Ночною порою на сонном Сюньяне *

Мы с гостем моим расставались.

Цветы камыша и листва на платане

С осеннею грустью шептались.

У берега я соскочил с коня.

Уж в лодке мой гость поджидал меня,

И мы поднимаем бокалы вина:

Но нам не поет ни свирель, ни струна.

Вино нас не тешит весельем своим.

О близкой разлуке мы с другом скорбим.

И в час расставанья, кругом широка,

В себе луну утопила река.

Но вдруг над водою, под легкою тенью

Мы лютни услышали звуки...

Хозяин забыл о своем возвращенье.

И гость забыл о разлуке.

Узнать захотели мы, кто там играет,

Вопрос мы задать пожелали,

Но вот уже лютня во мраке смолкает —

И наши слова опоздали.

Подъехала лодка из сумрачной тьмы,

И в лодке лютнистку увидели мы.

Поправил фонарь я, прибавил вина,

Вновь пир открываю, чтоб вышла она.

И вот, после многих моих приглашений

Пред нами она показалась

И лютню держала.

За сумраком теней

Лица половина скрывалась.

Касается струн, повернувши колки.

Три звука слышны из-под легкой руки.

Хоть песня еще не звучит на струне,

Но чувства певицы сквозят все сильней.

Она покрывает струну за струною,

Исполнены думы все звуки.

Как будто счастье судьбой не дано ей,

А в жизни бывали лишь муки.

Нахмурила брови, доверясь руке,

И связно поет об извечной тоске;

И в песне своей выражает все,

Что в сердце безмерно огромном несет.

Легко покрывает на грифе зажатья,

Замолкнет и вновь запевает.

Сперва сыграла "Зарничное платье",

"Шесть крошек"** потом исполняет.

И низкие струны гудят-гудят,

Как дождь проливной торопливый.

Высокие струны звенят-звенят,

Как шепот веселый, счастливый.

Напев то расширен до гула, то сужен,

И звуки связаны-свиты.

Потоки больших и малых жемчужин

Упали в сосуд из нефрита.

И иволги вольной свободная речь

В кустах, под цветами, скользит.

Ручей, проглотивший журчание, течь

Еще продолжает внутри.

Потоки воды превращаются в лед...

Застыла-замолкла струна...

Застывши, мгновенье одно не поет

Певица. На миг — тишина...

И сам я в себе ощущаю рожденье

Тоски и печали в тумане.

В такую минуту отсутствие пенья

Сильнее, чем пенье, ранит.

И вдруг из разбитой серебряной вазы

Вино покатилось струею;

И панцирный всадник выскочил сразу,

Оружьем звеня за собою.

Затихло бряцало, в сердце рванувши,

И снова напев умолк.

И в струнах, одним созвучьем мелькнувший,

Звучит "разрываемый шелк" ***.

В обеих лодках стоит тишина

Глубокой печали, тоски.

И только осенней луны белизна

Покоится в сердце реки.

Она напевает задумчиво, в струны

Воткнувши бряцало концом.

Поправила платье, и в дымке лунной

Встает со строгим лицом.

И тотчас она говорит нам:

"Я Жила в столице самой;

И помню, что прежде наша семья

Жила под холмом Цзямо.

Едва мне тринадцать лет миновало,

Играть я могла. Мудрено ли,

Что в первых рядах мое имя считалось

Тогда в музыкальной школе?"

"И я принуждала актеров славе

Моей поклоняться всечасно.

В сердцах таили красавицы зависть,

У видев наряд мой прекрасный.

Юнцы из лучших в столице кварталов

Соперничали в подношеньях...

И алым шелкам я счета не знала,

Шелкам за одно выступленье.

Могла золотые гребенки ломать я,

Стуча ими в такт славословий;

Вином заливала я тонкое платье

Багрового цвета крови".

"Бывало, в веселье промчится весь год,

И новый такой же веселый придет.

Осенние луны и ветры весной

Свободной чредою неслись надо мной...

Но вот умерла моя тетка. А брат

Ушел от меня с полками солдат.

