Хозяин, идя в государев город,

 в котором ночь проведет,

У гостя спросил, что ему не спится,

 чего б он хотел еще?

"На озере месяц, к счастью, свободен,

 и он не нужен тебе.

Ты можешь его одолжить на вечер

 со мной погулять иль нет?"

После дождя на берегу

Омыто и свежо.

Прохладой веет у моста,

Приятен ветерок.

Чета осенних журавлей —

И лодка на пруду.

Глубокой ночью вместе мы

В сиянии луны.

Растаял снег

 за теплым дуновеньем.

Раскрылся лед

 под греющим лучом.

Но растопить

 весне не удается

Одно лишь только —

 иней на висках.

В сто тысяч ли

 навек легла дорога.

Я за шесть лет

 впервые возвращаюсь.

Я миновал

 харчевен много старых.

Почти нигде

 былых уж нет хозяев.

Был один государь. Он, красавиц любя,

 "покорявшую страны" искал.

Но за долгие годы земле его Хань

 не явилась подобная вновь...

Вот и девочке Янов приходит пора

 встретить раннюю юность свою.

В тайне женских покоев растили дитя,

 от нескромного взора укрыв.

Красоту, что получена в дар от небес,

 разве можно навек запереть?

И однажды избрали прелестную Ян

 самому государю служить.

Кинет взгляд, улыбнется и сразу пленит

 обаяньем родившихся чар

И с дворцовых красавиц румяна и тушь

 словно снимет движеньем одним.

Раз прохладой весенней ей выпала честь

 искупаться в дворце Хуацин,

Где источника теплого струи, скользя,

 омывали ее белизну.

Опершись на прислужниц, она поднялась —

 о, бессильная нежность сама!

И тогда-то впервые пролился над ней

 государевых милостей дождь.

Эти тучи волос, эти краски ланит

 и дрожащий убор золотой...

За фужуновым пологом в жаркой тиши

 провели ту весеннюю ночь.

Но, увы, быстротечна весенняя ночь, —

 в ясный полдень проснулись они.

С той поры государь для вершения дел

 перестал по утрам выходить.

То с любимым вдвоем, то при нем на пирах,

 от забот не уйдет ни на миг,

И в весенней прогулке всегда она с ним,

 и ночами хранит его сон.

Их три тысячи — девушек редкой красы —

 было в дальних дворцах у него,

Только ласки, что им предназначены всем,

 он дарит безраздельно одной.

В золотой она спальне украсит себя,

 с нею, нежной, пленительней ночь.

А в нефритовой башне утихнут пиры,

 с нею, пьяной, милее весна.

Многочисленным сестрам и братьям ее

 во владение земли он дал,

И завидного счастья немеркнущий свет

 озарил их родительский дом.

И уже это счастье под небом у нас

 для отцов с матерями пример:

Их не радует больше родившийся сын,

 все надежды приносит им дочь...

Высоко вознесенный Лишаньскии дворец

 упирался в небесную синь.

Неземные напевы, с ветрами летя,

 достигали пределов страны.

Песни тихий напев, танца плавный полет,

 шелк струны и свирели бамбук...

Целый день государь неотрывно глядел,

 на нее наглядеться не мог...

Загремел барабана юйянского гром,

 затряслась под ногами земля.

Смолк, изорван "Из радуги яркий наряд,

 из сверкающих перьев убор".

Девять врат во дворцы государя вели,

 дым и пыль их закрыли от глаз.

Это тысячи всадников и колесниц

 держат путь в юго-западный край.

Шевелятся драконы расшитых знамен —

 и идут. И на месте стоят.

От столицы на запад, они отошли

 за сто ли. И недвижны опять.

Непреклонны войска. Но чего они ждут,

 что заставит в поход их пойти?

Брови-бабочки — этого ждали они —

 наконец перед ними мертвы!

Наземь брошен цветной драгоценный убор,

 не украсит ее никогда

Перьев блеск изумрудный, и золото птиц,

 и прозрачного гребня нефрит.

Рукавом заслоняет лицо государь,

 сам бессильный от смерти спасти.

Обернулся, и хлынули слезы и кровь

 из его исстрадавшихся глаз...

Разнося над селеньями желтую пыль,

 вечный ветер свистит и шумит.

Там мосты и тропинки, кружа в облаках,

 ввысь ведут до вершины Цзяньгэ.

Под горою Эмэй там, в долине пустой,

 проходящих не видно людей.

Боевые знамена утратили блеск,

 и тусклее там солнечный свет.

Край тот Шу — с бирюзовыми водами рек

 и вершинами синими гор.

Мудрый наш властелин там в изгнанье ни днем

 и ни ночью покоя не знал.

Бередящее душу сиянье луны

 видел он в отдаленном дворце.

Все внутри обрывающий звон бубенцов

 слышал он сквозь ночные дожди...

С небесами земля совершила свой круг.

 Возвращался Дракон-государь.

Подъезжая к Мавэю, поник головой

 и невольно коня придержал.

Здесь, в Мавэе, под памятным этим холмом,

 на сырой этой грязной земле

Как узнает он место, где яшмовый лик

 так напрасно похитила смерть?

Друг на друга властитель и свита глядят,

 их одежда промокла от слез,

И к воротам столицы они на восток

 едут дальше, доверясь коням.

Воротились в Чанъань. Вид озер и садов

 все такой же, как в прошлые дни,

И озерный фужун, как всегда, на Тайи,

 те же ивы в Вэйянском дворце.

Как лицо ее нежное — белый фужун,

 листья ивы — как брови ее.

Все как было при ней. Так достанет ли сил

 видеть это и слезы не лить?

Снова веснами персик и слива цветы

 раскрывали под ветром ночным.

Вновь осенний утун с опадавшей листвой

 расставался под долгим дождем.

Государевы южный и западный двор

 зарастали осенней травой.

На ступени опавшие листья легли,

 и багрянца никто не сметал.

У певиц, что прославили "Грушевый сад",

 в волосах белый снег седины,

Для прислужниц, заполнивших Перечный дом,

 юных лет миновала весна.

К ночи в сумрачных залах огни светлячков

 на него навевали печаль,

И уже сиротливый фонарь угасал,

 сон же все не смежал ему век.

Не спеша, не спеша отбивают часы —

 начинается длинная ночь.

Еле светится-светится в небе Река,

 наступает желанный рассвет.

Стынут в холоде звери двойных черепиц.

 Как приникший к ним иней тяжел!

Неуютен расшитый широкий покров.

 Кто с властителем делит его?

Путь далек от усопших до мира живых.

 Сколько лет, как в разлуке они,

И ни разу подруги погибшей душа

 не вошла в его тягостный сон...

Из Линьцюна даос, знаменитый мудрец,

 пребывавший в столице в тот век,

Чист, был сердцем и высшим искусством владел

 души мертвых в наш мир призывать.

Возбудил сострадание в нем государь

 неизбывной тоскою по ней,

И, приказ получив, приготовился он

 волшебством государю помочь.

Как хозяин пустот, пронизав облака,

 быстрой молнией он улетел.

Был и в высях небес, и в глубинах земли, —

 и повсюду усердно искал.

В вышине он в лазурные дали проник,

 вглубь спустился до желтых ключей,

Но в просторах, что все распахнулись пред ним,

 так нигде и не видел ее.

Лишь узнал, что на море, в безбрежной дали,

 есть гора, где бессмертных приют.

Та гора не стоит, а висит в пустоте,

 над горою туман голубой.

Красоты небывалой сияют дворцы,

 облака расцветают вокруг,

А в чертогах прелестные девы живут, —

 молодых небожительниц сонм.

Среди этих бессмертных есть дева одна,

 та, чье имя земное Тайчжэнь,

Та, что снега белее и краше цветка,

 та, которую ищет даос.

Видя западный вход золотого дворца,

 он тихонько по яшме стучит.

Он, как в старой легенде, "велит Сяоюй

 доложить о себе Шуянчэн".

Услыхала о том, что из Ханьской земли

 Сыном Неба к ней прислан гонец,

И за пологом ярким тотчас ото сна

 пробудилась в тревоге душа.

Отодвинув подушку и платье схватив,

 чуть помедлила... бросилась вдруг,

И завесы из жемчуга и серебра

 раскрывались послушно пред ней.

Уложить не успела волос облака

 в краткий миг, что восстала от сна.

Сбился наспех надетый роскошный убор.

 В зал сошла, где даос ее ждет.

Ветер дует в бессмертных одежд рукава,

 всю ее овевает легко,

Словно в танце "Из радуги яркий наряд,

 из сверкающих перьев убор".

Одиноко-печален нефритовый лик, —

 плачет горько потоками слез

Груши свежая ветка в весеннем цвету,

 что стряхнула накопленный дождь.

Скрыв волненье, велит государю сказать,

 как она благодарна ему:

"Ведь за время разлуки ни голос, ни взгляд

 не пронзали туманную даль.

В Осиянном чертоге, где жил государь,

 прервалась так внезапно любовь.

На священном Пэнлае в волшебном дворце

 долго тянутся длинные дни.

А когда я смотрю на покинутый мной

 там, внизу, человеческий мир,

Я не вижу столицы, Чанъани моей,

 только вижу я пыль и туман.

Пусть же вещи, служившие мне на земле,

 скажут сами о силе любви.

Драгоценную шпильку и ларчик резной

 государю на память дарю.

Но от шпильки кусочек себе отломлю

 и от ларчика крышку возьму".

И от шпильки кусочек взяла золотой,

 в платье спрятала крышку она:

"Крепче золота, тверже камней дорогих

 пусть останутся наши сердца,

И тогда мы на небе иль в мире людском,

 будет день, повстречаемся вновь".

И, прощаясь, просила еще передать

 государю такие слова

(Содержалась в них клятва былая одна,

 два лишь сердца и знало о ней):

"В день седьмой это было, в седьмую луну,

 мы в чертог Долголетья пришли.

Мы в глубокую полночь стояли вдвоем,

 и никто не слыхал наших слов:

Так быть вместе навеки, чтоб нам в небесах

 птиц четой неразлучной летать.

Так быть вместе навеки, чтоб нам на земле

 раздвоенною веткой расти!"

Много лет небесам, долговечна земля,

 но настанет последний их час.

Только эта печаль — бесконечная нить,

 никогда не прервется в веках.

Мы там, где Сюньяна берег крутой,

 прощаемся ночью с гостем.

На кленах листва и цветы камыша

 шуршат под осенним ветром...

Хозяин сошел у причала с коня,

 за гостем садится в лодку.

И подняты чарки, и выпить пора, —

 сюда бы гуань и струны!

Но нам не приносит веселья хмель:

 гнетет нас близость разлуки.

В минуту прощанья бескрайней волной

 река луну затопила.

Мы слышим, как вдруг над простором вод

 пропела пипа знакомо.

Хозяину жаль возвращаться домой,

 и гость забыл о дороге.

И ловим мы звуки, готовы спросить:

 "Кто в лодке играет, скажите?"

Замолкла пипа, и опять тишина,

 и мы спросить не успели.

Но мы уже стали бортом к борту,

 к себе приглашаем в гости.

Подлил я вина, прибавил огня,

 и пир начинаем новый.

На наш многократный и долгий зов

 она наконец явилась.

Безмолвна в руках у нее пипа,

 лицо ее полускрыто.

Колки подвернула, рукой до струн

 дотронулась, дав звучанье.

Еще и напева-то, собственно, нет,

 а чувства уже возникли.

Пока еще глухо струны поют,

 в их каждом звуке раздумье,

Так, словно пойдет о жизни рассказ,

 в которой счастья не будет.

Глаза опустила и, вверясь руке,

 играет она, играет,

О том, что на сердце у ней лежит,

 нам все без утайки скажет.

Струну прижимает и гладит струну,

 то книзу, то вверх ударит.

Сыграла "Из радуги яркий наряд",

 "Зеленый пояс" играет.

И толстые струны "цао-цао" — шумят,

 как злой, торопящийся ливень,

И тонкие струны "тье-тье" — шелестят,

 как нежный, доверчивый шепот.

"Цао-цао" — шумят, шелестят — "тье-тье",

 сплетя воедино все звуки,

И крупных и мелких жемчужин град

 гремит на нефритовом блюде.

Щебечущей иволги милая речь

 скользит меж дерев расцветших.

Во тьме захлоблувшийся чистый родник

 бессилен сквозь лед пробиться.

И лед запирает движенье воды,

 и нет их, застыли струны.

И струны застыли, как будто их нет,

 молчанье на миг настало.

А в нем притаившаяся печаль,

 невысказанная досада.

Да, это молчание в этот миг,

 пожалуй, сильней звучанья...

Внезапно серебряный треснул кувшин,

 на волю стремится влага.

Вдруг всадник в железных латах летит,

 мечом и копьем громыхая.

Пластину, которой играет, она

 поставила посередине.

Кончается песня. Четыре струны

 невидимый шелк разорвали.

И в лодках недвижных, в одной и в другой,

 царит тишина немая...

Мы видим, как в лоне осенней реки

 белеет луны сиянье.

Молчит. И пластину от струн отняла,

 и снова меж струн вонзила.

По складкам на платье рукой проведя,

 с почтением строгим встала.

И так начинает: "Я родилась

 в столице нашей Чанъани.

Мы жили — вы знаете Хамалин? —

 в веселом этом предместье.

Мне было тринадцать, когда вполне

 игрою я овладела.

В дворцах, где искусствам учили нас,

 слыла я одной из первых.

Сыграю, и сразу же ждет меня

 восторг игроков известных.

Украшусь, и вслед поднимается мне

 певиц знаменитых зависть.

Удинские юноши наперебой

 мне ткани преподносили.

За каждую песню багряным шелкам

 я счета уже не знала.

Поклонники сколько гребенок моих

 сломали, стуча под напевы.

На скольких юбках из алой парчи

 следы от вина остались.

Веселье и смех заполняли год,

 другой наступал похожий.

Осенние луны и ветры весны

 бездумные проносились.

С врагом воевать отправился брат,

 а вскоре сестры не стало.

На смену ночам восходила заря,

 моя красота поблекла.

И меньше людей у моих ворот,

 и конь оседланный реже...

И я, постарев, согласилась пойти

 к торговому гостю в жены.

Торговому гостю прибыль важна,

 легка для него разлука,

И в месяце прошлом еще в Фулян

 он чай покупать уехал.

А я но реке вперед и назад

 в пустой разъезжаю лодке,

И светлой луны и речной воды

 меня окружает холод.

Когда же глубокой ночью мне вдруг

 приснятся юные годы,

Я плачу во сне, по румянам текут

 ручьями красные слезы..."

Когда нас тревожила пеньем пипа,

 уже я вздыхал невольно.

А тут еще этот ее рассказ, —

 и я не сдержу стенаний.

Мы с нею сродни: мы у края небес

 затеряны и забыты.

И мы повстречались; так нужно ли нам

 заранее знать друг друга!

