Если человек, дракон, орк и эльф могут спокойно сесть где-нибудь вместе в этих Королевствах, то только на хорошем пиру. Хитрость в том, чтобы не дать им насладиться друг другом.

Селбрин Мудрец

из Размышлений в Одинокой Башне в Аткатле

опубликованных в Год Червя

— И кто же, —  с обманчивым дружелюбием спросил самый низкорослый и громкий из трех охранников ворот, — вы такой?

Мужчина с ястребиным носом и аккуратной бородой, на которого он холодно смотрел, стоял пешим под проливным весенним дождем, но каким-то образом оставался сухим, за исключением грязных и поношенных высоких сапог. Он вернул фальшиво радостную улыбку стражника и ответил:

— Человек, о котором лорд Эсбре будет очень сожалеть, что не увидел за своим столом, если вы меня прогоните.

— Человек, владеющий магией и считающий себя достаточно умным, чтобы не отвечать на вопрос о своем имени, — категорично заявил капитан стражи, скрестив руки на груди так, чтобы пальцы одной руки лежали на кинжале с высокой рукоятью, вложенном в ножны справа спереди на поясе, а пальцы другой могли поглаживать булаву, висевшую в чехле на перевязи слева спереди. Двое других стражников также небрежно опустили руки на рукояти своего оружия. Человек под дождем легко улыбнулся и добавил:

— Меня зовут Ванлорн, а Аталантар — моя страна.

Капитан фыркнул:

— Никогда о такой не слышал, и каждый третий разбойник называет себя Ванлорном.

— Хорошо, — весело сказал мужчина. — Тогда все улажено.

Он шагнул вперед с такой спокойной уверенностью, что оказался среди охранников, прежде чем два сильных толчка перчатками с разных сторон заставили его резко остановиться.

— И куда же, по-твоему, ты направляешься? — зарычал капитан, протягивая руку, чтобы добавить свой собственный толчок к приветствию.

Бородатый мужчина широко улыбнулся, схватил эту руку и потряс ее в воинском приветствии.

— Пришел повидаться с лордом Эсбре Фелморелем, — сказал он, — и побеседовать с ним наедине, дружище, во время одного из его великолепных пиршеств. Вы можете объявить обо мне.

— А может, и нет, — прошипел капитан, наклоняясь вперед, чтобы посмотреть незнакомцу в лицо нос к носу. Сверкающие зеленые глаза долго смотрели в веселые серо-голубые, затем капитан коротко добавил: — Уходи. Убирайся от моих ворот, или я проткну тебя насквозь. Я не позволяю грубым разбойникам или острым на язык попрошайкам...

Бородатый мужчина улыбнулся и наклонился вперед, чтобы запечатлеть звучный поцелуй на угрожающих губах охранника.

— Ты так поразителен, как и говорили,  — сказал незнакомец почти нежно. — Старина Главин — повелитель огня, когда сердится! Заставьте его зарычать и начать плеваться — и бегите от его ворот! О, он настоящий маленький дракон!

Один из других охранников хихикнул. Капитан Главин перестал удивленно моргать, глядя на незнакомца, с рычанием развернулся и впился взглядом в горло более знакомого врага.

— Мы находим что-то забавным, Фейрин? Что-то, что настолько подавляет нашу мужественность и подготовку, что мы должны бросить наших начальников и товарищей перед лицом опасности и предаться совершенно неуместному и безмерно унизительному проявлению веселья?

Охранник побледнел, и довольный Главин обернулся, чтобы окинуть незнакомца с ястребиным носом взглядом, который обещал быструю и неминуемую смерть, нависшую всего в нескольких дюймах от него.

— Что касается тебя, добрый человек... Если ты когда-нибудь посмеешь снова посягнуть на мою персону, мой меч будет быстрым и точным в моей руке, и всех богов в этом мире или в следующем не будет достаточно, чтобы спасти тебя!

— Ах, Главин, Главин, — восхищенно сказал бородатый незнакомец, — какой поток! Какой стиль! Великолепные слова, произнесенные с волнением. Я так и скажу Эсбре — лорду, то есть — когда сяду с ним обедать.

Он хлопнул капитана по плечу и тем же движением проскользнул мимо него. Капитан стражи мгновенно покраснел от ярости и выхватил свое оружие, чтобы... или, скорее, попытался это сделать. Каким-то образом, как бы он ни напрягался и ни боролся, он не мог сдвинуть с места ни булаву, ни кинжал, ни скрестить руки, чтобы дотянуться до короткого меча, висевшего у него за спиной, или другого кинжала рядом с ним. Он вообще не мог пошевелить руками. Главин набрал в грудь воздуха для хриплого, бессвязного крика, но тут...

— Милорды, что это за суматоха? — низкий, музыкальный голос леди Насмаэре прервал вдох Главина и растущую тревогу его товарищей-охранников как лезвие меча, скользящее по шелку. Четверо мужчин молча двинулись, чтобы занять места, где они могли бы лучше всего —то есть без помех — смотреть на нее. Она была стройной, в зеленом платье, узкие заостренные рукава которого почти скрывали ее пальцы, но оставляли обнаженными гибкие плечи. Подсвечник из замысловато обработанного серебра уловил отблеск умирающего дня даже сквозь дождь и туман, когда она слегка отвернулась в темноте и сотворила какое-то небольшое заклинание, от которого канделябр в ее руке вспыхнул теплым пламенем. Её быстрые яркие глаза стали еще больше, темными озерами цвета индиго —индиго с золотыми крапинками. Речь и манеры леди Насмаэре казались целомудренной невинностью, но эти глаза выдавали древнюю мудрость, темную чувственность и тлеющий голод. Улыбка появилась в ее глазах, когда она оценила свое воздействие на мужчин у ворот, и она добавила почти легкомысленно:

— Кто мы такие, чтобы в такую ночь, как эта, заставлять одинокого путешественника стоять в сырости? Входите, сэр, и добро пожаловать. Замок Фелморель открыт для вас.

Незнакомец с ястребиным носом склонил голову и улыбнулся.