Рассветы вставали, текли вечера,

Увяла краса, и я стала стара.

Мой двор перед домом порос травой:

Там редко спускался с коня верховой.

Все хуже и хуже, пока, наконец,

Не взял меня в жены заезжий купец".

"Купец дорожит своим барышом.

Он мало желает со мной быть вдвоем.

И в месяце прошлом из этих стран

Уехал он чай закупать в Фулян".

"Скитаясь по устью реки, свою

Одна сторожу я пустую ладью,

Вокруг которой при свете луны

Осенние струи воды холодны.

И нынче холодною ночью глубокой

О юности сны пришли:

Во сне я рыдала, и красным потоком

Обильные слезы текли".

... Уже, внимая напевам и лютне,

Не мог я тоски перенесть;

Рассказ же услышав, еще бесприютней

Себя я почувствовал здесь.

Когда такие забытые люди

За гранью небесного круга

Сойдутся, то разве помехою будет,

Что прежде не знали друг друга?

Увы, распростился с прошлого года

Я с нашей веселой столицей;

В Сюньянском поселке лишен я свободы,

И путь мой в болезнях влачится.

Сюньянская эта земля — захолустье:

Здесь песни совсем не слышны.

Весь год я не слышу, объятый грустью,

Ни флейты, ни шелка струны.

Живу близ текущего медленно Пэня;

Земля здесь низка и сыра;

Лишь желтый камыш окружает ступени,

И носится в нем мошкара.

Кого же я слышу с утра до ночи

Меж этих болотистых стран? —

Кукушку, что, плача до крови, пророчит,

Да жалобный вопль обезьян...

И в утро с цветами на вешней реке,

И ночью с осенней луной —

Всегда, одинокий, с бокалом в руке

Я лью молчаливо вино.

Порою здесь горные слышу напевы,

Свирели в селе на лугу,

Но звук их фальшив, безобразен...

От гнева я слушать их не могу.

И ныне внимал я пропетому Вами

И Вашим печальным словам...

Казалось, что это бессмертные сами

Мой слух просветили. И Вам

Я вновь предлагаю присесть, и опять

Сыграть, что хотите, сейчас,

А я постараюсь в ответ написать

Поэму «Лютня» для Вас.

Растрогавшись речью моею, она

Довольно долго стояла...

Присела потом, но теперь струна

Еще торопливей играла.

Напевы печально стали звучать:

Они не такие, как были, —

И мы на скамейке внимаем опять,

И слезы мы снова скрыли.

Меж нас у кого же слезы блестят

Обильнее всех под глазами? —

Цзянчжоуский конюший синий халат

Давно увлажнил слезами.

Когда ты в пути находился, я в сон твой

За тысячи ли приходила.

Как душу мою заточили по смерти

Два года исполнятся вскоре.

Смотри же, тех мест не забудь, где, бывало,

Гуляла с тобою, сидела:

Внизу, у ступеней в мою половину,

У рощи густого бамбука.

От прудка на запад я беседку

Кое-как связал и сколотил.

От прудка к востоку в частых ветках,

В роще я просеку прорубил.

Но о чем я нынче хлопочу,

Верно, не поймут другие люди:

Место приготовить я хочу,

Где луну мне ждать удобно будет.

Жемчужная завеса покрывает

Решеткою холодную луну,

Припала к тюлевому я окну —

За мной фонарь рассветный догорает,

И слезы увлажнили мой платок:

Ведь до сих пор они всю ночь струились!

Уже наполовину превратились

Они в весенний утренний ледок ..

К порубежной горе, далеко

Ты ушел на границу.

Мне с тобой было так не легко

В терему разлучиться!

Исхудал ты наверно в бою,

Изнывая жестоко...

Вот, я зимнее платье крою...

Не скроить бы широко!

Мальчик-баловень толкает

Плоский маленький челнок.

Белый ненюфар срывает

Он тайком — и наутек!..

Но еще не научился

Он скрывать свои следы:

В лилиях один открылся

Путь расчищенной воды.