"Прошел уже год с той поры, как я

 покинул столичный город,

И в ссылке живу, и в болезнях лежу

 вдали от него, в Сюньяне.

Сюньян — городок захолустный, глухой,

 ни музыки в нем, ни пенья.

Я за год ни разу здесь не слыхал

 шелк струн и бамбук гуаня.

Живу па Пэньцзяне, у самой реки,

 в сырой туманной низине.

Лишь горький бамбук да желтый тростник

 одни мой дом окружают.

С утра и до вечера в этих краях

 что мне достается слышать?

Кукушки надрывный, до крови, плач

 да крик обезьян тоскливый.

В цветущее ль утро весной на реке

 иль в ночь под осенней луною —

Всегда я с собою беру вино

 и сам себе наливаю.

Да разве здесь песен в народе нет

 и ди — деревенских дудок? —

Бессвязно, сумбурно они поют,

 мне их мучительно слушать.

Сегодня же ночью нам пела пипа,

 и говор ее я слушал

Так, словно игре бессмертных внимал —

 мне песни слух прояснили.

Прошу госпожу не прощаться, сесть,

 игрой порадовать снова, —

А я госпоже посвящу напев, —

 пускай он «Пипа» зовется..."

Растрогалась этой речью моей

 и долго она стояла.

И села, и струны рванула рукой,

 и струны заторопились.

И ветер, и стужа, и дождь в них, — не те,

 не прежних напевов звуки.

Все слушают снова и плачут — сидят,

 закрыв рукавами лица.

Но все-таки кто из сидящих здесь

 всех больше, всех горше плачет?

Цзянчжоуский сыма — стихотворец Бо

 одежду слезами залил.

Ивы плакучей две ветви росли

В домике рядом со мной.

Тонкие, нежные — с давних времен

Дружбу водили с хмельным.

Завтра я их отпускаю домой.

После того, как уйдут, —

В жизни, я верно, не буду уже

Ветру весеннему рад.

За рождением старость на свете, а вслед

И болезни идут чередой.

Я конечно в душе о порядке таком

Знал и сам с незапамятных пор.

День рожденья сегодня, и прожитых мной

Отмечаю я семьдесят лет.

Я как будто бы должен стыдиться того,

Что болезнь с опозданьем пришла.

Ныне сердце мое обратилось в золу

И виски мои стали как шелк.

Если б даже попрежнему был я здоров,

Что пришлось бы мне делать с собой?

В доме нет у меня ни забот, ни тревог,

Я не занят на службе теперь.

Вот и время, когда так приятен покой

И в болезни лежать хорошо.

У придворного Ли на могильном холме

Сосны, верно, в обхват толщиной.

У министра Юаня в саду на пруде

Весь от старости высох бамбук.

А всегдашний удачник, счастливый Лэ-тянь,

Лишь сейчас начинает болеть

И не знает: имеет какой-нибудь смысл

Исступленно лечиться иль нет?

Потемнеет в глазах, мне захочется спать,

Я тотчас безмятежно усну.

Если слабость в ногах не дает мне ходить,

Сразу я в созерцаньи сажусь.

Стало князем целителей тело мое,

А лекарство от боли — мой дух.

Утруждать я не буду ни Бяня, ни Хэ,

До порога и сам доберусь.

Дорогие друзья, вам совсем ни к чему

Слезы горькие лить надо мной.

Я намерен опять, даже чаще теперь,

Хоть с трудом, но гулять выходить.

Было б только желанье в душе у меня,

А какая же польза в ногах?

Я на суше могу в паланкине сидеть,

По реке меня в лодке везут.

Ваш дряхлый правитель

Задержит обратный свой путь.

Вином он сегодня

Зальет свой прощальный обед,

Раскидистой груши

Ни деревца не было здесь.

Откуда же взяться

Слезам, чтобы плакать по нем?

Налог непосилен

Для множества нищих дворов.

Крестьяне без пищи

На сотнях бесплодных полей.

А он оставляет

Лишь озеро чистой воды.

Для вас оно будет

Спасеньем в засушливый год.

К водопаду в ущелье

 нет протоптанных давних троп.

Продираясь сквозь чащу,

 я ищу былого следы

И все время встречаю

 осень ясную гор и вод —

Так чиста и светла она,

 как, наверное, в старину.

Говорят, что когда-то

 Хуэй-юань и все те, кто с ним,

Написали стихи свои

 на огромной этой скале.

Облака их накрыли,

 мох нарос и спрятал от глаз,

За зеленой стеною

 не узнаешь, где их найти.

Негустыми рядами

 обступает дикий бамбук

Обнаженные ветром

 груды тысячелетних камней.

С той поры, как исчезло

 государство Восточной Цзинь,

Никогда уже больше

 не проходит здесь человек.

Безраздельно в Воротах

 лишь осенний звучит поток,

И бурлит и клокочет

 в пустоте он и день и ночь.

В год восьмой,

 в двенадцатый, зимний месяц,

В пятый день

 сыплет и сыплет снег.

Кипарис и бамбук

 замерзают в садах и рощах.

Как же вытерпят стужу

 те, кто раздет и бос?

Обернулся, гляжу —

 в этой маленькой деревеньке

На каждый десяток

 восемь-девять дворов в нужде.

А северный ветер,

 как меч боевой, отточен,

И ни холст, ни вата

 не прикроют озябших тел.

Только греются тем,

 что жгут в лачугах репейник,

И печально сидят

 всю ночь, дожидаясь дня.

Кто же не знает, что в год,

 когда стужа злее,

У бедного пахаря

 больше всего невзгод.

А взгляну на себя —

 я в это самое время

В домике тихом

 затворяю наглухо дверь.

Толстым халатом

 накрываю шелк одеяла.

Сяду ли, лягу —

 вволю теплом согрет.

К счастью, меня

 миновали мороз и голод.

Мне также неведом

 на пашне тяжелый труд.

Но вспомню о тех,

 и мне становится стыдно:

Могу ль я ответить —

 за что я счастливей их?

Настоящим стариком с седою головой

Увидел я себя в зеркале.

Я закрыл зеркало и запел в раздумьи,

Запел свою давнюю песню

О том, как появился двадцать лет назад

Одинокий седой волос,

И как он привел к тому, что сегодня

Вся голова моя в белых нитях.

Я кончил песню, повернул голову

И попросил стакан вина.

Охмелев от вина, я загибаю пальцы

И считаю друзей и знакомых.

Вот те, что старше меня годами —

Сколько их придавлено нищетой!

Только славы, что они живут на свете,

Так их мучают голод и стужа!

Ну, а тех, что моложе меня годами,

Половина обратилась в землю,

И деревья на могилах уже протянули

Над ними свои тонкие ветви.

А сегодня — и это такое счастье —

Я увидел себя поседевшим.

У меня и жалованье не очень скудно,

И в должности я не низкой,

И вино всегда стоит предо мною,

И на сердце нет тяжкой заботы.

Я дружбу вожу только с радостью и весельем,

И совсем не дружу с печалью.

У берега лодка

 всего на трех человек.

Вечерние воды

 без плеска, тихо текут.

Мы неторопливо

 за весла сели вдвоем.

Нам озеро словно

 речной и морской простор.

Дождем накануне

 прибило песок и пыль.

И ветер сегодня

 развеял дым и туман.

Закатное солнце

 горит высоко в ветвях,

И листья бамбука

 блестят с последним лучом.

Мы, собственно, с Ханем

 случайно сюда пришли,

Однако природа

 как будто нас и ждала.

И белые чайки

 в испуге не поднялись,

Зеленые травы

 припали к нашим рукам...

Хотя не хватает

 уже зубов и волос,

Пыл юности прежний

 пока не покинул нас.

Поэзию встретить

 и с чаркой вина побыть

Еще, не скудея,

 в душе настроенье есть.

Белую голову

 только склоню со вздохом,

Темные брови

 тотчас же и ты печалишь.

На зиму платье

 ты чинишь при свете лампы.

Девочка наша

 играет с тобою рядом.

Дом обветшал —

 все завесы и ширмы стары —

И неуютен —

 в циновках осенний холод.

Бедность людская

 ведь тоже бывает разной.

Лучше за мною

 быть замужем, чем за Цяньлоу.

До чего же разумен, ах как разумен

 Бо Лэтянь — Жизнерадостный Бо!

Прослужил на высоких постах в Лояне

 до отставки тринадцать лет.

Семь десятков исполнилось только-только,

 а чиновничью шапку снял,

Половинного жалованья дать не успели,

 а в коляску больше не сел:

То с приехавшим в гости добрым знакомым

 на прогулке весенним днем,

То с живущим в горах буддийским монахом

 в созерцанье целую ночь.

И два года уже, как так же забыта

 вся домашних дел суета.

Вход и двор зарастают сплошной травою,

 в кухне скупо горит огонь.

Ранним утром приходит с докладом повар —

 риса нет, на исходе соль,

Поздно вечером — с жалобою служанка:

износилось платье до дыр.

Недовольные, ропщут жена и дети,

 у племянников скучный вид,

Я же выпью вина и в хмелю улягусь,

 и веселья довольно мне...

А восстал ото сна, и вдвоем с тобою

 строим планы, как дальше жить,

Как имуществом скудным распорядиться, —

 что сначала, а что потом.

Я сначала продам на юге столицы

 в десять му мой плодовый сад,

А за ним я продам в восточном предместье

 цинов пять полезной земли,

И последним продам, если необходимо,

 дом, в котором теперь живем,

И тогда получу, по моим подсчетам,

 две-три тысячи связок монет.

Половину из них семье предназначу

 на одежду и на еду,

Половину из них я себе оставлю

 на закуски и на вино...

Мои годы проходят, — я дожил ныне

 до семидесяти одного,

Борода побелела, глаза мои слепнут,

 да и двигаюсь я с трудом,

И боюсь, что полученных этих денег

 я уже не истрачу всех,

Что я вмиг — вслед за утреннею росою —

 ворочусь к могильным ручьям.

Если я не вернусь, а пожить останусь,

 никакой и в этом беды:

Голод я утолю, на радости выпью,

 не тревожась ничем, посплю...

Мы над смертью и жизнью сами не властны, —

 я их обе готов принять...

До чего же разумен, ах как разумен

 Бо Лэтянь — Жизнерадостный Бо!

Обитаю в селенье

 от Чжэцзяна на запад я.

Уезжаешь на службу

 на восток от Чжэцзяна ты.

Ты зачем повторяешь:

 "Нас разделит одна река".

Но она между нами

 ляжет далью в тысячу ли!

Из богатых и знатных никто не будет

 там тебя вином угощать.

На прощальном пиру за меня сегодня

 выпей все, что в чарке твоей!

Гость недавно

 пришел из Цзяннани к нам.

В ночь прихода

 месяц рождался вновь.

В странах дальних,

 где путник долго бродил,

Трижды видел он

 чистый и светлый круг.

Утром вслед

 за ущербной луною шел,

Ночью рядом

 с новым месяцем спал.

Чьи это сказки,

 что нет у луны души?

Тысячи ли

 разделяла невзгоды с ним!

Утром встанет

 на мост над рекою Вэй,

Ночью выйдет

 на старый Чанъаньский путь.

Разве скажешь,

 еще у кого в гостях

Этой ночью

 будет светить луна?

В Цайши на крутом берегу реки

 Ли Бо давно похоронен.

В бескрайних просторах, поля окружив,

 сошлись с облаками травы.

Как жаль! Под заброшенным этим холмом

 в глубинах могильных кости

Когда-то и небо могли устрашить,

 и землю встряхнуть стихами...

На свете поэтам предрешено

 не знать в своей жизни счастья.

В сравнении даже с бедами их

 Ли Бо обойден судьбою.

Горечь тоски

 в дожде среди листьев туна.

Веет уныньем

 ветер в отцветшем цзине.

О, как грустна

 начальной осени дума,

Что возникает

 в тихом уединенье.

Если еще

 добавить разлуку с другом,

Тут уж и вовсе

 нет на душе веселья...

Не говори:

 "Меня провожать не надо".

Сердце идет

 с тобой к городским воротам.

Разве друзей

 чем больше, тем они лучше?

Было бы только

 с ними во всем единство.

С сердцем моим

 один человек уходит.

Я ощущаю

 город Чанъань пустыней.

Наконец-то сегодня

 Сун и Ло у меня пред глазами:

Я назад обернулся

 и вздыхаю о тяготах мира,

Где цветенье и слава

 преходящи, как быстрые воды,

Где печали и беды

 поднимаются выше, чем горы.

Только горе изведав,

 знаешь радости полную цену,

После суетной жизни

 станет милым блаженство покоя.

Никогда не слыхал я,

 чтобы птица, сидевшая в клетке,

Улетев на свободу,

 захотела вернуться обратно.

Мой маленький домик

 стоит у самой деревни:

Сквозь редкую изгородь

 вижу собак и кур,

Канавы отводят

 от южной улочки воду,

И окна вбирают

 усадьбы северной вид...

Владеньем Юй Синя

 был крошечный сад, и только,

Семья Тао Цяня

 была стеснена нуждой...

Нам так ли уж нужно

 доискиваться просторов:

Просторно должно быть

 всегда у людей в сердцах.

Всего десять му

 занимают строенья,

И всего пять

 му занимает сад.

Есть и воды

 одно озерко,

Есть и бамбука

 тысяча деревьев...

Не говори,

 что земля тесна.

Не называй

 ее захолустьем:

Хватит ее

 колени вместить.

Хватит ее

 плечам дать отдых!..

Есть там и дом,

 есть и беседка,

Есть и мосты,

 есть там и лодка,

Есть там и книги,

 есть и вино,

Есть там и песни,

 есть там и струны,

Есть и старик

 посреди вещей,

Чью белую бороду

 треплет ветер.

Доволен долей

 и знает меру,

А сверх ничего

 ему не надо:

Словно птица,

 выбирает дерево,

Старается сделать

 гнездо укромней.

Как черепаха;

 зарываясь в ямку,

Знать не знает

 просторов моря...

Чудесный журавль,

 причудливый камень,

Лиловый каштан,

 белый лотос

И все, что меня

 привлекало в жизни, —

Оно целиком

 передо мною...

Выпью подчас

 немного вина,

Вслух прочитаю

 стихотворенье.

Жена и дети

 весело дружат.

Собаки и куры

 снуют повсюду...

И так мне покойно!

 И так я счастлив!

Я старости годы — все, что остались, —

 проведу на этом приволье!..

Самой страшною грязью

 осквернить невозможно нефрит.

Фэн, волшебная птица,

 пищи, салом смердящей, не ест...

О "спокойный и чистый",

 нас покинувший Тао Цзинцзе,

Жизнь твоя охватила

 гибель Цзинь и восшествие Сун.

Глубоко в своем сердце

 ты хранил благородную мысль,

О которой устами

 людям прямо поведать не мог.

Но всегда поминал ты

 сыновей государя Гучжу,

Что, одежду очистив,

 стали жить на горе Шоуян.