— Леди, — сказал он, — вы оказываете мне большую честь своей щедростью по отношению к незнакомцу, проявляя таким доверие и любовь, которым хорошо бы поучиться вашим стражам ворот. Я — Ванлорн из Аталантара и я принимаю ваше гостеприимство, безоговорочно клянусь, что не причиню вреда ни вам, ни жителю, владению или имуществу Фелмореля. Люди в окрестных землях многословно говорили о вашей красоте, но я вижу, что их слова были жалким, несвязным лепетом по сравнению с волнующим и возвышенным видением, которым вы являетесь.

На лице Насмаэре появились ямочки. Все еще улыбаясь той же веселой улыбкой, она повернула голову и сказала:

— Слушай внимательно, Главин. Вот как быстрый язык сплетает истинную лесть. Может быть, он праздна и пуста, но, о, так приятна.

Капитан стражи, раскрасневшийся и все еще дрожащий, стараясь не подавать виду, что борется с неподвижными руками, сердито посмотрел мимо ее плеча и ничего не сказал.

Леди Насмаэре повернулась к нему спиной мягким, плавным движением, и предложила Ванлорну руку. Он взял её с поклоном и в той же величавой манере принял канделябр. Их пальцы слегка соприкоснулись — или, возможно, просто задержались на мгновение дольше. Когда они скрылись из виду в отделанном темными панелями проходе, охранники могли бы коллективно поклясться, что пламя этого качающегося канделябра подмигнуло. Именно тогда Главин обнаружил, что внезапно снова может двигать руками.

Можно было бы ожидать, что он вытащит оружие, которое так старался высвободить за последние несколько вдохов, но вместо этого капитан вложил всю свою энергию в забористые и продолжительные словесные упражнения. К тому времени, когда он, наконец, был вынужден перевести дыхание, двое стражников под его командованием смотрели на него с уважением и удивлением. Главин быстро отвернулся, чтобы они не увидели, как он покраснел.

* * * * *

На гербе Фелмореля в самом сердце красовалась безудержная мантимера, и, хотя никто из живущих никогда не видел такого неуклюжего и опасного зверя (с тремя бородатыми головами и тремя шипастыми хвостами на противоположных концах его тела с крыльями летучей мыши), и самого лорда Фелмореля называли, как с любовью, так и со страхом, «Мантимерой». Столь же жизнерадостный и настороженно-смертоносный, каким, по слухам, был его геральдический тезка, Эсбре Фелморель приветствовал своего неожиданного гостя с непринужденным радушием, похвалил за своевременное прибытие и развлек легкой беседой, пока двое других его гостей этим вечером все еще были в своих апартаментах. Затем лорд проявил к явно уставшему Ванлорну немедленное гостеприимство в виде комнат для отдыха и освежения, но человек с ястребиным носом отложил это до окончания пира, сказав, что было бы плохой расплатой за теплую щедрость лишить своего хозяина возможности побеседовать.

Леди Насмаэре заняла диван, который, очевидно, был ее обычным местом, с плавной грацией, на которую оба мужчины не преминули посмотреть. Она улыбнулась и молча приложила к щеке рифленый эльфийский бокал с ледяным вином, довольная ролью слушательницы, пока двое мужчин обменивались обычными вступительными любезностями при свечах за длинным и опрятно накрытым, но в остальном пустым праздничным столом. — Хотя много где сочли бы чересчур прямолинейным так спрашивать, —  прогрохотал Мантимера, —  я хотел бы узнать кое-что из чистого любопытства. Что привело вас сюда из такой далекой страны, что, признаюсь, я не слышал о ней, и искать пропуск в замок под дождем? Ванлорн улыбнулся.

— Лорд Эсбре, по своим предпочтениям я такой же прямой человек, как и вы. Я рад открыто заявить, что я путешествую по Фаэруну в этот Год Смеха, чтобы узнать больше о нем, и свято руководствуюсь этой задачей. В настоящее время ищу новости или слова о ком-то, кого я знаю только как «Дасумия». У вас, может быть, есть Дасумия в Фелмореле или даже готовый запас Дасумий поблизости?

Мантимера слегка нахмурился, сосредоточившись, затем сказал:

— Боюсь, что нет, насколько мне известно, и я вынужден ответить отрицательно на оба ваших вопроса. Насмаэре?

Леди Фелморель слегка покачала головой.

— Я никогда не слышала этого имени.

Она посмотрела прямо в глаза Ванлорну и спросила:

— Это относится к магии, которую вы так умело продемонстрировали у наших ворот, или чему-то, что вы предпочли бы сохранить в тайне?

— Я не знаю, к чему это относится, —  ответил их гость. — Пока что «Дасумия» остается для меня загадкой.

— Возможно, другие наши гости — один из них глубоко разбирается в вопросах магии, и оба они много путешествовали — могут предложить вам ключ к вашей тайне, — предложил лорд Эсбре, придвигая графин ближе к Ванлорну. — За прошедшие годы я обнаружил, что многие полезные знания лежат, как драгоценные камни, сверкающие в забытых подвалах, в умах тех, кто ужинает за моим столом. И они так же удивлены, как и мы, вспомнив и обнаружив, что обладают такими особыми и редкими богатствами.

В отдаленных коридорах слабо зазвучали фанфары, и Мантимера взглянул на слуг, ловко открывающих пару высоких дверей черного цвета с тяжелыми позолоченными ручками.

— А вот и они, — сказал он, окуная моллюска, пол скорлупы и все остальное, в миску с приправленным мягким сыром. — Прошу вас, ешьте, добрый сэр. Мы не придерживаемся здесь никаких формальностей, связанных с обслуживанием или ожиданием других. Все, что я прошу от своих гостей — это хорошая речь и внимание к собеседникам. Пейте до дна!

Бок о бок и шагая осторожным шагом — словно ни за что на свете ни один из них не хотел, чтобы другой вошел в зал первым или последним — в комнату вошли двое высоких мужчин. Один был широкоплеч, как бык, и носил золотой пояс, затянутый почти что под мощной грудью. Тонкий пурпурный шелк покрывал его бугрящуюся мускулатуру и стекал по жилистым волосатым рукам туда, где позолоченные наручи охватывали предплечья, обхватом превышающие бедра большинства мужчин. И пояс, и наручи демонстрировали изящно выделанные сцены борьбы мужчин со львами, как и массивный золотой гульфик под поясом мужчины.

