь от согласованной атаки множества крадущихся тварей. Должен ли он... И началось. Тени повернулись и двинулись на него со всех сторон в беззвучной атаке колышущейся тьмы.

Его обереги потрескивали и плевались бело-голубым, выплескивая смерть в ночь. Тени напряглись, встали на дыбы и заплясали в агонии среди  мечущихся молний. Эл развернулся, чтобы убедиться, что его кольцо выдержало во всех местах этот первоначальный натиск.

Так и было, но теневые звери не отступали. Скуля, пока умирали, уменьшаясь, как дым, перед яростью молнии, пронизывающей их, они царапали, бились в конвульсиях и пытались прорваться через барьер. Эл наблюдал и ждал, а молния мерцала и тускнела, умирая вместе с существами, которых убивала. Во имя Леди, их было очень много. Пройдет совсем немного времени, прежде чем заклинание полностью разрушится, и он будет один противостоять нападению. У него было одно заклинание телепортации, которое могло вырвать его из этой опасности, да, но только в то место, которое он посетил во время своих странствий, прочь от земель Повелительницы; и кто знал, что предупрежденный враг мог подготовить для его второго визита? То тут, то там его заклинание рушилось, когда умирающие тени превращались в дым. Кинжалы поднимались из земли, их потрескивание и сияние угасали, но они набросились на тени. Они будут летать, жадно преследуя всех за пределами кольца; ему лучше оставаться там, где он был, и надеяться, что они пожнут хороший урожай теневых зверей, прежде чем его невидимый враг попробует что-то еще. Например, собственное заклинание.

Зеленая, с множеством когтей молния родилась в ночи в руке чего-то похожего на человека, с обнаженным телом и оленьей головой. Мгновение оно играло своим заклинанием в хищно длинных пальцах, а затем от бедра швырнуло его в Эльминстера. Завывая и расширяясь по мере приближения, шар волшебной молнии без помехи прорвался сквозь последние клочья его защитного кольца и жадно бросился на аталантарца, который уже бормотал быструю фразу и поднимал руку ладонью вверх в затейливом жесте. Молния ударила и с ревом отскочила, туда, откуда пришла. Эл видел красные глаза, пристально наблюдающие за ним, и чувствовал тяжесть лишенной радости улыбки, которую он не мог видеть, когда фигура просто стояла и позволяла молнии втечь обратно в нее и поглотиться, как будто ее никогда и не было. Поднятая в защите рука Эльминстера замерцала собственным сиянием, затем погасла. Однако его заклинание все еще таилось, ожидая еще одной атаки... или двух, если этот оленеголовый враг нанесет быстрый удар. Последние несколько крадущихся теней бросились к оленеголовому существу и, казалось, потекли вверх и в него. Эл воспользовался моментом неподвижности, чтобы начать собственную атаку, подбросив в воздух кинжал, который его Искусство превратило в тридцать три лезвия. Он обрушил их кружащимся вихрем на своего врага. Рога быстро опустились, когда фигура из теней нырнула прочь, издав то, что могло быть низким рычанием или заклинанием. Существо напряглось и издало высокий, пронзительный крик, который мог бы издать человеческая женщина, получившая нож в спину (ибо Эльминстер слышал такой звук раньше, в городе Хастарл, несколько веков назад), когда лезвия глубоко вонзились в нее. Последовала вспышка высвобожденной магии, пылинки света дождем посыпались на землю, как вода, стекающая со щита воина под проливным дождем, и вращающиеся, колющие клинки внезапно исчезли. Эл воспользовался своим преимуществом. Победа в этой дуэли заклинаний, безусловно, была необходима, если он хотел сохранить свою жизнь — ни один маг, стремящийся к захвату, не бросает молнии, и было бы глупо стоять сложа руки в ожидании следующего заклинания, которым Безмолвные Рога хотел похоронить его здесь.

Он тонко улыбнулся, когда его пальцы прочертили сложный узор, и их кончики засветились, ознаменуя завершение. Многое, многое из того, что он сделал с того дня, когда дракон с магом-наездником набросился на Хелдон и разрушил его жизнь, можно было рассматривать как поступки дурака.

— Похоже, я дурак, которого подгоняют дураки, —  любезно сказал он своему наполовину видимому противнику. — Вы нападаете на всех, кто проходит этим путем, или это личное одолжение?

Единственным ответом ему было громкое шипение. Он счет, что оленеголовый плюнул в него, но не был уверен. Затем его заклинание подействовало с ревом, который на время заглушил все остальные звуки.