Бо и Шу, эти братья,

 оказались на свете одни,

И мучительный голод

 их поэтому и не страшил.

У тебя ж, господин мой,

 в доме выросло пять сыновей,

И они разделяли

 нищету и несчастья с тобой;

И в семье твоей бедной

 никогда не хватало еды,

И на теле носил ты

 весь в заплатах потертый халат.

Ко двору приглашали,

 но и там ты служить не хотел.

Вот кого мы по праву

 настоящим зовем мудрецом!

Я на свет появился,

 государь мой, намного поздней:

Пролегли между нами

 пять столетий, пять долгих веков,

Но когда я читаю

 "Жизнь под сенью пяти твоих ив",

Я живым тебя вижу

 и почтительно внемлю тебе.

Как-то в прежнее время,

 воспевая заветы твои,

"В подражание Тао"

 сочинил я шестнадцать стихов.

Наконец я сегодня

 навещаю жилище твое,

И мне кажется, будто

 и сейчас ты находишься в нем...

Не за то ты мне дорог,

 что любил, когда в чаше вино,

Не за то ты мне дорог,

 что на цине бесструнном играл.

То всего мне дороже,

 что, корыстную славу презрев,

Ты на старости умер

 среди этих холмов и садов!

А Чайсан, как и прежде,

 с деревенькой старинной, глухой.

А Лили, как и раньше,

 под горою, у той же реки.

Я уже не увидел

 под оградой твоих хризантем,

Но еще задержался

 в деревнях расстилавшийся дым.

О сынах и о внуках

 мир хотя не узнал ничего,

Но доныне потомки

 с мест, обжитых тобой, не ушли;

И когда я встречаю

 с добрым именем Тао людей,

Снова каждая встреча

 расставаньем пугает меня!

Повсюду сплошная

 на древней равнине трава.

Достаточно года,

 чтоб ей отцвести и ожить.

Степные пожары

 дотла не сжигают ее.

Лишь ветер весенний подул —

 и рождается вновь.

И запах из далей

 до старой дороги достиг.

И зелень — под солнцем

 приникла к развалинам стен...

Опять провожаем

 мы знатного юношу в путь.

Травы этой буйством

 печаль расставанья полна.

Есть у меня

 человек, о котором помню.

Он от меня

 далеко, в далеком краю.

Есть у меня

 и дела, что всегда тревожат,

Где-то во мне

 глубоко, глубоко внутри.

Так далеко

 этот край, что в него не приехать.

Не было дня,

 чтобы взгляд не вперил я в даль.

Так глубоко

 те тревоги, что их не развеять.

Вечера нет,

 чтобы я не устал от дум...

Да еще ночь

 с догорающею свечою

Я провожу

 одиноко в доме пустом.

Осенью день

 слишком долго не наступает,

Ветер и дождь

 непрестанно шумят, шумят!..

Если б не знал

 я монашеских правил жизни,

Все, что в груди,

 никогда бы не мог забыть!

Прошедшею ночью

 в том доме над самой рекою

Я пел до рассвета,

 так было стихов твоих много.

Слова разлетались

 над красной резною решеткой,

И падали рифмы

 пред быстробегушей рекою.

И чисты и четки,

 в гармонию звуки сливались.

Возвышенно-тонки,

 вошли в совершенное мысли.

Ты взял в свои песни

 сияние белого снега,

Для них захватил ты

 лазурного облака прелесть.

В них каждый отрезок —

 литая из золота строчка,

Узоры двойные —

 нефритом скрепленные пары.

Ветров сразу восемь

 возникло в холодной пустыне,

В пять радужных красок

 зажженный пожар полыхает.

Петлей ледяною

 свиваясь, звук стынет за звуком,

Жемчужною низью

 круглятся за знаками знаки.

В поэмах созвучья

 сплетаются вышивки тоньше,

Их кости и мышцы

 нежнее и мягче, чем хлопок.

Бурлят и клокочут,

 вздымаясь кипящей волною,

Поют, разливаясь,

 сильней, чем свирели и струны.

Медовый источник

 забил, из земли вырываясь

Напев величавый

 нисходит с высокого неба.

И духи и бесы,

 внимая, как будто рыдают,

И рыбы-драконы,

 услыша, застыли в молитве.

В кругу своем звезды

 смятенно сбиваются в толпы,

Луна, опускаясь,

 на время осталась послушать.

Растрогались гуси —

 они тишины не нарушат.

Грустят обезьяны —

 и те погрузились в молчанье.

И льются ручьями

 у ссыльного странника слезы,

Свой путь прерывает

 торговца проезжего лодка...

О песнях украдкой

 певицы тебя умоляют,

Мы внемлем неслышно

 тоскующих жен перепевам.

Косыми рядами

 стих пишут на стенах беленых,

Короткие строфы

 на красной бумаге выводят.

Вкус мяса забудешь

 в часы наслажденья стихами.

Болезни проходят,

 как только за песни возьмешься.

Чжан Цзи их узнает —

 и падает ниц от восторга,

Ли Шэнь их услышит —

 и все забывает от счастья.

Путь дао извилист,

 но гений на нем лишь воспрянет,

В свободе от службы

 поэзия станет призваньем.

Велением неба

 твой голос величия полон,

По правилам жизни

 влачишь свои дни в неудачах.

Я вижу, как слабы

 стихи, что написаны мною,

Я знаю всю силу

 души и талантов другого.

В старанье, в работе

 хоть мы и добились того же,

Но тонкость и грубость

 всё с разных сторон повисают.

Мы, каждый, имеем

 по тысяче созданных песен,

Заброшены оба

 на берег далекого моря.

И головы наши

 от песен все больше белеют,

И взглядом любовным

 мы оба сквозь даль проникаем.

Нам письма к поэтам

 мешают трапезовать утром,

И в поисках слова

 мы глаз по ночам не смыкаем.

На старости платим

 долгов поэтических бремя,

Навечно связали

 мы судьбы свои с письменами.

Мы часто вздыхаем

 о Чэне — мыслителе мудром,

Всегда мы тоскуем

 о Ли — небожителе павшем.

Их громкая слава

 лишила успехов житейских,

И горечь раздумий

 небесный им век сократила.

Им не было счастья

 в их пору найти пониманье.

Что им после смерти

 любовь или жалость потомков!

Скорбим друг о друге

 сегодня и мы точно так же:

В Пэньпу я в изгнанье,

 ты в ссылке своей в Тунчуани.

Я новые песни

 одну за другою слагаю.

Пишу не затем я,

 что громкою славой пленяюсь.

Я старые строки

 все время читаю и правлю.

Труды над стихами

 душевную радость приносят.

И если прикажут

 мне областью править подольше,

Не стану искать я путей,

 чтоб вернуться в столицу.

Хочу одного лишь —

 на реках, на глади озерной,

Стихи распевая,

 всю жизнь провести до кончины.

Одеждой и пищей распорядился,

 со свадьбами все закончил.

Заботы по дому меня отныне

 уже не тревожат больше...

И ночью мое отдыхает тело

 укрывшейся в чаще птицей.

И утром за трапезой я душою

 с просящим еду монахом.

И чистого крика долгие звуки —

 журавль под сосной соседней.

И света холодного слабый отблеск —

 фонарь меж стволов бамбука...

Лишь полночь — и я сижу в созерцанье,

 скрестив по-буддийски ноги.

Жена позовет или дочь заплачет —

 ни словом не откликаюсь!

Горы Чу — этот край

 голубых высоких вершин.

Воды Хань — этот край

 бирюзовых бегущих волн.

Их пленительный дух

 воплотился в образы весь, —

В те, что Мэн Хао-жань

 нам оставил в своих стихах.

Я сегодня весь день

 распеваю его стихи:

Я, поэта любя,

 навещаю его страну...

Чистый ветер ее

 не наследуется никем.

Тень вечернего дня

 понапрасну сходит в Сянъян.

Вдаль на юг я гляжу

 на вершину горы Лумэнь

И как будто вдохнул

 запах воздуха тех времен.

Сам старинный приют

 потаенно там где-то скрыт

Глубиной облаков

 и деревьев зеленой тьмой.

В Чанъани мы в храме Юншоу

 с тобой говорили.

Мы в северной части Синьчана

 с тобою расстались.

Домой я вернулся

 и лил безутешные слезы,

Скорбя о несчастье,

 не просто Юаня жалея.

В далекие дали

 ведет за Ланьтянем дорога.

С тех пор как уехал,

 о нем ничего не известно.

А я все считаю

 привалы его и ночлеги:

Уже он, должно быть,

 за северным склоном Шаншаня...

Вчерашнею ночью

 на небе рассеялись тучи

И все расстоянья

 одною луной озарились.

С приходом рассвета

 во сне я увидел Юаня.

Он тоже, конечно,

 не мог обо мне не подумать.

В моем сновиденье

 я крепко сжал руку Юаню.

Спросил у Юаня:

 "Скажи мне, о чем твои мысли?"

Юань мне ответил:

 "Я с болью тебя вспоминаю.

И нет человека,

 который письмо передал бы"...

От сна пробудился,

 еще и не вымолвил слова,

Как в дверь застучали —

 дун-дун — и послышались крики.

И мне доложили —

 мол, прибыл гонец из Шанчжоу,

Привез господину

 письмо и вручить его должен.

Подушку покинул

 и сразу в волненье поднялся.

Не глядя, поспешно

 набросил на тело одежду.

Письмо я вскрываю и вижу —

 знакомой рукою

Ко мне на бумаге

 тринадцать начертано строчек.

Вначале он пишет

 о тягостном горе изгнанья,

Затем переходит

 к тяжелой печали разлуки.

Те горе с печалью

 так неисчерпаемы сами,

Что не было места

 для вежливых слов о погоде.

Читаю: писалось

 письмо это в полночь глухую

Во время ночлега

 в пути на востоке Шанчжоу.

И лишь для Юаня

 горел сиротою светильник

В Янчэне, в какой-то

 дорожной гостинице горной.

Глубокою ночью,

 когда завершал он посланье,

Луна над горами

 все больше клонилась на запад,

И дерево встало

 вдруг перед глазами Юаня:

Луну заслонили

 цветы темно-красного туна.

А тун, как известно,

 когда отцветать начинает,

Считается это

 тоскою о друге любимом.

В знак нежности пишет

 он на обороте посланья

И мне посвящает

 "Цветы темно-красного туна".

Лишь восемь созвучий

 в "Цветах темно-красного туна",

Но, ах, как глубоки

 в них мысли и чувства Юаня!

Они всколыхнули

 мой сон на рассвете сегодня

И соединили

 с тоскою Юаня той ночью...

Я стихотворенье

 без устали трижды читаю,

Строку за строкою

 раз десять пою с наслажденьем.

Мне так драгоценны

 все восемьдесят этих знаков,

Что каждое слово —

 как чистого золота слиток.

Так из глаз он исчез,

 как сошедший у дома снег.

Улетел высоко он,

 подхвачен ветром морским.

В девяти небесах

 не подругу ли он нашел?

Вот три ночи уже,

 как пустует клетка его.

Оборвался и крик

 средь лазоревых облаков,

Потонула и тень

 глубоко в сиянье луны...

В управленье своем,

 с той поры как журавль пропал,

С кем часы коротать

 седовласому старику?

Художник Ли Фан

 портрет мой нарисовал

И мне подарил

 лет двадцать тому назад...

Не спрашивай, что

 с натурой произошло.

С рисунка давно

 вся яркость красок сошла,

А кожа лица,

 а волосы на висках

С тех пор день за днем

 тусклее и всё тусклей...

О том не вздохну,

 что облик прежний исчез:

Я счастлив и тем,

 что сам-то пока живой!

В третьем месяце года

 на последний, тридцатый день

Нас весна покидает

 и опять вечереет день.

Опечаленный этим,

 я весенний ветер спросил:

"Значит, ветер, ты завтра

 с нами больше не будешь жить?"

И, весну провожая

 над Цюйцзяном на берегу,

Я с тоской и с любовью

 мир оглядываю вокруг.

Но одно лишь я вижу —

 как устлали воду цветы,

Как повсюду, повсюду

 так их много, что их не счесть...

Человек в своей жизни

 словно странник в спешном пути.

Он идет шаг за шагом,

 забывая передохнуть.

Каждый день он шагает

 по дороге, что перед ним.

Перед ним же дорога

 как протянется далеко?

Беспорядки и войны,

 да и воду, да и огонь —

Те несчастья все можно

 побороть иль от них бежать.

От единственной только

 дряхлой старости, как придет,

В человеческом мире

 не укроешься никуда...

И, взволнованный мыслью,

 я задумался о себе,

Прислонившись в безлюдье

 молча к дереву у воды.

Это чувство, с которым

 проводил сегодня весну,

Это чувство — как будто

 я расстался с другом моим.

И башня Тяньгун, и погожий день,

 и двери отворены...

Один я поднялся почтить весну

 единой чарой вина.

Гуляющий неисчислимый люд

 глядит, удивляясь мне:

Чего это самый старый из всех

 всех раньше сюда пришел?

Ветер ходит кругами, исчезли тучи,

 только что прекратился дождь.

Отражается солнце в озерных водах,

 потеплело, и ярче свет.

Воздух в далях как будто усеян алым —

 абрикосы цветут в горах.

Полосами простерлась новая зелень —

 окаймил берега камыш.

Низко крыльями машут белые гуси,

 тяжело летят, как зимой.

Языки недвижимы у желтых иволг,

 не ведут они разговор.

Этим я не хочу сказать, что в Цзяннани

 уж не так хороша весна:

Год за годом болезни мои и дряхлость

 ослабляют влеченье к ней.

Помню, когда

 я впервые прибыл в Сянъян,

Чуть у меня

 пробивались тогда усы.

Ныне, когда

 я опять приехал в Сянъян,

Их чернота

 пополам уже с белизной...

Прошлая жизнь

 обратилась полностью в сон.

Кажется вдруг,

 будто снова в нее вступил.

В пригороде

 мой укрытый травой приют

В ветхость пришел, —

 и не знаю, чей он теперь!

Старых друзей

 большинство неведомо где,

Сколько домов

 не на прежних тоже местах.

Только и есть,

 что осенней речной воды

В дымке волна,

 словно в давние те года!

Все погибли хлеба:

Не смочил их весенний дождь.

Все колосья легли:

Рано иней осенний пал.

Вот и кончился год.

Нет ни крошки во рту у нас.

Я хожу по полям,

Собираю траву дихуан.

Собираю траву —

Для чего мне она нужна?

Может быть, за нее

Мне дадут немного еды.

Чуть забрезжит свет —

И с мотыгой своей иду.

Надвигается ночь —

А корзина все не полна.

Я ее отнесу

К красной двери в богатый двор

И продам траву

Господину с белым лицом.

Господин возьмет —

И велит покормить скакуна,

Чтоб лоснились бока

И от блеска светилась земля.

Я хочу в обмен

От коня остатки зерна.

Пусть они спасут

Мой голодный тощий живот.