— Хо, Мантимера, прогудел он. — У тебя еще есть та оленина с соусом, которая тает в моей памяти? Я умираю с голоду!

— Без сомнения, —  усмехнулся лорд Фелморель. — Эта оленина не должна жить только в памяти: сними купол вон с того большого блюда, и оно твое. Ванлорн из Аталантара, познакомьтесь с Барундрином Харбрайтом, известным воином и исследователем.

Харбрайт бросил взгляд на человека с ястребиным носом, не останавливаясь на своем решительном пути к указанному блюду, и проворчал что-то тоном скорее принятия к сведению, чем радушия или приветствия. Ванлорн кивнул в ответ, а его глаза уже обратились к другому мужчине, который возвышался над столом как холодный и темный столп падшего колдовства. Гостю с ястребиным носом не требовалось представления Мантимеры, чтобы понять, что это был волшебник, почти столь же могущественный, сколь и надменный. В его глазах была холодная насмешка, когда они встретились с Ванлорном, но, казалось, в них мелькнуло уважение — или это был страх? — когда они обратились в сторону леди Насмаэре.

— Лорд Фессамель Арандер, которого некоторые называют Лордом Заклинаний, — объявил Мантимера. Был ли его тон чуть менее восторженным, в отношении воина?

Архимаг холодно кивнул Ванлорну, скорее отпуская, чем приветствуя, и сел широким жестом, в котором удалось явно продемонстрировать множество сверкающих перстней странной формы всем, кто находился поблизости. Подчеркивая впечатление, разные кольца мигали россыпью многоцветных вспышек.

Когда он посмотрел на еду перед собой, у Ванлорна мелькнуло краткое воспоминание о челюстях волков, щелкающих ему в лицо в глубоких снегах за пределами Старна в только что прошедшую суровую зиму. Он почти улыбнулся, когда выбросил это кровавое воспоминание из головы. Голод, это просто голод владел теми воющими зверями; не лучше и не хуже, чем то, что он испытывал сейчас. Он обратил свой взгляд на суп из ящериц с перцем и хрустящий пирог с тремя змеями в пределах досягаемости. Разрезая последний и оценивающе принюхиваясь к поднимающемуся ароматному пару, Ванлорн понял, что Арандер бросил взгляд в его сторону, чтобы посмотреть, достаточно ли впечатлен демонстрацией силы этот незнакомый гость. Он также знал, что маг, должно быть, сейчас откидывается на спинку стула и берет бокал вина, чтобы скрыть состояние огромного раздражения. И ему достаточно было взглянуть на себя в зеркало, чтобы понять, что сила и совершенство Искусства вскармливают во многих волшебниках детскую раздражительность, поскольку они ожидают, что мир будет танцевать по их прихоти, и эгоистично раздражаются, когда этого не происходит. В настоящее время он был источником раздражения Арандера; волшебник скоро набросится на него. Слишком скоро.

— Вы говорите, что родом из Аталантара, добрый сэр... а, Ванлорн. Я бы подумал, что немногие вашего возраста объявят себя потомками этой павшей земли, — промурлыкал волшебник, когда воин Харбрайт вернулся к столу, неся серебряное блюдо шириной с его собственную грудь, которое прогибалось под тяжестью почти целого жареного кабана и нескольких дюжин насаженной на вертел птицы, и уселся под скрип кресла и грохот дрожащих графинов. — Где вы жили совсем недавно, и что привело вас сюда, окутанного тайнами и безвестного, в дом, столь богатый, если мне позволено спросить? Стоит ли нашим хозяевам запирать свои сундуки с драгоценностями?

— Я бродил по этим прекрасным королевствам уже несколько десятилетий, — весело ответил Ванлорн, казалось, не замечая сарказма Арандера или неприкрытых инсинуаций,  — в поисках знаний. Я надеялся, что Миф Драннор многому меня научит, но он дал мне лишь урок о насущной необходимости бегать быстрее дьяволов. Я бродил то там, то тут, но узнал немногим больше, чем несколько секретов о Дасумии.

— Неужели? Ищете знания о магии или просто сокровища?

При этом последнем слове воин Харбрайт на мгновение оторвал взгляд от своего шумного и безостановочного кусания и глотания, уставившись на Ванлорна одним ровным глазом, чтобы услышать ответ.

— То, что я ищу — это знания, —  сказал Ванлорн, и воин с отвращением хмыкнул и продолжил есть. — Знания о Дасумии. Но вместо этого я, кажется, нахожу довольно много об Искусстве. Я полагаю, что его сила побуждает тех, кто может писать, записывать подробности об этом. Что касается сокровищ... Нельзя есть монеты. У меня их достаточно для моих нужд. Один и пешком, как бы я мог унести больше?

— Потратьте несколько из них, чтобы купить лошадь,  — проворчал Харбрайт, разбрызгивая по столу маленькие кусочки кабана с травами. —Боги небесные, ходить по королевствам! Я состарился бы еще до того, как мои ноги стерлись бы в лодыжках!

— Скажите мне, — обратился лорд Фелморель к Ванлорну, наклонившись вперед, — как много вы видели в легендарном Городе Песни? Большинство из тех, кто даже мельком видит руины, разрывают на части прежде, чем они могут подойти ближе.

— Или вы просто бродили по лесу неподалеку от того места, где, по вашему мнению, находится Миф Драннор? — вкрадчиво спросил Арандер, беря графин, чтобы наполнить свой стакан.

— Дьяволы, должно быть, были заняты преследованием кого-то другого,  —сказал человек с ястребиным носом Мантимере, — потому что я провел большую часть дня, карабкаясь по заросшим, в основном пустым зданиям, не видя ничего живого, что было бы больше белки. Красивые арочные окна, изогнутые балконы... Должно быть, это было очень величественно. Теперь не так уж много лежит там и ждет, пока унесут. Я не видел ни бокалов на столах, ни раскрытых книг, чьих владельцев оторвали от чтения, как о том рассказывают менестрели. Без сомнения, город был разграблен после того, как он пал. И все же я видел и помню некоторые символы и письмена. Если бы я только мог определить, что они означают...