Голубое пламя расцвело вокруг черных, похожих на лапки паука пальцев и на рогах за ними. На этот раз крики раздались всерьез. Эл рискнул оглядеться вокруг на случай, если к нему подбирается затаившаяся тень, и поэтому, оглянувшись через плечо, избежал ослепления, когда контрзаклятие прожгло ночь.

Оно поглотило его защиту в одно мгновение, заставив отшатнуться назад в дыму разрушенных заклинаний. Жар обжег его левую щеку, он услышал, как зашипели волосы, а слезы затуманили левый глаз.

Тихо и осторожно, превозмогая боль, Эльминстер произнес ожидающее слово, которое пробудило окончательный эффект заклинания, которое он уже произнес, и голубое пламя, окутавшее конечности его врага, вспыхнуло точной копией того, что только что поразило его. Вопль, расколовший ночь, был грубым и захлебывающимся, рожденным настоящей агонией. Эл мельком увидел рога, мечущиеся взад и вперед, прежде чем пламя погасло, и услышал хриплое дыхание, удаляющееся на восток, среди свиста и треска вытаптываемых трав. Что-то большое упало в траву по крайней мере дважды. Когда наконец наступила тишина, Эл сделал три быстрых шага на запад и присел, внимательно вслушиваясь в ночь.

Ничего. Он слышал, как шевелится на ветру высокая трава, и слабый крик какого-то маленького дикого существа, умирающего в челюстях другого, далеко на юге. Наконец Эл устало вытащил последний заколдованный кинжал, который у него был, — тот, который только и делал, что светился по команде, — и бросил его в том направлении, откуда доносились звуки, чтобы нанести удар и осветить ночь. Он старался не приближаться к его сиянию слишком близко и не слишком подниматься над травой... Но ничто не двигалось, и ни заклинание, ни крадущаяся тень не выпрыгивали из ночи. Когда он посмотрел туда, куда падал свет кинжала, все, что можно было увидеть, это разбитая тропа, ведущая немного дальше к беспорядочной куче крошащихся и дымящихся костей, или рогов... или, возможно, просто ветвей. Что-то превратилось в пепел, когда он подошел ближе; что-то, очень похожее на длинную руку с тонкими пальцами.

* * * * *

Свисающие полоски краски задрожали, упали, и за ними с энтузиазмом последовал сам сводчатый потолок, встретившись с полом внизу с оглушительным, поднимающим пыль грохотом. Вслед за этим весь Рингил затрясся. Позолоченные фрукты разлетелись вдребезги, когда стена, на которой они были нарисованы, разлетелась на части, расколов темный овал и выплюнув сверкающие звезды в ночь. Скульптурные каменные губы задрожали, словно не решаясь заговорить, на мгновение, казалось, улыбнулись еще шире, а затем распались на множество осколков, когда расширяющаяся трещина достигла их и выплюнула каменные осколки, которые покатились и разбились по дрожащему залу. Губы опрокинулись, вздохнули в забвении и оставили зияющую дыру в стене там, где они были. Отголоски ярости земли, вызвавшей этот раскол, прокатились дальше... и из дыры в стене, обрамленной несколькими уцелевшими звездами, появилось что-то длинное, черное и массивное. С нарастающим скрежещущим ревом оно накренилось на каменных обломках и с грохотом вылетело в комнату: черный катафалк, чьи поднятые электрумовые руки несколько впечатляющих мгновений держали гроб и несколько скипетров, прежде чем опрокинуться на бок и врезаться в пол. Осколки плитки пола взлетели в воздух, преследуемые пурпурной молнией, которая вылетела из расколотого гроба. Электрумовые руки, разбитые и скрученные при падении, растаяли, когда разбитые скипетры в их руках исчезли в их собственном маленьком бурлящем магическом пламени. Одна рука выронила неповрежденный скипетр на покрытую пылью мостовую за мгновение до того, как слабеющая защитная магия замерцала по всей длине гроба, зависла в тишине на долгий напряженный момент и затем распалась в небольшом, но резком взрыве, который превратил гроб, катафалк и все остальное в темную пыль и расшвырял во все стороны. Посреди хаоса скипетр на полу издал свой собственный тихий вздох и рухнул в аккуратный контур мягко мерцающей пыли.