У меня перед домом

 что находится во дворе?

Десять собственных сосен

 у крыльца моего растут.

И стоят в беспорядке,

 не подряд одна за другой.

В высоту они тоже

 меж собою все не равны.

Те из них, что побольше,

 чжанов трех достигают ввысь.

Есть и сосны-малютки

 высотою лишь в десять чи.

Есть такие, что словно

 поднимались сами собой.

Разве можно дознаться,

 чья рука насадила их.

Ну, а дальше за ними

 с черепицею черной дом,

А его замыкает

 возвышений белый песок.

Ранним утром иль ночью

 есть и ветер, есть и луна.

В зной сухой ли, в ненастье

 здесь отсутствуют пыль и грязь.

Сосен шелест певучий

 несмолкаем в осенний час.

Тень прохладная сосен

 в пору лета свежа, свежа.

А весною глубокой

 по ночам, когда сеет дождь,

Все иголки у хвои

 наряжаются в жемчуга.

Поздним вечером года

 в дни, когда нескончаем снег,

На придавленных ветках

 стынет яшма, белым-бела.

Сосны в каждое время

 по-особому хороши.

Десять тысяч деревьев

 невозможно с ними сравнить.

А еще ведь недавно,

 когда я купил этот дом,

Сколько было знакомых,

 потешавшихся надо мной:

"Так вот целой семьею

 в двадцать, может быть, человек

Сняться с места внезапно,

 чтобы к соснам поближе жить!"

Но, сюда переехав,

 что я все-таки приобрел?

А ни много ни мало —

 отвлечение от забот.

Потому что я в соснах

 приобрел полезных друзей,

Ни к чему домогаться

 мне внимания мудрецов...

Я ж собой представляю

 образец заурядных тех,

Кто при поясе с шапкой

 век кочует в мирской пыли.

Мысль, что я недостоин

 быть владельцем сосен моих,

Предо мной непрестанно

 и меня повергает в стыд.

Посадил орхидею,

 но полыни я не сажал.

Родилась орхидея,

 рядом с ней родилась полынь.

Неокрепшие корни

 так сплелись, что вместе растут.

Вот и стебли и листья

 появились уже на свет.

И душистые стебли,

 и пахучей травы листы

С каждым днем, с каждой ночью

 набираются больше сил.

Мне бы выполоть зелье, —

 орхидею боюсь задеть.

Мне б полить орхидею, —

 напоить я боюсь полынь.

Так мою орхидею

 не могу я полить водой.

Так траву эту злую

 не могу я выдернуть вон.

Я в раздумье: мне трудно

 одному решенье найти.

Ты не знаешь ли, друг мой,

 как в несчастье моем мне быть?

Вот полночь уже.

 Постель моя холодна.

Я сплю без него,

 и нет даже сил привстать.

Душистый огонь

 в курильнице отгорел,

И слезы в платке

 застыли прозрачным льдом.

Боясь потерять

 и тень, что всегда со мной

Я всю эту ночь

 не буду гасить фонарь.

Там, где область Сюйчжоу,

 на земле уезда Гуфэн

Существует деревня

 под названием "Чжу и Чэнь".

От уездной управы

 отстоит в сотне с лишним ли.

Конопля в пей и туты —

 зелень рощ и зелень полей.

Люди ткут, и челночный

 слышен, слышен в деревне стук.

И ослы и коровы

 не спеша, не спеша идут.

Носят женщины воду

 из бегущих в горах ручьев.

Собирают мужчины

 хворост в рощах на склонах гор.

Далека от уезда,

 и чиновник в ней редкий гость.

В этих горных глубинах

 люди нравов простых живут.

Даже если богаты,

 не торгуют они ничем.

Нужный возраст приспеет,

 не уходят они в войска.

И у них в каждом доме

 достает деревенских дел.

Поседев, они вовсе

 не ступают за свой порог.

И когда они живы,

 все они той деревни люд.

А когда умирают,

 все они той деревни прах.

И в полях за трудами

 вся деревня — и стар и мал.

Ежедневные встречи

 лишь веселье приносят им.

И в деревне от века

 только два этих рода есть.

Совершаются браки

 сотни лет между Чжу и Чэнь.

В жизни ближе иль дальше,

 всюду помнят они родство.

Старики, молодые ль,

 вместе ходят одной толпой.

Мясо курицы желтой

 заливают белым вином,

Собираясь на праздник

 непременно раз в десять дней.

И пока они живы,

 расстаются не далеко.

И готовятся к свадьбе

 тоже больше в соседский двор.

А когда умирают,

 их хоронят не далеко,

И деревню могилы

 окружили с разных сторон.

Безмятежно в покое

 жизнь живут и приемлют смерть,

И не знают страданий

 ни тела и ни души их.

А поскольку на свете

 у людей этих долог век,

Часто им удается

 и праправнуков лицезреть...

Я рожден был когда-то

 в государстве "Обряд и Долг",

И от юности ранней

 беззащитен я рос и нищ.

Понапрасну учился

 отличить от истины ложь:

Я себя этим только

 изнурил в тяжелых трудах...

Были веком ценимы

 поучения Мудреца.

Жил чиновник в заботе

 о разрядах и о родстве.

Я тогда же все эти

 на себя оковы надел,

Чтоб идти, как другие,

 по неправедному пути.

В десять лет постарался

 преуспеть я в чтении книг,

А к пятнадцати даже

 их умел и сам сочинить.

В двадцать лет я экзамен

 на ученую степень сдал.

В тридцать лет получил

 я должность цензора при дворе.

И как я был в ответе

 за моих детей и жену,

Так же ведали мною

 государь, и отец, и мать.

Но служить ли отчизне,

 управлять ли своей семьей —

Ни к тому, ни к другому

 я таланта не проявил.

Вспоминаю — вчера лишь

 только странствия начинал,

Оглянулся сегодня —

 а пятнадцать вёсен прошло.

Одинокая лодка

 раза три приставала в Чу.

Конь, в дороге уставший,

 проскакал четырежды Цинь.

Днем во время скитаний

 голод тело мое томил,

Сна не ведая ночью,

 неспокойной была душа.

Ни восток мне, ни запад

 не давали на час приют.

Я туда и обратно

 тучей-странницей проходил.

И в невзгодах и смутах

 потерял я родимый дом.

Кость и плоть мою тоже

 разнесло по дальним краям.

И на юге, в Цзяннани,

 и на север от вод Реки

Всюду мог бы увидеть

 прежних близких моих друзей.

Прежних близких и милых,

 распростился с кем навсегда,

О кончине которых

 узнавал через много лет.

И с утра я печалюсь

 и лежу до вечерней тьмы.

И я вечером плачу

 и сижу до света зари.

Жаркий пламень печали

 сердце жжет до самых глубин,

Грусти иней холодный

 проникает в корни волос.

Жизнь моя неизменно

 состоит из подобных мук.

Так я в зависти вечной

 к населению "Чжу и Чэнь".

Холодное небо.

 Свет зимнего солнца тусклый.

Вершина Тайхана

 теряется в синей мгле.

Когда-то я слышал

 об этой опасной дороге.

Сегодня и я

 проезжаю один по ней.

Копыта коня,

 леденея, скользят на склонах:

По петлям тропинок

 тяжел для него подъем.

Но если сравнить

 с крутизною дороги жизни,

Покажется эта

 ровней, чем моя ладонь.

С утра я бродил

По склонам горы Цзыгэ,

А вечером спать

К подножью в деревню сошел.

В деревне старик

Встретил радушно меня.

Он для меня

Открыл непочатый кувшин.

Мы подняли чарки

И только к губам поднесли —

Толпой солдатня

Внезапно к нам в дом ворвалась.

В лиловой одежде.

Топор или нож в руке.

Их сразу набилось

Больше десяти человек.

Схватили солдаты

С циновки мое вино,

И взяли солдаты

С блюда мою еду.

Хозяину дома

Осталось в сторонку встать

И руки сложить,

Как будто он робкий гость.

В саду у него

Было дерево редкой красы,

Что он посадил

Тридцать весен тому назад.

Хозяину дома

Жалко стало до слез,

Когда топором

Под корень рубили ствол...

Они говорят,

Что на службу их взял государь,

Они берегут

Священный его покой

Хозяину дома

Разумней всего молчать:

Начальник охраны

В большой при дворе чести.

Вчера плакали у южного соседа.

Как тягостен этот плач!

Говорят, это плачет жена над мужем.

Мужу было двадцать пять лет.

Сегодня был плач в деревне на север от нас.

Как режет меня этот плач!

Говорят, это плачет мать над сыном,

Сыну было семанадцать лет.

И так повсюду — со всех четырех сторон —

Под нашим небом много сломлено молодых.

И я знаю — проплывающие в мире люди

Редко доживают до седых волос.

Я сегодня перешел через сорок. Вспоминаю

Тех других и рад за себя.

И теперь, смотрясь в светлое зеркало,

Я не ропщу, что, голова моя как снег.

Приносит заботы

 крестьянину каждый месяц,

А пятый и вовсе

 хлопот прибавляет вдвое.

Короткою ночью

 поднимается южный ветер,

И стебли пшеницы

 на землю ложатся, желтеют...

Крестьянские жены

 в корзинах еду проносят,

А малые дети

 кувшины с водою тащат.

Одни за другими

 идут по дороге к полю.

Мужчины-кормильцы

 на южном холме, под солнцем.

Подошвы им ранит

 дыханье земли горячей.

Им спины сжигает

 огонь палящего неба.

В труде непрестанном,

 как будто им зной не в тягость.

Вздохнут лишь порою,

 что летние дни так долги...

Еще я вам должен

 сказать о женщине бедной,

Что с маленьким сыном

 стоит со жнецами рядом

И в правой ладони

 зажала поднятый колос,

На левую руку надела

 свою корзину.

Вам стоит подслушать

 бесхитростную беседу —

Она отзовется

 на сердце печалью тяжкой:

"Все дочиста с поля

 ушло в уплату налога.

Зерно подбираю —

 хоть так утолить бы голод".

А я за собою

 какие знаю заслуги?

Ведь в жизни ни разу

 я сам не пахал, не сеял.

А все ж получаю

 казенные триста даней,

До нового года

 зерно у меня в избытке.

Задумаюсь только,

 и мне становится стыдно,

И после весь день я

 не в силах забыть об этом.

Холст из Гуэй

 бел, точно свежий снег.

Вата из У

 нежнее, чем облака.

И холст тяжелый,

 и ваты взят толстый слой.

Сшили халат мне —

 вот уж где теплота!

Утром надену —

 и так сижу дотемна.

Ночью накроюсь —

 спокойно сплю до утра.

Я позабыл

 о зимних морозных днях:

Тело мое

 всегда в весеннем тепле.

Но как-то средь ночи

 меня испугала мысль.

Халат я нащупал,

 встал и заснуть не мог:

Достойного мужа

 заботит счастье других.

Разве он может

 любить одного себя?

Как бы добыть мне

 халат в десять тысяч ли,

Такой, чтоб укутать

 люд всех четырех сторон?

Тепло и покойно

 было бы всем, как мне,

Под нашим бы небом

 не мерз ни один бедняк!

Я помню, как время

Годов Юаньхэ начиналось,

И я, недостойный,

Советником был при дворе.

Тогда лишь недавно

Закончились тяжкие войны.

Наш бедный народ

Изнемог от лишений и зла.

Я только и думал

О муках, о горе народа,

Еще не изведав

За это гонений и бед.

И вот написал

Десять песен из "Циньских напевов",

Где в каждом напеве

Звучит о народе печаль.

Вся высшая знать

Скрежетала зубами от злобы,

И разных людишек

Терпел я насмешки и брань.

До неба высоко —

Мой голос туда не донесся;

Бурьян и репейник

Росли на заглохших полях.

Один лишь Тан Цюй

Строки "Циньских напевов" увидел

И понял из них

Устремленье всей жизни моей.

Он раз прочитал их —

И вздохом тяжелым ответил.

И снова пропел их —

И слезы скатились из глаз.

И, вторя "Напевам",

Стихи сочинил он за мною.

Своею рукой

Написал и отправил мне в дар.

Поставил меня

В ряд один с Чэнь Цзы-аном и Ду Фу

Хвала и вниманье,

Какие не часты теперь!

Поэта Тан Цюя

Мы в жизни уж больше не встретим,

И строки поэта

Особенно дороги мне.

А утром сегодня

Шкатулку открыл я и вижу —

В ней книжные черви

Изъели страницы письма.

Я даже не знаю,

Где тело Тан Цюя зарыто.

Спросить собираюсь —

И слышу свой плач вместо слов.

Найду это место

И буду рыдать над могилой.

Верну там поэту

Горсть некогда пролитых слез.

Девочки маленькой, росшей у Су,

Имя давно прогремело.

Если при ветре у ивы гулять,

Чувства сильнее обычных.

Кожицу счистят, и прутья круглят

В виде серебряных перстней.

Листья свернув, извлекают из них

Звуки нефритовой флейты.

Как будто цветы.

Не цветы.

Как будто туман.

Не туман.

В глубокую полночь

придет.

Наутро с зарею

уйдет.

Приходит, подобно, весеннему сну,

на несколько быстрых часов.

Уходит, как утренние облака,

и после нигде не сыскать.

Белый цветок — холодный и скучный —

Сердца к себе не манит.

Он захватил душистое имя:

Так и зовут пионом.

Вот и в восточном дворце такой же

Белый (у принца дядька)

В общей толпе заодно с другими

Сходит за царедворца.

Снежинки подобно гусиному пуху

Летят, рассыпаясь, кружатся.

И платье надев на пуху журавлином

Гулять отправляются люди.

Учёного Чжоу и старого Мэя

Не может не радовать это.

Как только дождутся от Лянского князя

Себе приглашенья — прибудут.

Год за годом все больше дряхлею и старюсь,

И друзей все становится меньше.

Всюду, где бы я ни был, уныло и скучно,

Получаю я письма все реже.

И один лишь единственный Чао-почтенный

Не забыл о товарище старом.

Я еще и весеннего чаю не выпил,

Уж осеннее шлет он мне платье.

В глухой деревушке, в разрушенном доме

Год целый в постели лежу.

Заброшен, отрезан от мира, и люди

Не спросят уже о больном.

И только один, из восточной столицы

Придворный по имени Фань

Все пишет мне письма, еще и поныне

Участия полон ко мне.

Я с ноющим зубом, с больной головой

Три дня не вставая лежал.

Жена мне лекарство варила все дни,

Служанка смотрела за мной.

Сегодня немного поправился я,

С подушки привстав говорил.

О южном соседе был первый вопрос —

Найдётся ль вино у него?

Ветер весенний, в просторах бушуя,

Вихрем с востока принесся.

Вишня изломана им беспощадно,

Сорваны листья со сливы.

Только сведенные горестью брови

У неутешной супруги

Ветер весенний, могучий, безбрежный,

Дуя, никак не раскроет.

Я про себя распеваю даосскую

 книгу — она на устах.