— Вы не видели никаких демонов? — Арандер был насмешлив, но также явно хотел услышать ответ Ванлорна. Человек с ястребиным носом улыбнулся.

— Нет, сэр маг, они все еще охраняют город. Вероятно, пройдут годы,  прежде чем люди смогут войти в руины, не беспокоясь ни о чем более опасном, чем, скажем, стирг или совиный медведь. Если это вообще случится.

Лорд Фелморель покачал головой.

— Такая сила, — пробормотал он, —  и все же они пали. Вся эта красота уничтожена, народ мертв или рассеян... Однажды потерянное никогда не сможет быть восстановлено снова. Не так, как это было.

Ванлорн кивнул.

—  Даже если бы дьяволы были изгнаны к ночи, — сказал он, — это место было восстановлено за десять дней, а на следующий день собралось бы население, обладающее сопоставимым умом и достижениями, у нас не было бы Города Красоты снова. Того общего волнения, вдохновения и свободы экспериментировать, свободно рассуждать и потакать своим прихотям, которые основаны на вере в собственную неуязвимость, там не будет.  Была бы сцена для игроков, изображающих Город Песни, а не Миф Драннор. Мантимера кивнул и сказал:

— Я слышал много рассказов о падении и даже сталкивался с дьяволом — не там — и выжил, чтобы рассказать эту историю. Я с трудом могу поверить, что такой великий и могущественный народ, даже разделенный различными эгоистичными интересами и соперничеством, был уничтожен так бесповоротно.

— Миф Драннор должен был пасть,  — прогрохотал Барундрин Харбрайт, протягивая массивную руку, как будто протягивая невидимый череп над столом для осмотра. — Видите ли, они пригнули выше головы, снова гоняясь за божественностью… как те нетерезы. Боги следят за тем, чтобы такие мечты заканчивались кроваво, иначе было бы больше богов, чем мы все могли бы вспомнить, и ни один из них не обладал достаточной силой, чтобы ответить на единственную молитву. Очевидно же! Так почему же все эти маги продолжают совершать одну и ту же ошибку?

Волшебник Арандер одарил его тонкой, высокомерной улыбкой и сказал:

— Возможно, потому что у них нет тебя под рукой, чтобы исправить каждое их маленькое отклонение от Единственно Верного Пути.

Лицо воина просветлело.

— О, вы слышали это? — он спросил. — Единственный Истинный Путь, да. У мага отвисла челюсть. Он шутил, но, во имя всех богов, этот увалень казался серьезным.

— Нас пока не так много, — с энтузиазмом продолжил Харбрайт, для пущей выразительности размахивая целым фазаном, с которого капала подливка, —но мы уже обладаем властью в дюжине городов. Нам нужно царство, следующее, и...

— Как и всем нам. Я бы хотел несколько, — насмешливо сказал Арандер, быстро оправившись от изумления. — Дай мне одно с множеством высоких замков, хорошо?

Харбрайт свысока посмотрел на него.

— Проблема с чересчур умными магами, — прорычал он, обращаясь ко всему столу, — заключается в их незнании работы, не говоря уже о том, чтобы ладить со всевозможными людьми и знать, как оседлать лошадь или приделать каблук к ботинку или даже как убить и приготовить курицу. Они редко знают, как правильно пить, или как ухаживать за девушкой, или выращивать репу... но они всегда знают, как сказать другим людям, что делать, даже о выращивании репы или сворачивании куриной шеи!

Большие, волосатые руки с грубыми пальцами взмахнули, и Арандер отпрянул, скрывая свой очевидный страх, потянувшись за дальним графином. Ванлорн любезно подвинул его поближе к магу, но его скорее проигнорировали, чем поблагодарили.

Их хозяин прервал неловкий момент, спросив:

— И все же, милорды, оставив в стороне Истинные Пути или природу волшебников, каким вы видите будущее для всех, кто живет в этом сердце далеко раскинувшегося Фаэруна? Если Могучий Миф Драннор может быть уничтожен, то за что мы сможем держаться в ближайшие годы?

— Лорд Фелморель, — поспешно ответил волшебник Арандер,  — по этому вопросу было много разговоров среди магов и других, но мало согласия. Каждое предложение привлекает тех, кто его ненавидит и боится, а также тех, кто его поддерживает. Некоторые говорили о совете волшебников, правящих страной...

— Ха! Это была бы прекрасная тирания и беспорядок! — фыркнул Харбрайт.

— ...в то время как другие видят светлое будущее в союзах с драконами, так что каждое человеческое царство будет владением дракона, с...

— Всеми остальными в качестве рабов дракона и, в конечном счете, его ужина, — сказал Харбрайт своему почти пустому блюду.

— ...заключенными соглашениями, обязывающие как змея, так и людей воздерживаться от военных действий друг против друга.

— И когда дракон ринулся вниз, разинув пасть, чтобы проглотить рыцаря, тот устремил взгляд в свою погибель, надменно крича: «Наше соглашение защищает меня! Ты не можешь...» — почти в течение трех вдохов, прежде чем дракон проглотил его и улетел, — саркастически сказал Харбрайт.  —Выжившие люди, собравшиеся там, торжественно согласились с тем, что дракон нарушил соглашение, и было сделано предложение, чтобы кто-то отправился в логово дракона, чтобы сообщить змею, что он незаконно сожрал рыцаря. Странно, но никто не вызвался добровольно.

Наступила тишина. Неуклюжий воин выпятил челюсть и бросил на волшебника мрачный и ровный взгляд, как будто подначивая его заговорить, но Фессамель Арандер, казалось, внезапно и прочно заинтересовался супом из ящериц с перцем.