Тишина воцарилась в расколотом зале, и все было тихо, если не считать падающей пыли. Вскоре после этого звездный свет усилился над Рингилом Трессета, пока не стало ясно видно, как с звездного неба в сердце расколотого зала спускается сине-белое сияние, плавное, как очень большой, яркий и целенаправленный блуждающий огонек. Свет мягко остановился на расстоянии примерно ладони от пола и на мгновение повис над пылью, оставшейся от скипетра, — пылью, которая мигала и мерцала, как раздутые угли, от его близости. Была вспышка, слабый звук, как будто очень далекие колокола ударили наугад,и пыль снова превратилась в скипетр — гладкий и новый, блестящий, мерцающий накопленной силой.

Женская рука с длинными пальцами внезапно появилась из пустоты, словно из-за раздвинутого занавеса, схватила скипетр и подняла его. Тот вспыхнул один раз, как мигающая звезда. Словно в ответ на это, кроме руки цвета слоновой кости, показалось обнаженное плечо, которое повернулось, позволив блестящему потоку темных волос каскадом упасть на него, и шея, ухо, линия челюсти — затем красивое, тонкое лицо. Холодным было ее лицо, безмятежное и гордое, когда она повела темными глазами, чтобы оглядеть разрушенный зал. Рассеянные кварцевые звезды светились, словно в знак приветствия, когда остальная часть тела появлялась или исчезала в поле зрения, двигаясь с бесстрашной, беззаботной грацией, чтобы осмотреть разрушенный зал. Красивая темноглазая волшебница воздела свой скипетр, как воин, салютующий клинком в знак победы, и улыбнулась. Скипетр вспыхнул и исчез вместе с колдуньей, оставив после себя внезапную тьму, и только три огонька мерцали в этом мраке: рассеянные кварцевые звезды. По мере того как тянулись долгие мгновения, эти слабые огоньки гасли один за другим, пока в Рингиле Трессета снова не воцарилась безжизненная тьма.

* * * * *

— Святая Леди, — сказал Эльминстер звездам, стоя на коленях в том, что когда-то было его кольцом кинжалов. На нем все еще блестел пот после битвы заклинаний, — Я пришел сюда и сражался — возможно, убил — по твоему приказу. Направь меня, молю.

Поднялся легкий ветерок и зашевелил траву. Эл наблюдал за этим, задаваясь вопросом, был ли это знак, или что-то злое, что пробудили его слова, или просто безразличный ветер, и продолжил:

— Я осмелился прикоснуться к тебе и жажду сделать это снова. Я поклялся служить тебе и буду служить, если ты все еще будешь со мной, но, прошу тебя, покажи мне, что я должен делать в этих призрачных землях... ибо я не хотел бы ошибаться, причиняя вред по неведению. Я испытываю ужас от незнания.

Ответ последовал незамедлительно. Что-то бело-голубое, казалось, щелкнуло и закружилось у него перед глазами, разворачиваясь, чтобы показать сцену в ее дымных трещинах: Эльминстер, здесь и сейчас, поднимается с колен, берет рюкзак и плащ и с некоторой поспешностью уходит на север и восток... Видение закружилось и показало дневной свет, падающий на старую, приземистую, неопрятную каменную башню, которая казалась скорее конусом или насыпью, чем высоким цилиндром. В большой арке находилась старая, прочная деревянная дверь, через которую можно было войти, без какого-либо рва или защитных сооружений, и на этой арке была изображена резная последовательность фаз Луны. Эльминстер никогда не видел этого раньше, но видение было достаточно ясным. Даже когда оно исчезло, он наклонился, чтобы взять свои вещи, и зашагал. Больше никаких видений к нему не приходило. Он кивнул, поблагодарил ночь и отправился в путь.

* * * * *

И трех холмов не было за спиной последнего принца Аталантара, когда холодный, звенящий ветер закружился и заплясал в Рингиле, как летающая ледяная змея, и поднялся по травянистым склонам туда, где было кольцо Эльминстера. Отпрянув от этого места, испуганный сгусток холодного звездного света изогнулся и закружился в ночном воздухе, затем медленно двинулся, чтобы проследить очертания оберегов, которые теперь исчезли. Завершая круг, ветер довольно нерешительно запрыгнул в его центр, некоторое время танцевал и кружился над тем местом, где Эльминстер преклонил колени, чтобы помолиться, а затем очень медленно поплыл по тому пути, по которому ноги Эла несли его. Он поднялся и один раз мигнул на ходу, как будто оглядываясь вокруг. Жадно.