Праздно держу из бамбука зеленого

 посох — он всюду со мной.

Стебли бамбука с цветами вечерними —

 вот и товарищи мне.

В лес я пришел и брожу в одиночестве,

 мне хорошо без людей.

От деревьев ночных

 тень на красных перилах лежит.

Золотая луна

 утонула в осеннем пруду.

Как похоже на то,

 будто снова цяньтанская ночь

И на западе дом,

 когда только выходит луна.

Мы в преклонных летах, мы в высоких чинах,

Ты со мной расстаешься надолго.

Ты уедешь, и трудно увидеться нам,

Ты уедешь, я в мыслях с тобою.

Снег растаял, вино уже выпито все,

Лянский князь поднялся из-за чаши.

Это значит, что Цзоу и Мэю сейчас

Время тоже приходит прощаться.

Мы в преклонных летах, мы в высоких чинах,

Ты со мной расстаешься надолго.

Ты уедешь, и трудно увидеться нам,

Ты уедешь, я в мыслях с тобою.

Снег растаял, вино уже выпито все,

Лянский князь поднялся из-за чаши.

Это значит, что Цзоу и Мэю сейчас

Время тоже приходит прощаться.

Дождь заливает акаций цветы

 там, где надвинулась осень.

Ветер — утуна листы шевелит

 на вечереющем небе.

День напролет в дальнем зале своем,

 вовсе не занят делами,

Старый хранитель с седой головой

 спит, прикорнувши на книгах.

Под инеем ночью мерцает трава,

 цикады кричат и кричат.

На юг от деревни, на север — нигде

 прохожих не видно людей.

Один выхожу за ворота свои,

 гляжу на луга и поля.

Сияет луна, и гречихи под ней

 цветы — словно выпавший снег.

Книгу написанных Вэй-чжи стихов,

Помнишь, с тобою раскрыл.

Времени много: ты, кажется мне,

Службой не занят теперь.

Славные строки ни с кем из друзей

Больше я петь не могу;

В лужи ступая, по грязи бредя,

Вот и пришел я к тебе.

Смочили слезы шелк платка,

 сон не смыкает век.

Ночь глубока. Из зал дворца

 доносится напев.

Еще румянец не увял,

 а милостей уж нет.

Так, на курильницу склонясь,

 сидит до света дня.

Вход воспрещен, —

 недвижны все девять врат,

Окна тихи, —

 свободна зала одна.

Лучше всего

 воспитывать сердце здесь,

Незачем жить

 вдали от людей, в горах!

По горной тропинке взбираться мне трудно,

 и клонится солнце легко.

Деревья под инеем в дымном селенье

 готовы ворон приютить.

Я к ночи домой не успею вернуться,

 но это, пожалуй, пустяк:

Три чары вина, только снятого с жару, —

 вот будет и дом для меня.

Я в лодку с собою стихи твои взял,

Читал их, фонарь засветив.

Стихи прочитал я, и меркнет фонарь,

Рассвет же еще не пришел.

Устали глаза, и фонарь я тушу,

Впотьмах продолжаю сидеть.

Взметенная ветром противным волна

Звенит, ударяясь о борт.

Открытое ветру

 дерево осенью поздней.

За винною чарой

 некто в летах преклонных.

У пьяного щеки

 словно под инеем листья:

Хотя и багряны,

 но не весна их красит.

Я не вытерплю красных опавших листьев,

почерневший мох на земле,

Да к тому еще долгий холодный ветер,

нестихающий дождь с небес.

Удивляться не надо, в стихах услышав

только горечь осенних дум:

По сравненью с тобой я все-таки ближе

к ждущим нас годам седины.

В укромном моем саду расцвели

 пунцовой вишни цветы.

Когда захочу вкруг них побродить,

 я в сад выхожу гулять.

Так нужно ли мне торопиться вслед

 толпе верхом на конях

По грязи и лужам после дождя

 к Цюйцзяну в такую даль!

Разъезжаю один, сам с собой говорю

На Цюйцзяна крутом берегу.

Вот коня повернул, тихой-тихой трусцой

Поднимаюсь в Лэйоу Юань.

Свежий ветер свистит — он шумит в волосах,

Шевелит седину на висках

Кто велит ему, ветру, отсчитывать срок

И указывать осени час?

Второпях я собрался и дом свой покинул,

 весь в тревоге о жизни дальнейшей.

Тихо-тихо я еду из нашей столицы,

 узнавая дорогу от встречных.

Вот уже Ванциньлин. На верху перевала

 я стою — и назад обернулся.

Неуемный, бескрайний этой осени ветер

 мою белую бороду треплет.

В немой тишине

 у прохладной стены кровать.

За шелком цветным

 догорающая свеча...

И ночь настает, —

 я один в беседке лежу,

А чудится мне,

 что я в храме буддийском сплю.

Там, за стеной, осенний звук —

 сверчок прядет свой скрип.

Меняется под кровлей тень —

 луна снижает бровь.

Кроватный полог обветшал,

 и занавесей нет.

А ночь начала холодов

 приходит, как и встарь.

На пустынных тропинках

 здесь со мною спутника нет.

В горной келье монаха

 я надеюсь ночь провести...

Как сюда приезжаю,

 как обратно еду домой,

Кроме храма в Тушани

 знают лишь копыта коня!

В Ханьданьской почтовой станции я

 встречаю праздник зимы.

Колени обняв, сижу при огне, —

 со мной неразлучна тень, —

И думаю: так же дома у нас

 глубокой ночью сидят,

Беседу ведя, конечно, о том,

 кто странствует вдалеке.

Вэйчжи с должности снят, и сослали его

 в край далекий, за тысячи ли.

Как Тайбо не приходит меня навестить,

 скоро будет одиннадцать лет.

А сегодня увидел я их имена,

 словно лица друзей увидал

На давнишнею пылью покрытой стене,

 перед рваной бумагой окна.

Играю камнями —

Сижу у ручья, забавляюсь.

Цветы собираю —

За ними, вкруг храма брожу я.

Все время — все время

Я слышу, как птицы болтают,

Повсюду-повсюду

Ключа неумолчные звуки.

В даосском храме Хуаянгуань

 волшебный персик расцвел.

Возьмем вина, поглядим на цветы,

 чтоб в сердце покой вселить.

Как можно во время цветенья нам

 не выпить с тобой вдвоем?

Ведь завтра уже, послезавтра уже

 все ветви будут пусты.

Дождь с облаком

 расстались на три года.

Бьет ветер волны,

 путь лежит далекий.

И так мне в горе

 скучно и тоскливо,

Да тут еще

 увидел имя друга!

На лоянских дорогах, полях и межах

 постоянна и вечна весна

С ней когда-то простился я, нынче пришел.

 Двадцать лет промелькнуло с тех пор.

Только годы мои молодые найти

 мне уже не удастся никак,

Остальное же всё — десять тысяч вещей —

 неизменно, как было тогда.

Ветви ивы в Цинских воротах

 мягко никнут без сил.

Ветер восточный, повеяв, тронул

 желтым золотом их.

Здесь, в предместье, слабые вина —

 выпив, легко трезветь.

Встретившей взор мой грусти весенней

 нам не унять ничем.

Опускаются ветви деревьев в цвету

Перед окнами женских покоев,

И наводит весна на изгибы бровей

Две морщины — два знака печали.

На перила небрежно она оперлась

И стоит к попугаю спиною.

Что волнует, чем заняты мысли ее,

Что она не оглянется даже?

За камни хватаюсь, цепляюсь за травы,

 больной, я присел отдохнуть.

Со мной из бамбука зеленого посох

 и белого шелка платок

Когда-нибудь, думаю я, нарисуют

 картину "Лушаньский хребет":

Там будет стоять человек на вершине

 горы, что зовется Сянлу.

Роса на циновке —

 и капли ее как жемчуг.

Мой полог под ветром —

 и тень его словно волны.

Сижу я печальный —

 с деревьев листва слетает.

В садовой беседке

 так много луны сегодня.

На взятой в дорогу бамбуковой палке

 висит черепаховый жбан.

С ребячьей прической сучжоуский мальчик

 ведет за уздечку коня.

Я под вечер в город восточный въезжаю,

 меня не узнает никто:

Короткая обувь, и низкая шапка,

 и белый холщовый халат.

Я иву посадил когда-то

 на южном берегу.

Уж две весны, как с этим краем

 в разлуке я живу.

И все ж вдали я помню зелень

 на берегу реки,

Но кто ломает ветви ивы —

 не знаю я теперь.

Брожу по горам, наслаждаюсь рекой,

 ношу с собой свиток стихов.

Любуюсь луной, собираю цветы,

 себя угощаю вином.

Мечтаю о том, чтобы шесть этих дел

 ты снова со мной разделил.

Когда же, могу я надеяться, ты

 в Лоян возвратишься теперь?

Теряется в далях

Полоска Цзянлинской дороги.

Я в думах о друге,

Но он далеко, не узнает.

За эти недели

В исписанных мною тетрадях

Займут половину

Стихи, где его вспоминаю.

Мы разошлись,

Вдруг снова повстречались.

Нам кажется,

Что это только сон:

У нас сейчас

И радость и веселье,

Отставь вино,

И пусто станет вновь.

Ты не печалься, когда в Цзиньгуском

 саду стоишь под луной.

И ты не вздыхай, когда на Тяньцзиньском

 мосту встречаешь весну:

Если ты множеством чувств охвачен

 и полон о прошлом дум,

Какой уголок в человеческом мире

 не ранит твоей души!

Нет, не один ты вздыхаешь по ней,

Так же вздыхаю и я.

Западный ветер и северный снег

Вырвали южный цветок.

Так и не знаем мы — в лунную ночь

Местом возврата души

Там, где она родилась, на Ин У,

Будет который же дом?

В затерянном месте в скопленье вершин

 дорога к храму Юньцзюй.

Мы вместе сегодня идем по цветам,

 и радуюсь я весне...

Землею, что славна в веках красотой,

 не волен владеть никто,

А горным просторам хозяева все,

 кто любит бродить в горах.

В Чжаоцунь абрикосы алеющий цвет

 каждый год раскрывают весной.

Лет пятнадцать последних я в этих садах

 столько раз любовался на них!

Человеку, которому семьдесят три,

 нелегко уже снова прийти.

Если этой весною пришел я сюда —

 я проститься с цветами пришел.

Застыли цветы, распуститься им лень,

 и птицы поют неохотно.

Доверюсь коню, разъезжаю, пока

 склоняется к западу солнце.

Где место, в котором еще до весны

 все полно весеннею грустью?

Поникла плакучая ива без сил

 на дамбе у Вэйского князя.

С дороги во время "холодной пищи"

последний путник исчез,

И только один в весенней печали

у края дороги я.

Верхом на коне, с опущенной плетью,

печалюсь молча, без слов...

А ветер повеял, — всех трав душистых

донесся запах с полей.

Я обнял подушку —

 ни слова, ни звука, молчу.

А в спальне пустой

 ни души, я один с тишиною.

Кто знает о том,

 что весь день напролет я лежу?

Я вовсе не болен,

 и спать мне не хочется тоже.

Приступив к соблюдению правил чань,

 я лекарствами пренебрег.

Вот тогда-то как раз и стала опять

 углубляться во мне болезнь.

Это тело мое не стоит того,

 чтоб в здоровье его держать,

Потому что здоровье с собой несет

 слишком много дурных страстей.

Изяществом в пятнадцать лет

Небесных дев затмила —

Луна Хэн-э средь бела дня,

В безводном месте лотос.

В свободный час людским словам

Где попугая учит?

Под синим тюлевым окном,

У вышитой кровати.

Дождь моросит, и кидается ветер.

Занавес стар и измочен.

Чёток бамбук, сосны тьмою укрыты.

Пламя светильника тускло.

Гость мой ко мне ночевать не приходит,

Стужи и мрака боится.

Так и стоит мной налитая чаша

Рядом с беззвучною лютней.

Тутовые ветви только зазеленели,

 и мы с тобою расстались.

Листья у сливы уже краснеют,

 а я еще не вернулся.

Лучше бы жить деревенской бабой:

 она свои сроки знает

И помнит — для мужа ее, хлебопашца,

 надо осенью выколачивать платье.

Мой друг Люлан, мой друг Люлан,

 не надо так спешить:

От нас Сутай, от нас Сутай

 за гранью туч и вод.

Вот чаша, полная вином

 на целых сто частей.

Помчится конь, и будешь ты

 за тридцать сотен ли.

Я — полумертвый утуновый ствол, старый,

 больной человек.

Вспомню о бьющих в могиле ключах —

 душу мне ранят они.

За руку сына с собою ведя,

 ночью вернулся домой.

Холоден месяц, и спальня пуста,

 в доме не видно ее.

Зимние думы от крика цикады

 горше осенних бывают.

Даже и тот, кто с тоскою не знался

 их услыхав, затоскует.

Старый старик я, мне это в привычку,

 слушаю, что мне пугаться?

Вы, молодые, не слушайте лучше:

 головы станут седыми.

В малую чашу

 будет вино налито,

На свежей циновке

 можно постель устроить.

Ты не придешь ли

 ночь скоротать в беседе?

Ведь скоро на берег

 холод осенний ляжет.

Зелено-зеленого дерева ивы

 Краса, разящая сердце,

Как часто с людьми делила, бывало,

 тоску и горечь разлуки.

Растет эта ива у самой заставы,

 где проводы очень часты.

Поэтому сломаны длинные ветви,

 в них меньше ветра весною.

Когда на исходе и третья луна,

И я сединой убелен,

С весной расставаться на старости лет

Становится все тяжелей.

Порхающей иволге я поручу

Сказать моей иве в цвету:

Пусть ветер весенний придержит в ветвях,

Чтоб он не умчался домой.

Все небо укрыв,

 осенние тучи нашли.

Подкравшись во мгле,

 явился холод ночной.

Лишь чувствую, как

 халат на мне отсырел,

А капель дождя

 и шума их тоже нет.

Старость приходит, придумать бы, чем

 старости горечь развеять.

Вот и учу я мою Сяоюй

 грустным напевам Ичжоу.

Мне не придется, пожалуй, уже

 долго внимать этой песне:

Я обучить Сяоюй не успел,

 вся голова поседела.

Привезли из Аннама, дальней страны,

 попугая красного к нам.

Он красив, как весенний персик в цвету,

 говорит он, как человек.

Кто умен, образован, красноречив —

 уготовано всем одно...

Прочно в клетку посажен, когда еще

 на свободе будет теперь!

И друзья, и родные,

Перейдя через Шэнь, распростились.

Экипажи и кони

У реки повернули обратно.

И единственный только

Старый посох из красного тэна,

Неразлучный мой спутник,

Всю дорогу прошел издалёка.

Белые волосы. Слезы в глазах.

Славит она Лиюань,

Милости те, что полвека назад

Были дождем и росой:

"Нечего спрашивать, цел ли теперь

Старый дворец Хуацин, —

Листья червонные, гору покрыв,

Заперли входы в него".