Ванлорн поднял глаза на своего хозяина, зная о постоянном и пристальном внимании леди Фелморель, и сказал:

— Со своей стороны, милорд, я верю, что еще один такой сияющий город не скоро появится. Среди беззаконных и опасных диких земель появятся маленькие королевства, защищенные от орков и разбойников больше, чем от чего-либо другого, как это всегда было. Барды будут поддерживать надежду Миф Драннора, пока город потерян для нас, сейчас и в обозримом будущем.

— И эта мудрость, юный Ванлорн, была написана на стенах разрушенного Города Песни? — легким тоном спросил Арандер, осмелев заговорить еще раз, но старательно не глядя в сторону Харбрайта. — Или, может быть, боги сказали вам это во сне?

— Сарказм и насмешки, похоже, слишком часто в наши дни слетают с языка волшебников, — небрежно заметил Ванлорн, обращаясь к Барундрину Харбрайту. — Вы тоже это заметили?

Воин ухмыльнулся, больше глядя на волшебника, чем на человека с ястребиным носом, и прорычал:

— Да уж. Болезнь ума, я думаю. — Он взмахнул вертелом, унизанным перепелами, как скипетром, и добавил: — Они все так заняты тем, чтобы быть умными, что никогда не замечают, когда это касается их лично.

В безмолвном унисоне Харбрайт и Ванлорн повернули головы и пристально посмотрели на волшебника. Арандер с усмешкой открыл рот, чтобы сказать что-то язвительное, казалось, забыл, что именно. Снова открыл рот, но вместо слов поднес к нему бокал вина и выпил довольно много за невероятно короткое время. Пока он задыхался, бормотал и хрипел, воин протянул руку размером с лопату, чтобы сильно ударить его между лопатками. Когда маг пошатнулся в своем кресле, Харбрайт спросил:

— Пришел в себя чуточку?

В наступившей опасной тишине, когда волшебник Арандер пытался отдышаться, а леди Насмаэре быстро и грациозно подняла руку, чтобы прикрыть рот, лорд Эсбре Фелморель мягко сказал:

— Я боюсь, что вы, возможно, правы, добрый сэр Ванлорн. Небольшие крепости и укрепленные города, стоящие в одиночестве — это обычай здешних мест, и, похоже, так будет и в ближайшие годы — если только что-нибудь не случится с Повелительницей Теней.

— Повелительница?..

— Падшая колдунья, — вставил воин, поднимая мрачные глаза, чтобы встретиться взглядом с человеком с ястребиным носом. Лорд Эсбре кивнул. — Грубо сказано, но да: Повелительница Теней — это та, кого мы боимся и либо подчиняемся, либо избегаем, когда это возможно. Никто не знает, где она обитает, но она стремится навязать свою волю — и только что не управлять напрямую — в землях, расположенных непосредственно к востоку от нас. Она известна своей... жестокостью.

Заметив, что волшебник, похоже, пришел в себя, лорд Эсбре попытался восстановить его самообладание, обратившись веселым тоном:

— Вы наш эксперт по колдовству, лорд Арандер. Прошу вас, расскажите нам все важное, что вы знаете о Повелительнице Теней.

И снова случилось удивительное за праздничным столом лорда Эсбре. Лорд Фессамель Арандер уставился в свою тарелку и пробормотал:

— Об этом... нет, мне нечего добавить по этому вопросу. Нет.

После этого высокие свечи на пиршественном столе еще долго танцевали и мерцали в сердце полной тишины

* * * * *

Дюжина свечей мерцала в дальнем конце спальни как языки голодных драконьих птенцов. Комната была маленькой и с высоким потолком, ее стены были окутаны старыми, но все еще великолепными гобеленами, которые, Эльминстер был уверен, скрывали больше, чем несколько секретных ходов и отверстий для наблюдения. Он слабо улыбнулся ожидающей его безмятежности, проходя мимо занавешенной кровати с балдахином к ближайшему огню.

— Я Ванлорн, —  мягко сказал он, —  и я не он. Во имя этой личины ради служения тебе, услышь меня, молю, о Мистра Тайн, о Драгоценнейшая Госпожа, о Пламя Плетения.

Он провел двумя пальцами по пламени, и его оранжевое свечение стало глубоким, волнующим синим. Удовлетворенный, он склонился над ним так, что казалось, будто он вот-вот втянет голубое пламя в рот, и прошептал:

— Услышь меня, Мистра, молю, и присматривай за мной в трудную минуту. Шаммарастра улулумэ пэровевим дриос.

Все свечи внезапно потускнели, опустились, оплыли, затем в унисон  поднялись с новой силой, словно солнечные копья, освещая комнату ярче, тепле, чем было раньше.

Когда теплые отблески огня заплясали на его щеке, глаза Эльминстера закатились. Он покачнулся, затем тяжело упал на колени, завалился вперед и скользнул лицом на пол. Лежа без чувств среди свечей, он так и не увидел, как огонь выплюнул круг голубых пылинок, которые закружились вокруг него и исчезли, вернув пламени свечей их обычный янтарно-белый свет.

* * * * *

В комнате, которая была недалеко, но все же укрыта тьмой зачарованного камня, пламя того же синего цвета извивалось и билось в дюймах над полом, не опаляя и складываясь в сложный и слегка изменяющийся символ, медленно вращающийся над гладкими камнями. Оно лизало и ласкало лодыжки своей создательницы, которая танцевала босиком среди огня, когда он поднимался и опускался вокруг ее колен. Ее белая шелковая ночная рубашка мерцала над пламенем, когда она плела заклинание, которое медленно придавало ее глазам оттенок. Оно выплеснулось в воздух перед ее лицом, как странные слезы, пока леди Насмаэре кружилась и пела.

В комнате было пусто и темно, если не считать заклинания, которое она соткала, но она немного посветлела, когда пламя поднялось в вертикальный овал, в котором внезапно появилось вялое лицо с ястребиным носом, принадлежащее Ванлорну, распростертому на камнях его спальни среди дюжины танцующих свечей. Леди Фелморель увидела этот образ и тихо пропела что-то, что приблизило полуприкрытые глаза спящего мужчины, почти заполнив пространство между скачущими языками пламени.

— Оундрет, — пропела она тогда. — Оундрет марараэ!