Белого, лотоса новый цветок

Вырос, в воде отражаясь.

Маленький чёлн с яркокрасным окном

Кружится, ветру доверясь.

Кто повелел, чтоб один лепесток

Радостей старых Цзяннани

Следом прошел в утешение мне

Тысячи "ли" до Лояна.

Студено-лазурен

Цвет озера осенью ранней.

Последние краски

На лотосе полуопавшем.

За многие годы

Мне так одиноко и грустно

Еще не бывало,

Как здесь, у озерного края.

Кладу мою лютню

На тонкий изогнутый столик.

Я ленью охвачен,

А чувства теснятся во мне.

Какая забота

Мне струны тревожить рукою?

Их ветер ударит,

И сами они запоют.

Жалость какая — прекрасным и нежным

 самое время цветенья.

Только недавно бушующим ветром

 за ночь сорвало их с веток.

Резвая иволга утром сегодня

 в старых местах побывала.

Множество слов, что она накричала,

 в голых деревьях осталось.

С тобою разлучившись на старости лет,

Усердно воспитывал дао.

В разлуке скорбившее сердце мое

Я в шлак превратил, переплавив.

И память о жизни, что прежде я знал,

Смололась и стерлась бесследно.

Зачем же ты ночью прошедшей, скажи,

В мои сновиденья явился?

Ясно-небо, и воздух чарует теплом,

Цвет воды переливчат и свеж.

Беззаботно пою и шагаю один

Там, где маленький мостик висит.

"На краю у пруда зеленеет трава" —

Не сложить мне прелестных стихов.

Я впустую лежал на весеннем окне

И встречался с А-лянем во сне.

Озеро полное вешней воды.

Кто из людей его любит?

Я лишь один, обернувшись, гляжу,

Вас посмотреть приглашаю.

Цвет — словно синьки, растёртой в руках,

Свежетекущая влага.

Вам я даю его в южный покой

Красить красавицам платья.

Дорожка одна заходящего солнца

Протянута в водную глубь —

Лазурна-лазурна реки половина,

Реки половина красна.

Я чувствую нежную страсть к третьей ночи

Начала девятой луны:

Роса — словно чистого жемчуга зерна,

Луна — как изогнутый лук.

Горы и реки

 на этой Ханьгуской дороге.

Пылью покрыты

 у едущих путников лица.

Тягостно-грустно

 с родной стороной расставанье...

Ветер осенний

 поднялся из древней заставы.

Вечер настал, и хозяин уходит

Ночь провести во дворце.

"Что вы все бродите, — гостю сказал он, —

Что вам за надобность в том?"

"В озере месяц, на счастье, не занят,

Вам он не нужен сейчас.

Можно ли в долг получить его на ночь?

Гость ваш пойдет погулять".

В стихах были следующие слова:

"Когда из Цзянлина я ехал домой,

 здесь падал весенний снег".

Засыпал Ляньцяо весенний снег,

 когда возвращался ты.

Шумит над Циньлином осенний вихрь

 теперь, когда еду я.

Встречаются станции мне в пути, —

 и сразу с коня схожу,

И к стенам иду, и брожу у колонн:

 ищу я твои стихи.

Прохожие люди на юг и на север

 бредут, — поделили пути.

Проточные воды с востока на запад

 текут в императорский ров.

День целый стою у холма, наблюдаю,

 и гнев на разлуку растет.

О имя обманное — "Долгая радость",

 где надо бы — "Долгая скорбь"!

Где воды Цзяньчана тихо текут

 у городских ворот,

С коня я сошел, слуге приказал

 лодочника покричать...

И вдруг — все как было давным-давно

 на переправе Цайду:

И ветер в траве, и дождь по песку —

 берег речной Вэйхэ.

На берегу и над водой

 опять весенний ветер,

И среди тысячи цветов

 один почтенный старец.

Цветам он рад, и рад вину,

 и опьянел немного.

Что о печалях толковать?

 Их разве перескажешь?

За годами вослед я состарился сам,

 ничего мне жалеть не осталось.

Но стремление радостно встретить весну

 у меня сохранилось в избытке.

У кого-нибудь, издали вижу, весной

 сад цветет, и тотчас прихожу я.

Я на то не смотрю — дом богат или нищ,

 в нем друзья или люди чужие.

Сажусь верхом

 и еду много ли.

Найду цветок —

 и чарку опрокину.

Мне больше нет

 для остановки мест,

Как видишь,

 я опять к тебе приехал.

Я недавно узнал, что службе своей

Предпочли вы сельскую тишь

И что только в густой бамбуковый лес

Отворяется ваша дверь,

И нарочно пришел, — никогда б не стал

Докучать я просьбой иной, —

Чтобы в южной беседке у вас побыть,

Поглядеть на горы разок.

От белой росы и свежего ветра

 прохладнее во дворе.

Но раньше старик надеть успевает

 осенний теплый халат...

И пляски и песни красавиц прежних

 остались в каких краях?

И только без струн, — как у Тао Юаньмина, —

 всё тот же цинь перед ним.

Сверчок предрассветный

 кричит и опять затихает.

Свеча, угасая,

 то меркнет, то снова светлеет.

За окнами ночью

 дождя узнаю приближенье:

В банановых листьях

 рождаются первые звуки.

Я вдруг просыпаюсь —

 постель холодна как лед.

Глаза открываю —

 бумага окна светла.

Глубокая полночь...

 Наверное, снег тяжел:

Я слышу порою —

 ломаясь, хрустит бамбук.

Оба брата, и старший и младший Яны,

 опьянев, улеглись и спят.

Я накинул халат, и встаю с постели,

 и по лестнице вниз иду.

И в глубокой ночной тишине безмолвно

 я стою посреди двора,

Где сияет луна над цветами тэна,

 надвигая тень на крыльцо.

Опадает листва, проясняется высь,

 открывается гор синева.

Я люблю эти горы, верхом на коне

 не спеша углубился я в них...

Знает сердце, что мне не сравниться никак

 с тем чайсанским начальником Лю:

Я в Силине одну только ночь проведу —

 и уже возвращаюсь домой.

Трехкратный раздался крик обезьян,

 и слезы по дому лью.

В одном небольшом челноке-листке

 больное тело плывет...

Не надо, припав к окну над водой,

 на юг и север глядеть:

Сияет луна иль во мгле луна, —

 она печалит меня!

Не светит месяц, нет огня

 здесь в ночь холодной пищи.

Ночь глубока — я все стою

 над темными цветами.

И вдруг, встречая новый день,

 я лет своих пугаюсь.

До сорока сегодня мне

 один лишь год остался.

Встречаю знакомых — болтают они,

 как любы им горы и воды.

Я вижу монахов — они говорят,

 как мир суеты им противен.

Таких, чтоб у озера Яшмовый ключ

 под соснами ночь проводили,

За нынешний год, между прочим скажу,

 пока никого не бывало.

Когда в Цзянчжоу по ночам

 я слышал тихий чжэн,

Седеть я только начинал —

 и слушать не хотел.

А вот сегодня час пришел —

 я бел, как белый снег.

Играй на чжэне до зари —

 я разрешу тебе.

С тех пор как в Ханчжоу покинуты мной

 цяньтанские горы и воды,

Не часто я стал наслаждаться вином,

 и лень заниматься стихами.

Хочу эти грустные мысли мои

 я веслам обратным доверить,

Чтоб весла о них рассказали Сиху,

 чтоб ветер и месяц узнали.

Любовь и радость

 где прячутся теперь?

Печаль и плач —

 и те от нас ушли.

Для нас сегодня

 один лишь сон ночной

Те десять лет,

 что мы прошли вдвоем.

На тело наброшено белое платье,

 и волосы снега белее.

И так, в опьяненье, стою я все время

 на маленькой западной башне.

Прохожие смотрят, ко мне повернувшись,

 и мне удивляются, верно:

"Подряд уж одиннадцать лет неизменно,

 здесь видим мы этого старца".

На восток от беседки "Бамбуковый холм"

 небольшое лежит озерко.

Стебли лотосов ранних и свежей травы

 зеленеют, неровные, в нем.

Темной полночью, факелом путь осветив,

 там внезапно прошел человек,

И в испуге взлетела на воздух чета

 белых цапель, дремавших в гнезде.

Над озером вечер —

И лотос теряет свой запах.

За окнами осень.

Угрюмо темнеет бамбук.

И друга не вижу,

С кем можно боседу затеять.

Во всем этом доме

Одна только лютня со мной.

Над озером вечер —

И спрятал красу свою лотос.

За окнами осень —

Глубоко раздумье бамбука.

И друга не вижу,

С кем можно беседу затеять.

Во всем этом доме

Одна только лютня со мною.

Так листья шумят

 и падают, словно дождь.

И светит луна,

 как иней совсем бела.

И ночь глубока, —

 я только собрался лечь.

Найдется ли кто

 смахнуть мне с кровати пыль.

"Тье-тье" и "тье-тье"

 во мраке под самым окном.

"Йя-йя" и "йя-йя"

 в густой и глубокой траве...

Осенней порой

 тоскующей сердце жены.

В дождливую ночь

 печалью объятого слух.

Я сошел с коня и без цели хожу

 над водою реки Ишуй.

Свежий ветер и чистая даль кругом,

 право, лучше видов весны.

Почему же от древности и до нас

 у поэтов за все века

Так немного сказано добрых слов

 о лоянских осенних днях?

Ясными пиками брызнули горы,

Воды — бросают лучи,

Белы и чисты цветы у магнолий,

Желты верхушки у ив.

Знай лишь одно, что не следует с болью

Думу носить о Цзянси:

Разве не схожи по краскам природы

С родиной эти места?

Я счастлив, что рядом с сосной и бамбуком

Посажен, близ них расцветаю,

Не вместе со сливой и персиком ярким

Цветы раскрываю весною.

Посмею ли я в абрикосовом парке

Препятствовать вашим прогулкам?

Пока распускаться цветам еще рано,

Придите и мной полюбуйтесь.

Низок туман над травой и тяжёл,

Ярки цветы водяные.

Ты говоришь мне — природы краса

В здешних местах как в столице.

Что же здесь горных стада обезьян

Крик на реке поднимают?

Там, где я рос, не бывало таких

Душу терзающих звуков.

Я разве в одном только западном доме

Так часто бываю в гостях?

Досуг украду, и повсюду-повсюду

Искать развлечений хожу.

Хотя одинокая дверь воплощает

То место, где лень и уют,

Нельзя же весь день, от утра и до ночи,

Держать взаперти старика.

Ночью холодной вино подношу,

Выпейте, друг мной, вина:

Вы одиноки в постели своей

В семьдесят старческих лет.

Но не твердите: "Не стало жены,

Тела уже не согреть":

Чаша, в которой вино до краёв,

Греет сильнее жены.

Нежданно пришел и, себя беспокоя,

 спросил меня, в чем я нуждаюсь.

То, в чем я нуждаюсь, конечно, не яшма,

 не жемчуг — то, в чем я нуждаюсь.

Твою я люблю над водою беседку,

 в ней петь хорошо на досуге.

Всегда, как стихи мои будут готовы,

 нельзя ли туда приходить мне?

Украдкою девушка Ин подглядела

Тот миг, когда вылетел феникс,

В пещере, укрывшись, она отдыхала,

Играла на флейте из цюна.

И если бы только крикливые птицы

Весной не болтали так много,

За дверью резной, гениальный сановник

Как мог бы дознаться про это?

Вновь недавно весна в парк Чанчжоу вошла,

 в нем трава зеленеет опять.

Куропатка порою вспорхнет из кустов,

 редко-редко пройдет человек.

Нам за глубью годов невозможно узнать,

 где дворец был прелестной Сиши.

И напрасно в Чанчжоу над башней Гусу

 ночь за ночью сиянье луны.

В четвертый месяц в нашем мире

 кончаются цветы,

А в этом горном храме персик

 сегодня лишь расцвел.

Я горевал — весна уходит,

 ее вернуть нельзя.

Как мог я знать, что по дороге

 она зайдет сюда.

Волнами листья каштанов обвиты,

 лотосы ветер колеблет.

Там, где глубокие заросли лотосов,

 маленький челн мой проходит.

Милого встретила, словно — сказать бы, —

 спрятав лицо, засмеялась.

Шпилька моя из нефрита зеленого

 в темную воду упала.

С мыслью о друге в вечер осенний

 средь сосен я постою.

Пенье сверчка и звуки цикады

 мне тут же наполнят слух.

Я огорчен: в восточной беседке

 такие ветер с луной,

Сам же хозяин нынешней ночью

 еще в Фучжоу гостит!

Я потревожил учителя, — с гор

 сам он меня провожает.

Мы попрощались; кому из людей

 чувства такие знакомы.

Мне уже семьдесят минуло лет,

 за девяносто — монаху.

Знаем мы оба, что свидеться вновь

 нам лишь в грядущем рожденье.

Безлюдное место. Там спрятан мой дом.

 В нём встречи и проводы редки.

Набросив халат, беззаботно сижу,

 мне чувства отшельника близки.

Осенний мой двор подметать не хочу

 и, в руку взяв тэновый посох,

Топчу беззаботно, гуляя в саду,

 поблекшие листья утуна.

Пришла весна. В глазах темно,

 в душе веселья мало.

Все вышли капли хуанлянь,

 а боль не утихает,

Но получил твое письмо,

 оно сильней лекарства:

Я не читал, лишь вскрыл печать...

 И зренье прояснилось.

Прибрежной ивы холодная тень

 на сырой от дождя земле.

Прилетного лебедя частый крик

 в обещающей снег высоте.

Причалил к песку одинокий гость,

 чтобы на ночь прервать свой путь.

Вода обегает речной тростник,

 и луна заполнила челн.

В девятый месяц во всем Сюйчжоу

 с недавнею войной

Печали ветер, убийства воздух

 на реках и в горах.

И только вижу, в одном Люгоу,

 где расположен храм,

Над самым входом его, как прежде,

 белеют облака.

Кончились тридцать дней поста,

 чаша манит меня.

Утром ранним стучатся в дверь,

 дверь еще заперта.

Кроме Ланчжи, который мне

 жбан вина притащил,

В самом деле, кто бы еще

 мог другой прийти!

Когда осыпался

Под инеем цвет хризантемы,

Когда облетали

Под ветрами листья утуна,

Я вдруг удивился

Печали осенних раздумий.

И мне послужили

Тогда твои песни ответом.

Стихи эти написал я, когда жил в Гуйлине

Осенние лебеди все пролетели,

 но с ними мне не было писем.

Больной, покрываю я голову шелком,

 с трудом выхожу за ворота.

Один поднимаюсь на старую башню,

 гляжу на восток и на север.

На запад склоняется солнце.

 В печали стою я, пока не стемнеет.

Мы на южном пути от моста на Паньи

Расставались с тобою, напившись.

А на северный край деревеньки Сягуй

Я вернулся, когда протрезвился.