Она протянула руки над пламенем и подождала, пока оно поднимется, чтобы лизнуть ее ладони, принося с собой то, чего она так жаждала: тот темный порыв остроумия и чистой мысли, которые она пила так много раз раньше, воспоминания и знания, украденные из спящего разума. Какие секреты хранил этот Ванлорн?

— Дай мне, —  простонала она, потому что потоп был уже далеко впереди. — Дай... мне...

Сила, какой она никогда раньше не пробовала, внезапно хлынула сквозь пламя, заставив ее конечности задрожать, а каждый волосок на теле напрягся, становясь дыбом на покрывшейся мурашками коже. Она изо всех сил пыталась дышать после внезапного напряжения, появившегося в ее теле и в комнате вокруг нее, тяжелого и каким-то образом осознанного. Темный потоп все еще не приходил. Кто был этот Ванлорн?

Изображение в круге пламени перед ней все еще было двумя полуоткрытыми, сонными глазами, но теперь что-то менялось в этом окружающем пламени. Языки серебряного огня прыгали среди голубого, сначала всего несколько, но быстрее и чаще, то омывая на мгновение всю сцену, то вспыхивая ярче, пока удивленная танцовщица наблюдала. Внезапно серебряное пламя поглотило голубое, и два холодных глаза, которые не принадлежали Ванлорну, открылись в нем. Они были черными, пронизанными мерцающими звездами, но пламя, которое струилось от них, как слезы, было такого же насыщенного синего цвета, как и у Насмаэре.

«Я — Азут,» — голос, который был одновременно музыкальным и ужасным, раздался из глубин ее разума. — «Прекрати это любопытство — навсегда. Если ты не послушаешься, у тебя отнимут средства для подглядывания.»

Тогда леди замка Фелморель закричала — так громко и так долго, как только могла — когда голубое пламя сбило ее с ног и удерживало в плену своей хватки. Насмаэре погрузилась в страх, ужас и отвращение к себе, когда голубое пламя ее собственного заклинания, похищающего мысли, с силой пронеслось сквозь нее.

Она содрогнулась под его натиском, замолчала, корчась в беспомощном и судорожном обмороке, а затем завыла совсем другим тоном, как потерянное и блуждающее существо. Весь блеск в ее глазах погас, и слюни непрерывно стекали из уголка ее искривленного рта.

Глаза, в которых плавали звезды, несколько мрачных мгновений смотрели на сломленную женщину, а затем выплюнули свежее голубое пламя, окутав ее яростным адом, который бушевал всего несколько мгновений. Когда он отступил, босоногая женщина стояла на каменном полу комнаты заклинаний. Ее огненные плетения разрушились и исчезли, ночная рубашка прилипла к телу от пота, а руки неудержимо дрожали, но опустошенные глаза, которые смотрели на них, были ее собственными.

— Ты снова Насмаэре, твой разум восстановлен. Не считай это жалостью, дочь Авары. Я разорвал все твои оковы — включая, конечно, те, что держит твоего лорда в рабстве. Последствия скоро обрушатся на тебя; лучше всего было бы подготовиться.

Колдунья в беспомощном ужасе уставилась в эти парящие звездные глаза. Они смотрели на нее строго и пристально, даже когда начали исчезать, быстро превращаясь в ничто. Весь магический свет в комнате померк и исчез вместе с ними, оставив после себя только пустоту.

Насмаэре долго стояла на коленях одна в темноте, слегка всхлипывая. Затем она встала и пошла, как призрак с бледными глазами, невидимыми путями, которые хорошо знала, ощупывая повороты и арки кончиками пальцев, ища раздвижную панель, которая открывалась в задней части шкафа в ее собственной спальне. Протиснувшись сквозь плащи и платья, она сделала глубокий, дрожащий вдох, выдохнула и положила пальцы на свой самый секретный сундук, на высокую потайную полку, прямо там, где она его оставила.

Служанки оставили зажженной единственную лампу с плафоном на боковом столике с мраморной столешницей. Тонкий, как игла, кинжал поймал и отразил слабый луч, когда она вытащила его, посмотрела почти небрежно на мгновение, затем повернула в руке, направив себе на грудь.

— Эсбре, — шепотом сказала она темноте, отводя руку для удара, который лишил бы ее жизни, —  я буду скучать по тебе. Прости меня.

— Я уже сделал это, — произнес голос, похожий на холодный камень, рядом с ее ухом. Знакомая рука метнулась мимо ее груди, чтобы перехватить кинжал. Насмаэре слегка испуганно вскрикнула и какое-то мгновение дико сопротивлялась, но волосатая рука лорда Эсбре была неподвижна, как железо, и в то же время нежна, как бархат, когда она обхватила ее запястье.

Другой рукой он выхватил кинжал у нее из рук и отбросил его в сторону. Тот промелькнул через комнату, чтобы быть ловко пойманным одним из дюжины или около того охранников, которые теперь просачивались из-за каждого гобелена и ширмы в комнате, снимая колпаки с фонарей, зажигая факелы в настенных подсвечниках, и мрачно надвигаясь, чтобы помешать любому движению, которое она могла бы сделать к двери или к шкафу позади нее. Насмаэре уставилась в глаза своего повелителя, все еще слишком потрясенная и ошеломленная, чтобы говорить, гадая, когда же разразится буря ярости. Глаза Мантимеры вспыхнули сквозь туман слез, обжигая ее, но его губы двигались медленно и точно, когда он спросил тоном тихого недоумения:

—  Самоубийство — это ответ на ошибочное колдовство? У тебя же была веская причина, чтобы подчинить меня чарами?

Насмаэре открыла рот, чтобы умолять, изливать отчаянную ложь, протестовать против того, что ее поступки были неправильно поняты, но все, что вышло, было потоком слез. Она бросилась к нему и попыталась встать на колени, но сильная рука на бедре удержала ее в вертикальном положении. Когда она смогла произнести слова сквозь рыдания, она молила его о прощении и соглашалась на любое наказание, которое он сочтет подходящим, и...