Удивился мне ветер весенний тогда, —

Ты не знаешь, наверно, об этом.

Листья вяза да ивы плакучей цветы

За лицо задевая, летали.

Ты нынешней осенью в южной усадьбе

Гуляешь и празднуешь редко.

Последнее время ты в западном доме

Бываешь в гостях очень часто.

Тебе у министра пусть кажется даже

Беседка на озере славной,

И всё-таки гость разве может сравниться

С хозяином в собственном доме?

В Чанъани, в Цзинъаньском дворе, за оградой,

Под сенью магнолии "синь-и"

Смех пьяный, стихов исступленное пенье,

Дух самый разгульный и грубый.

Не надо вопросов — я много ль горюю

С тех пор, как мы с вами расстались, —

Ко мне наклонитесь поближе, взгляните

На белую бороду сами.

В столицу не можешь ли ты прийти

 пищу просить, монах?

Оставь отговорки, что грязь и пыль

 плащ замарают твой.

Ты хочешь узнать, где найдешь приют?

 Ты на восток пойди.

Бамбук обойдешь, зашумит ручей,

 там Бо Лэтянь живет.

В час разлуки с тобою в сумерках дождик

На реке у Лоянского моста.

В день приезда в Хэдун будет ветер прохладный

Там, где Фэнь расстилаются волны.

Сюнь-начальник, увидя тебя в управленьи,

Обо мне тебя спросит, наверно,

Ты ему передай, что осенние травы

В дом мой накрепко заперли двери.

У дворцовых "Ворот Золотого Коня"

Повернули меча рукоять.

Под "Стеною Железной Коровы" в Хэнань

Уезжаете, знамени вслед.

Вдруг когда-нибудь, может, придётся кому

В вашей нынешней должности быть —

Сладкой груши оставьте ему, уходя,

Две-три ветки на память о Вас.

Под маленьким домом, где старые книги,

 толпятся деревья бамбука.

Над печью, в которой глубокое пламя,

 горит одинокая лампа.

Кто в этом пустынном, заброшенном месте

 мне будет товарищем на ночь?

Даос, что готовит лекарство бессмертья;

 монах, в созерцанье сидящий.

Ровный мосток во дворе над прудом,

Тут же беседка стоит.

Ночью глубокой проснулся и встал,

Вышел на мост погулягь.

Старый чиновник с седой головой

На ночь явился опять.

Та, что была лет пятнадцать назад,

Прежняя, светит луна.

Перед воротами старого города

 косо весеннее солнце.

А за воротами старого города

 дома не будет жилого.

Видеть дворцы мне хотелось и площади,

 но этих мест не узнаю:

Здесь в запустенье полями бескрайними

 носятся травы сухие.

Утром сегодня без дела сижу

 в каменном домике я.

Гаснет огонь, догорая в печи,

 чаша опять без вина.

Скучно и холодно. Можно ли так

 гостя оставить здесь жить?...

Пруд ледяной, заснежённый бамбук,

 снегобородый старик.

Сошел уже снег. На горе Чжуннань

 весна наступает снова.

Любуюсь я издали голубизной

 над суетной красной пылью.

Повозок не счесть, десять тысяч коней

 на всех девяти дорогах.

Чтоб взор свой к горе Чжуннань обратил —

 нет ни одного человека!

За городом

 радушная луна.

У озера

 хмельных будящий ветер.

Кто пригласил

 правителя к вину?

Вот красный свет

 в плывущей ночью лодке.

(В горах недалеко от Лояна)

Пою обезумев, на корточках я

Сижу перед чарой вина.

Не смотрят глаза на шрохожих людей

Лицо мое в небо глядит.

Свободнее всех из Лоянских гостей

Один только я — Бо Лэ-тянь.

Так раза четыре я за год один

Сюда в Пинцюань приходил.

Утун у колодца

 колышет прохладной листвою.

Валек у соседки

 разносит осенние стуки.

Один направляюсь

 я спать под нависшую кровлю.

Проснулся и вижу:

 луны — половина постели.

Мы умершего юношу можем

 сравнить со свечою, от ветра погасшей.

Лет вечерних виски уподобить легко

 нитям шелка, что в зеркале вижу.

Кто решительно скажет сужденье свое

 о делах в человеческом мире:

Ранит ранняя смерть нас всегда тяжело

 и печалит настигшая старость.

На южной дороге

 изранено сердце прощаньем,

У ветра восточного

 пригоршни полны весны.

Не смей издеваться

 над слабостью ивы зеленой:

К вину пригласит она,

 право, радушней людей.

Туманен был, холоден

Южный залив при прощаньи,

И дул-завывал

Этой осенью западный ветер.

Как только посмотришь —

И сердце в груди оборвется!

Уж лучше пойду я,

Вперед поспешу без оглядки.

Наша сотня годов

 миновала в печалях одних.

Десять тысяч всех чувств

 к нам с тобой приходили в хмелю.

В безутешной тоске

 расстаемся на запад от стен

И печальных бровей

 никогда уже не разомкнем.

Я постарел,

 но все к вину пристрастен.

Весна придет —

 мне дома не сидится.

А в том году

 я вышел слишком поздно

И не видал

 лоянского цветенья.

Он новых не пишет больше стихов,

 умолкла слава о нем.

На старые свитки насела пыль,

 и книжный ларец глубок...

Но стоит мне только средь песен вдруг

 услышать одну строку —

Еще не успею ее узнать,

 а сердце уже болит!

Ударит по яшме, по льду прозвенит —

 не молкнут чудесные звуки.

Они, словно тучи, не зная преград,

 в небесные дали уходят.

Как желтого золота больше добыть,

 полней рукава им засыпать?

Я сразу все золото выброшу ей,

 чтоб на год мне слушать хватило!

Там где-то цикады кричат-кричат,

 и тянется нитью ночь.

Да тут еще этот осенний мрак,

 и небо грозит дождем.

Как будто боясь, что в своей тоске

 забудусь я сном на миг,

Они переносят свой крик сюда,

 где я постелил постель.

Чист и блестящ

Круг бронзовый, зеркальный.

Рябят-пестрят

Виски от белых нитей.

Да можно ли

Упрятать глубже годы?

Моим летам

Ты, зеркало, не веришь.

Чист и блестящ круг

 бронзовый, зеркальный.

Рябят-пестрят виски

 от белых нитей.

Да можно ли

 упрятать глубже годы?

Моим летам

 ты, зеркало не веришь!

Окно на юг —

 сижу спиною к лампе,

Под ветром хлопья

 кружатся во тьме.

В тоске, в безмолвье

 деревенской ночи

Отставший гусь

 мне слышится сквозь снег.

Тот дом на пруду, где "собранье талантов",

Пускай процветает спокойно.

Беседка в лесу, где "ступают по дао",

Себя не дари небреженьем.

Да, часто бывает, в мой дом возвращаясь,

Ропщу я, что мал он и тесен.

Я из году в год в этом доме хозяин,

Мне быть ли к нему бессердечным!

Вот приехал сюда я в этом году —

 белы летние облака.

А когда приезжал в минувшем году,

 был багряным осенний лес.

Оба раза в Локоу при виде гор

 испытал я глубокий стыд:

Для одних государевых срочных дел

 эти горы я посетил.

Калитку толкнув, я вступаю во двор, —

 слезами полон платок:

С тех пор, как хозяина нет у цветов,

 два раза прошла весна...

Террасы, и окна, и занавеси —

 всё в доме как было встарь,

И только среди повстречавшихся мне

 здесь недостает его.

Скоромное

 я ночью не вкушаю,

Лишь стих спою —

 рассеять дух осенний.

Смеясь, спрошу

 у старца из Дунлиня:

"Что, песнями

 поста я не нарушил?"

Черные точки в моих глазах,

 и вся голова бела.

Из-за болезней я одряхлел:

 к болезням вела печаль.

Также чиновной дороги вкус

 испытан мной до конца

Мне в пятьдесят если не отдохнуть,

 когда же я отдохну?

С пеной зеленой

 непроцеженное молодое вино.

Красная глиняная печурка,

 пышущая огнем.

Вечер приходит,

 и погода сулит нам снег.

Можешь ли выпить

 ты со мною чарку одну?

Старое, сгнившее дерево,

 ветру открытое,

И впечатлительный путник,

 коня придержавший.

Годов Кайюань

 одна-одинокая ива.

Чанцинская нынче

 вторая по счету весна.

Я хочу не отстать от людей молодых,

Через силу гуляю весной.

Но я чувствую сам, что и ветер и свет

Не подвластны мне больше теперъ.

На экранах, где пляшут и песни поют,

И на ширмах, средь пышных цветов,

Разве было когда, чтобы кто рисовал

Человека с седой головой?

Я ночью глубокой стихи прочитал,

 окончил и тяжко вздохнул.

Под лампой горящей слеза старика

 смочила седые усы.

Тетрадь старых песен, написанных мной

 лет двадцать иль больше назад...

Из вторивших им десяти человек,

 на свете уж нет девяти.

Я на запад пришел для того, чтоб взглянуть,

 как лежат на Циньшане снега.

На восток я иду: я проведать хочу

 ту весну, что в Лоянских садах.

Прихожу, ухожу то туда, то сюда

 по обоим столичным путям.

Беззаботно гуляющих, кроме меня,

 больше здесь ни души не видать.

Далекий, любуюсь:

В небесной густой синеве

Вы вещим луанем,

Счастливый, созвали птенцов.

Собой опечален:

Где моря широкого, край,

Там старой ракушке

Жемчужин уже не родить.

Со служившим со мною в Цзяннани чиновником

 мы расстались очень давно.

И сегодня при встрече нашей на озере

 он узнает меня иль нет?

Если б только одно, что теперь у начальника

 голова как будто в снегу...

Хуатинский журавль мой окончил дни свои,

 белый лотос тоже засох!

Холодный месяц далек и чист,

В глубокой спальне тишь.

На занавеску из жемчугов

Бросает тень утун.

Осенний иней вот-вот падет,

То чувствует рука:

При свете лампы крою и шью,

И ножницы — как лед.

Последних красот вечерней весны

 в третьем месяце третий день.

Прошедшего времени жизни моей

 половина от ста годов.

Хочу, все заботы забыв, гулять,

 только спутника-друга нет.

Я на середине реки загрустил

 и направил лодку домой.

У ручья зачерпнул

 быстробьющей, журчащей воды.

Как вскипает, гляжу —

 бирюзово-зеленая пыль.

Только, жаль, не могу

 чашку вкусного чаю налить

И послать далеко —

 человеку, влюбленному в чай.

Ровно в полдень

Прискакали кони.

Кто гостит

В семействе Бо Лэ-тяня?

Друг душевный

Ся, наставник принца,

Пьет вино,

Не брезгует и чаем.

Лицо как цветок под прической-тучей

 у девушки в Яшмовом доме.

В тринадцати струнах ее таилась

 печаль, возникшая сразу.

Но я попрошу передать певице,

 чтоб чжэн она положила:

Еще немного — и станет белым

 поэт-правитель Цзянчжоу.

По соседству с дворцом знаменитой Сиши

 этот тысячелетний храм,

Где обилие вод, и где множество туч,

 и где редок случайный гость.

Говорят, что, когда наступает весна,

 здесь обычно еще грустней:

Сквозь глубокие заросли сотен цветов

 лишь проходит к себе монах.

Мой цинь я поставил на тонкий изогнутый столик.

Я ленью охвачен, а чувства теснятся во мне.

Какая забота мне струны тревожить рукою?

Их ветер ударит — и сами они запоют.

Скандирую строки

"Морозом подернутых прядей".

В безделье смакую

На снеге настоянный чай.

Одно только место,

Где сразу расходятся брови,

Я знаю в столице —

И это семейство Юань.

Он жил в глубине, почивал высоко,

Людей вкруг себя он не видел.

И — славу и почести он отряхнул,

Как пыль и золу отряхают.

И только одна оставалась при нём

Чистейшая ария "шана"

Пред ветром прохладным, под светлой луной

Товарищем старому телу.

"Кто говорит — ничего не знает,

 знающий — тот молчит".

Эти слова, известные людям,

 Лао принадлежат.

Но если так, и почтенный Лао

 именно тот, кто знал, —

Как получилось, что он оставил

 книгу в пять тысяч слов?

Дверь маленькой южной беседки у Янов

Навстречу луне отворилась.

Беседка заполнена ветром прохладным,

Беседка наполнена мохом.

И сад этот — место, в котором приятно

Играть об осенней печали.

Я как-нибудь ночью сюда непременно

Приду со стихами и с лютней.

Юноши всё удивляются мне.

"Как это?" — сыплют вопросы.

"Что за причина, что Вы по утрам

Пьяны и песни поёте?

Радости видящий в жизни — Лэ-тянь, —

Видно недаром зовётесь:

Тратите мало часов на печаль,

Много часов веселитесь"

Пожить на Сяншане на старости лет

Я ночью впервые пришел.

И осенью белую встретил луну,

Когда полнолунье у нас.

Вот с этого времени стала она

Моею домашней луной.

Я свет ее чистый хотел бы спросить:

Известно ль об этом ему?

Сучжоуского белого лотоса корень

Посажен в лоянскую землю.

"Зачем ты в любовной тоске по Цзяннани

Цветок раскрываешь лениво?

Я тысячи ли тебя нес до Лояна,

Ты что же, не знаешь об этом?

Ни алых бананов, ни красного цзиня

Сюда не привез я с собою".

Мой маленький пруд с невысокой беседкой

Мне родственен, близок всегда.

Большая вода и высокие залы

Не трогают вовсе меня.

Мой дом Линь-юань, не ревнуй меня больше

К богатству у Пэя в семье:

Кто к новому льнёт и гнушается старым,

Какой из него человек?

Тысячью песен своих завалил

Синий нефритовый стол,

Весь до краёв наполняю вином

Белый серебряный ковш.

Голову я поверну и спрошу

Юношей тех, что со мной:

"Мне бесшабашным, отчаянным быть

Можно теперь или нет?".

Когда о Нилине хотел говорить,

Лицо ты закрыл рукавом.

Тогда о Сякоу хочу я сказать,

Но слезы смочили халат.

Ну кто бы мог знать, что на старости лет,

В тот день, когда встретимся мы,

Так много здесь вздохов тоски зазвучит,

Так мало — веселья и слов.

Хуский песок ударял в лицо,

 ветер шумел в висках.

Слиняли остатки сурьмы с бровей,

 румянец сошел со щек.

Злая тоска, непосильный труд

 ее изнурили так,

Что стала теперь похожа она

 на свой дворцовый портрет.

Ханьский посол уезжал домой —

велела ему узнать,

Дождется ли дня, чтоб желтый металл

Бабочки-брови спас.

"Если же спросит вдруг государь,

красива ль его раба,

Не смей говорить, что уже не та,

какой во дворце была!"

Все сразу исчезли

Товарищи — яркие птицы.

Напрасно остался

В живых неприглядный олень.