Он остановил ее слова, приложив твердый палец к ее губам, и мрачно сказал: — Мы больше не будем говорить о том, что ты сделала. Ты никогда больше не поработишь ни меня, ни кого-либо другого.

— Я... поверьте мне, мой лорд, я бы никогда...

— Ты не сможешь, как бы ни пожелала. Я это знаю. Чтобы другие тоже могли это знать, ты должна попытаться снова поработить меня — сейчас. Насмаэре уставилась на него.

— Я... нет! Нет, Эсбре, я не смею! Я...

— Леди, — мрачно сказал ей Мантимера, — я отдаю приказ, не оставляя вам выбора.

Он сделал жест тремя пальцами; вокруг нее заскрежетали мечи, вынимаемые из ножен. Леди Фелморель бросила быстрый взгляд по сторонам. Она была окружена обнаженной сталью, острые, темные наконечники видавших виды мечей угрожали ей со всех сторон. Она увидела, что один держал побледневший Главин, другой — мрачно смотревший верный старый Эррарт. Затем она отвернулась, закрыв лицо руками.

— Я... я... Эсбре! — всхлипнула она. — Моя магия будет отнята у меня, если я...

— Твоя жизнь будет отнята у тебя, если ты этого не сделаешь. Смерть или повиновение, леди. Тот же выбор, что и у воинов, которые служат мне каждый день. Им это дается не так уж трудно.

Леди Насмаэре застонала. Медленно она отняла от лица руки, выпрямилась, тяжело дыша, устремив взгляд куда-то в сторону. Она запрокинула голову, чтобы посмотреть в потолок, и сказала тихим голосом:

— Мне понадобится больше места. Кто-нибудь, уберите этот коврик, чтобы он не обгорел. Она намеренно шла на острие чьего-то меча, пока они не уступили ей дорогу, и она не смогла сойти с мягкого роскошного ковра, затем повернулась и тихо сказала:

— Мне понадобится нож.

— Нет, — отрезал Эсбре.

— Этого требует заклинание, милорд, — сказала она потолку. — Возьмите его сами, если вам так будет спокойнее, но полностью повинуйтесь мне, когда я начну заклинание, иначе мы оба обречены.

— Продолжай, — сказал он голосом снова холодным и каменным.

Насмаэре зашагала прочь от него, пока снова не встала в центре кольца клинков, затем повернулась и посмотрела на него. 

— Главин, — сказала она, — принеси сюда ночной горшок моего лорда. Если он пуст, сообщи нам об этом.

Охранник уставился на нее, не двигаясь, но развернулся со своего места и поспешил к двери по короткому кивку лорда Фелморела. Пока они ждали, Насмаэре спокойно сорвала с себя промокшую ночную рубашку и отбросила ее, стоя обнаженной перед всеми ними. Она стояла, выпрямив ноги, ни прикрываясь скромно, ни принимая свои обычные чувственные позы, и не раз облизывала губы, глядя только на своего лорда.

— Накажи меня, —  внезапно сказала она, — любым другим способом, кроме этого. Искусство значит для меня все, Эсбре, каждое...

— Замолчи, — почти прошептал он, но она отпрянула, как будто он хлестнул ее по губам, и больше ничего не сказала.

Дверь открылась; вернулся Главин с глиняным горшком. Лорд Фелморель взял его у него, жестом велел вернуться на свое место в строю и сказал своим людям:

— Я доверяю вам всем. Если вы увидите,что-нибудь, что может навредить Фелморелю, нанесите удар без промедления — нам обоим, если понадобится. Взяв маленький поясной нож и горшок, он шагнул вперед.

— Я люблю тебя, Эсбре,  — прошептала леди Насмаэре и опустилась на колени.

Он уставился на нее каменным взглядом и сказал только:

—Продолжай.

Она сделала глубокий, прерывистый вдох и сказала:

— Поставь горшок так, чтобы я могла дотянуться до него.

Когда он сделал это, она опустила одну руку и вытащила ее с полной ладонью его мочи. Опустив сложенную чашечкой руку на пол, она протянула другую руку и сказала:

— Порежь мою ладонь — не глубоко, но пролей кровь.

Лорд Фелморель мрачно сделал, как ему было велено, и она сказала:

— Теперь убери — горшок, нож и все остальное.

Когда он отступил, стражники напряглись, готовые броситься вперед со своей сталью при малейшем знаке лорда Эсбре. Когда ее собственная темная кровь наполнила ее ладонь, Насмаэре оглядела кольцо. Их лица говорили ей, как сильно ее боялись и ненавидели. Она прикусила губу и слегка покачала головой. Затем она сделала еще один глубокий вдох и, казалось, набралась смелости.

— Я начну,  — объявила она и без паузы перешла к песнопению, которое быстро набирало силу и, казалось, было составлено вокруг его имени. Слова были густыми и в то же время какими-то скользящими, как разбуженные змеи. По мере того, как они звучали все быстрее и быстрее, маленькие струйки дыма выходили из ее рта.

Внезапно — очень внезапно — она хлопнула в ладоши так, что кровь и моча смешались, и выкрикнула фразу, которая, казалось, отозвалась эхом и ударила в уши мужчин в зале, как раскаты грома. Белое пламя вспыхнуло между ее сложенными ладонями, и она подняла голову, чтобы посмотреть на своего лорда — только для того, чтобы закричать, дико, испуганно и отчаянно, и попытаться вскочить на ноги и убежать. Сверкающие звездами глаза Азута, холодные и безжалостные, смотрели на нее с лица лорда Фелмореля, и этот музыкальный, ужасный голос судьбы снова зазвучал, говоря ей: «Вся магия имеет свою цену.»

Никто из стражников не услышал этих пяти слов и не увидел ничего, кроме мрачной жалости на лице своего лорда, когда Мантимера поднял руку, чтобы остановить их клинки. Леди Фелморель упала на пол, ее лицо превратилось в маску отчаяния, а глаза ничего не видели. Умирающие струйки дыма поднимались от ее дрожащих конечностей — конечностей, которые увядали на их глазах, затем возвращались к пышной жизненной силе, только чтобы снова увянуть в новом цикле. Все это время, пока ее тело билось в конвульсиях, восстанавливало себя и снова съеживалось, ее крики продолжались, поднимаясь и опускаясь в прерывистом пении боли и ужаса.

Охранники смотрели на ее извивающееся тело в потрясенном молчании, пока Мантимера не заговорил снова.

— Миледи несколько дней будет в постели, — мрачно сказал он. — Оставьте меня с ней, все вы, но позовите отсюда ее камеристок, чтобы они позаботились о ее нуждах. Азут милосерден, и отныне ему будут поклоняться в этом доме.

* * * * *

Где-то женщина извивалась на голом каменном полу, окруженная вытянутыми в ее сторону мечами, и ее обнаженное тело увядало волнами, когда она завывала... А в другом месте пылинки света, похожие на звезды в ночном небе, кружились в темноте с холодным звоном... Последовал внезапный, странный момент, когда маги, произносящие заклинания, превратились в скелеты, а Эльминстер обнаружил себя стоящим в темноте, под лучами лунного света. Он стоял перед замком, парадные ворота которого были сделаны в форме гигантской паутины. Он знал, что это было место, где он никогда не был и не видел раньше. Его руки были подняты в плетении заклинания, которое сформировалось мгновением позже и взорвало врата во вспышке блеска. Свет унесся прочь, превратившись в зубы смеющегося рта, который прошептал: «Ищи меня в тени».

Слова были насмешливыми, голос женским, и Эльминстер обнаружил, что сидит, выпрямившись, в ногах своей нетронутой кровати, а одежда липнет к нему от холодного пота.

— Мистра направила меня, — пробормотал он. — Я больше не буду здесь задерживаться, а пойду искать и брошу вызов этой Повелительнице Теней. Он улыбнулся и добавил:

— Или меня зовут не Ванлорн.

Он так и не распаковал потертую седельную сумку, в которой лежало его снаряжение. Потребовалось несколько минут, чтобы убедиться, что ни один усердный слуга ничего не убрал для стирки, и он вышел за дверь, быстро шагая, как будто гости всегда отправляются на поздние ночные прогулки по замку Фелморель. Прятаться — это для воров.

Он любезно кивнул единственному слуге, которого встретил, но так и не увидел бесстрастного лица Барундрина Харбрайта, наблюдавшего за ним из глубины темного угла с едва заметным удовлетворенным кивком. Не видел он и движущейся тени, которая выскользнула из-под лестницы, по которой он спустился, и последовавшей за ним, неся свой собственный узел с пожитками.

Только один пожилой слуга наблюдал за закрытыми воротами замка. Эл огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что охранники нигде не прячутся. Не увидев ничего, он поднял потушенный медный фонарь, который несколько минут назад позаимствовал в коридоре, осторожно взмахнул им и отпустил. Лампа упала на булыжную мостовую далеко позади старика с грохотом, похожим на приземление падающего доспеха. Мужчина закричал от страха и ударился голенью о дверной косяк, пытаясь добраться до своей пики.

Когда он, хромая и ругаясь, добрался до разбитого фонаря, чтобы пригрозить ему дрожащей пикой, Эл выскользнул из двери привратника в воротах, всего лишь еще одна тень в эту сырую весеннюю ночь. За ним последовала еще одна тень, наколдовав движущееся облачко тумана перед собой на случай, если этот блуждающий Ванлорн оглянется в поисках погони. Мимолетная вспышка ознаменовала наложение заклинания тенью, но слуга с пикой был слишком далеко, чтобы заметить или опознать лицо, так мимолетно освещенное. Фессамель Арандер, Лорд Заклинаний, также почувствовал необходимость внезапно и тихо покинуть замок Фелморель посреди ночи.

Фонарь приводил в замешательство, хромота причиняла боль, а пика была слишком длинной и тяжелой; старый Бретхимус некоторое время возвращался на свой пост. Он никогда не почувствовал и не услышал холодного, звенящего вихря, который был больше ветром, чем телом, больше тенью, чем присутствием, и который, целенаправленно дрейфуя, стал третьей тенью в тот вечер, вышедшей из двери привратника. Возможно, это было и к лучшему. Когда он прислонил пику обратно к стене, ее навершие отвалилось. Это была старая пика, и она видела достаточно волнений для одного вечера.

* * * * *

Ферма Торнтлара занимала шесть холмов и требовала много пахоты. На рассвете Хабертус Илинкер потирал ноющую спину и копался в каменистой почве последнего холма — того, что примыкал к лесу, где рыскали волки, и который простирался до самого Фелмореля. Как и каждое утро, Хабертус бросил взгляд в сторону замка Фелморель, хотя тот был слишком далеко, чтобы его можно было разглядеть, и приветственно кивнул своему старшему брату Бретхимусу.

— Ты счастливчик, — сказал он своему отсутствующему брату, как делал каждое утро. — Живешь там с этим огромным винным погребом под боком и леди в шелках, которая тобой командует.

Он плюнул на руки и снова поднял мотыгу как раз вовремя, чтобы увидеть несколько случайных бликов в воздухе, которые подсказали ему, что приближается что-то странное. Или, скорее, проходит мимо. Невидимое, звенящее присутствие вырвалось из-за деревьев и пересекло поле, кружась, как туман или тень, но все же странно неуловимое — потому что никакой тени не было видно, если смотреть прямо. Хабертус наблюдал, как оно начало проползать мимо, поджал губы, а затем, охваченный любопытством, ударил ее мотыгой.

Реакция последовала незамедлительно. В воздухе, там, где лезвие мотыги прошло сквозь ветер, сверкнуло, со всех сторон раздался громкий звон, затем призрачный ветер захлестнул Хабертуса, завывая вокруг него, как гончая, приближающаяся к добыче. У него даже не было времени удивленно хмыкнуть. Когда продуваемый ветром скелет рассыпался в пыль, вихрь поднялся с еще одним тихим звоном колокольчиков и двинулся дальше через ферму Торнтлара. Вслед за ним на землю рядом с двумя пустыми ботинками упала потрепанная мотыга. Один из них упал, и все, что осталось от Хабертуса Илинкера, выпало и унеслось прочь.