Поэтому только

У Ло и под Суном высоким

Я часто подолгу

Гуляю один, без друзей.

Во мрак бесконечный,

Друзья, вы уже удалились.

Последние годы:

Их сколько оставлено мне?

При ветре осеннем

Одежда залита слезами:

Внизу, под ключами

Так много старинных друзей.

Утром злоба:

Иволги щебечут.

Ночью зависть:

Ласточки спят парой.

Не привыкла

Жить одной в разлуке.

Только знаю —

Плачу до рассвета.

Шитой шторой

Скрыт холодный месяц.

Шелк в окне

За утреннюю лампой.

Ночь прошла,

И слез, в платок упавших,

Половина

Стынет льдом весенним.

В горы, в долы

Далеки походы.

В женской спальне

Тяжела разлука.

В горьких сечах

Исхудал, должно быть.

Зимних платьев

Не сошью широких.

Желтый лёсс...

Как знать вам, что со мною?

Сам я бел —

И вас напрасно вспомнил:

Мне осталось

Старческой слезою

Оросить

Стихи родного друга.

После вас

Осталось тридцать свитков.

Все они —

Звон золота и яшмы.

Там, в Лунмыне,

Под холмом могильным

Ваши кости...

Слава ж не зарыта!

Меня во дворе у крыльца печалит

 пунцовых пионов куст:

На нем, когда вечер пришел,

 краснелись последние два цветка,

А завтра с утра поднимется ветер

 И все цветы оборвет...

Я ночью, жалея, что их не станет,

 зажег огонь и смотрю!

Сегодня я строю

  беседку на запад от пруда.

Еще расчищаю

  я лес на восток от него.

А что я задумал,

  то людям пока неизвестно:

Хочу приготовить

  местечко для встречи луны.

Ножом подрезаю

 я чащу густую бамбука:

Чем меньше бамбука,

 тем больше проносится ветра.

А что я задумал,

 то людям пока непонятно:

Мне хочется сделать,

 чтоб волны гуляли по пруду.

Буддийский отшельник

 сидит за игральной доской.

На шахматном поле

 бамбука отчетлива тень.

В бамбуковой роще

 монаха не видит никто,

Лишь изредка слышен

 фигур опускаемых стук.

Малютка тихонько

 шестом подвигала челнок.

Украдкою вырвав

 белеющий лотос, вернулась.

Но ей невдогадку,

 что надо упрятать следы:

Плавучие травы

 раскрылись прямою дорожкой.

На траурном знамени много заслуг,

Роскошен парад похорон.

Играющих конников трубы звучны,

Процессия тянется вдаль.

Того, кто у внуков династии Вэй,

У Танов был первый министр

В седьмую луну на шестой год Тай Хэ

В Сяньяне земле предают.

Могильная дверь затворилась за ним,

 уже и свирели уходят.

На свежей могиле одна лишь жена

 все плачет и плачет над мужем.

Блестит, зеленеет трава под росой

 на холме могильном в Саньяне.

За тысячу осеней это у нас

 подобная первая осень.

Его провожавшие толпы людей

Жестокою болью объяты.

В процессии даже четверки коней

Ступали со ржаньем тоскливым.

Одежду, и книги, и лютню, и меч

Кто в прежнем порядке разложит:

Трехлетний сиротка, оставленный им,

Недавно ходить научился.

Сколько уж лет как мною покинут

 этот буддийский храм.

Нынешней ночью кто в состоянье

 чувства мои понять:

Снова, придя к учителю Чану,

 в келье укромной сплю...

Осени новой лунные блики,

 отмели старой шум!

С кем пили вино, с кем пели мы песни —

 они неведомо где:

Дождем разлились, облаками уплыли,

 и всем им возврата нет...

А с этой поры к Сяншаньскому храму

 при ветре в лунную ночь,

Чтоб там побродить, как с ними, бывало,

 лишь я прихожу один!

У Каменной Чаши, на берегу,

 где Каменный Дом стоит,

Там я в продолженье двенадцати лет

 то днем, то ночью гулял.

Еще один, нынешний, минет год,

 и семьдесят будет мне.

Я если бы даже не заболел,

 и то на покой пора!

В жбане оно —

 смотришь, и цвета не видно.

В чаше когда,

 тронешь — заискрится все.

С тех пор как ты,

 бросив меня, удалился,

Это вино

 с кем я пригубить могу?

 "В мире у нас

 слабого сильный обидит.

Между людьми

 лучше быть пьяным, чем трезвым".

С тех пор как ты,

 бросив меня, удалился,

Эти слова

 кто еще слушать захочет?

Изящество с грубостью, мудрый и глупый

Всегда пребывают в раздоре.

Не лучше ли пьяным напиться и сразу

Забыть все житейские скорби?

И станет понятно, где в небе и в мире

Просторы, где узкие щели,

Понятно, что феникс с орлом не похожи,

По-разному в воздухе реют.

Скажите, на маленьких рожках улитки

Что нужно оспаривать людям?

Во вспышке огня меж кремнём и огнивом

Живёт наше бренное тело.

Придёт ли богатство, появится ль бедность,

В весельи и в радости будем:

Кто рта не раскроет для звонкого смеха —

Глупец безрассудный, и только.

Не много придется из века людского

На годы здоровья и силы.

И много ль случится одною весною

Безоблачных дней и пригожих?

Встречаясь с друзьями, нельзя уклоняться

От их приглашения выпить:

Послушай слова, что поют в "Ян-гуани", —

Четвёртую часть этой песни.

    "Прошу вас, ещё осушите до дна

    Одну только рюмку вина:

    На запад уйдёте вы за Ян-гуань,

    И — старых не встретить друзей" (Ван Вэй).

Вот только вчера, грустно брови нахмуря,

Ходил о болезни справляться,

Сегодня, стерев набежавшие слёзы,

Уже с похорон возвратился.

Всё это привычно проходит пред взором,

На это смелее смотрите;

Пока вы живёте, играйте на лютне,

Стаканом вина угощайтесь.

В обильный год

 расчетливы как прежде.

В дни мирные

 мечи переплавляем.

Коль государь

 так мыслить хочет долго,

Пусть о войне

 нас думы не тревожат.

Роса густая

 скопилась в винах Яо.

Душистый ветер

 поднялся в песнях Шуня.

Хочу, чтоб так же,

 как в годы Яо — Шуня,

Вся радость мира

 была в людском согласье.

Так телу однажды сказала душа:

 "Какая спокойная жизнь, —

Под теплым покровом суровой зимой

 весь день ты лежишь без забот.

Тебе я даю безмятежный покой,

 ты чувствуешь милость мою?

С зарей не встаешь, не спешишь во дворец

 подряд уж одиннадцать лет".

"Душа — это тела властитель и князь,

 а тело — дворец для души.

И вот ты теперь существуешь, душа,

 живя во дворце — у меня.

А раз это дом твой, обитель твоя,

 так дом этот нужно любить.

О милостях что затевать разговор,

 заслуги свои восхвалять!"

"Что спорить? Тебе моя лень помогла,

 оставлена служба давно.

И дней, когда радость я шлю и покой,

 немало в году у тебя.

От старости муку терпящих людей

 на свете несчетно число,

И если б с тебя не сняла я забот,

 что сделать могло бы ты мне?"

Снег у подножий деревьев сошел,

Время раскрыться цветам.

Тает и лед по краям у пруда,

Может поднятъся трава.

Только мороз у меня на висках

Нынче по-прежнему бел:

Ветер весенний ко мне одному

Добрых не ведает чувств.

В храме постились мы долгие дни,

Кончили только теперь.

Смех и забавы друзей за вином

Мною забыты давно.

Если сейчас не нальешь ты вина,

Выпить меня пригласив,

Значит, и ты равнодушен ко мне

Также, как ветер весны.

Вы будете скоро на острове Ин,

Разлуки приблизился час.

Возьмите в дорогу пропетую мной

Поэму "Иду в пустоте".

Коль будет бессмертным по вкусу она

И что-нибудь спросят о ней,

Вы им расскажите, что эти стихи

Правитель Цзянчжоу писал.

Цветная бумага, жемчужный конверт,

Для знаков сосновая тушь!

На небо с моими стихами взойдя,

Вы с кем развернете их там?

Дерзните их матери фей предложить,

И если поются они,

Пусть скажет служанке своей Шуан-чэн,

И я передам ей еще.

Среди цветов я живу легко,

 без лишних трудных забот.

Идет весна. Я знаю ее —

 такая весна стара.

Тот новый, кому на будущий год

 здесь править вместо меня...

Не плохо, если будет и он,

 как я, любитель цветов.

Лекарство бессмертья, к огню прикоснувшись,

Уходит, следа не оставив.

Седые же пряди, пристав к человеку,

Приходят уже неустанно.

Но к счастию пьянства бессмертные духи

Горячим теплом согревают.

Как только напьёшься — Чи Сун-цзы и Цяо

Встают пред твоими очами.

За белый металл я в обмен получил

 зеленой сосны деревцо.

Но если ты раньше сосну посадил,

 тогда я не стану сажать:

По счастью, есть западный ветер у нас,

 ему я доверюсь легко.

Он ночью глубокой, похитив, пришлет

 любимые звуки ко мне.

На дороге у ивы зеленой стояли,

 провожал уезжающих вдаль.

Повернули коляски, и кони умчались,

 лишь увидел, как пыль поднялась.

Не почувствовал сам, как во время прощанья

 слезы красные все истекли,

А вернулся домой — и слезы не осталось,

 чтобы ею платок омочить.

Облетели деревья, безоблачна высь,

Открывается горная синь.

Я люблю эти горы. Верхом на коне

Углубился сегодня я в них.

Всё же знаю я сам — не тягаться никак

Мне с Чайсанским начальником Лю:

Ночь одну лишь в Силиньском я храме провёл,

И уже возвращаюсь домой.

Мои на стене безыскусные строфы

 не знают вниманья людского.

Их пачкают птицы и мох покрывает,

 и знаки уже побледнели.

Один лишь умеющий чувствовать сильно

 Юань — императорский цензор,

Расшитой одежды своей не жалеет:

 пыль ею стирая, читает.

Кто это там на спокойной реке

Ночью играет на флейте?

В пении флейты как будто звучит

Весна моей родины дальней.

Если бы вы услыхали напев,

Вы бы и то поседели.

Как же тому, кто в печаль погружен,

Кто сна долгой ночью не знает?

В том доме цзинъаньском, где раньше ты жил,

Плакучая ива в окне.

У башни, с которой ты часто глядишь,

Усыпали землю цветы.

В обоих местах ликованье весны

Кончается в те же часы.

По гостю тоскуют в родной стороне,

По дому тоскуешь ты, гость.

Хорошо в Цзяннани.

Я издавна помню

Картины природы ее:

Лишь выглянет солнце, речные цветы

Пламенеют сильнее огня.

Приходит весна, и речная вода

Зелена, как растение лань.

Как быть равнодушным,

Как можно не вспомнить Цзяннань!

Вспоминаю Цзяннань.

Доныне Ханчжоу

Никак я забыть не могу.

Там, в горной молельне на светлой луне,

Искал я коричных плодов.

В чиновничьем доме, подушку обняв,

Следил за приливной волной.

Когда мне, как прежде,

Удастся там вновь побродить?

Вспоминаю Цзяннань.

А вслед за Ханчжоу

Мне памятен Уский дворец.

Там чара одна молодого вина —

"Весенний бамбуковый лист".

Там парные пляски красавиц из У —

Вином опьяненный фужун.

Я рано иль поздно,

Но встречусь с Цзяннанью опять.

Какая осанка —

Величием путь запружен.

Под седлами кони —

Их блеск озаряет пыль.

"Скажите на милость,

Откуда такие люди?"

И мне отвечают:

"Они состоят при дворе.

Со шнуром пурпурным —

Это вельможи да-фу,

С лиловою лентой,

Наверное, генерал.

Веселые, скачут

Они на военный праздник.

Их борзые кони

Несутся как облака.

В кувшинах и чашах

Там девять тонких напитков.

И с моря и с суши

Там восемь отборных яств.

Разложены фрукты —

Дунтинские апельсины.

Нарезана рыба —

С "Небесного озера" Линь.

Они наедятся —

Сердца их будут спокойны.

Они охмелеют —

Сильней распалится дух"...

Нынешним летом

В Цзяннани случилась засуха.

В селах Цюйчжоу

Люди едят людей.

К Циньской столице

Приблизился вечер года.

Снегом глубоким

Укрыт императорским город.

В снежную мглу

Вышли из зал дворцовых

С цветными шнурами

Вельможи — гуны и хоу.

Для знатного есть

В ветре и в снеге радость.

Богатый не знает,

Как стужа и голод тяжки.

В думах у них —

Устроить свои хоромы.

Желанье одно —

Безделье делить с друзьями...

У красных ворот

Верхом и в колясках гости.

При ярых свечах

Песни и пляски в доме.

Упившись вином,

Теснее они садятся.

Пьяным тепло —

Снимают тяжелое платье.

Блюститель законов

Сегодня хозяин пира.

Тюремный начальник

Среди приглашенных первый.

Средь белого дня

Они за вином смеются

И ночью глубокой

Прервать веселье не могут...

Что им до того,

Что где-то в тюрьме в Вэньсяне

Лежат па земле

Замерзших узников трупы!

На столичных путях

Наступает закат весны.

Грохоча-стуча,

Там коляски, кони спешат.

Говорят друзья,

Что пионам пришла пора.

Мы бежим гурьбой

Покупать для домов цветы.

Не равны цветы,

И цена цветам нс одна:

Нам считают то,

Сколько собрано вместе их.

Пламенеют огнем —

Красных сто па одном кусте;

Чуть заметно мелькнут —

Белых пять в небольшом пучке.

Их поверху закрыл

Полотняный плотный навес.

Оградил с боков

Из бамбука сплетенный забор.

Их смочили водой,

Залепили корни землей.

Принесешь к себе —

Расцветут, как в родном саду.

В каждом доме у нас

Так цветы в обиход вошли,

Что любой человек

Отдается им всей душой.

Как-то раз один

Деревенский простой старик

По ошибке забрел

На роскошный рынок цветов.

Ничего не сказав,

Испустил он глубокий вздох.

Этот тяжкий вздох

Никого не привлек в толпе...

"За один пучок

Темно-красных свежих цветов —

Десяти дворов

Деревенских семей налог!"

Против "подвигов на границах"

Тому старику из уезда Синьфэн

Восемьдесят восемь теперь.

Брови его, борода и виски,

Как недавно выпавший снег.

Однажды к гостинице, где я жил,

С праправнуком он пришел,

Опираясь на мальчика левой рукой —

Перебита у правой кость.

И я спросил старика — давно ль

Он руку себе сломал.

Потом попросил старика рассказать,

Как несчастье случилось с ним.

Старик мне ответил: "Я был рожден

Здесь, в уезде Синьфэн.

Мне памятны с детства благие дни,

Когда не бывало войн.

"Грушевый сад" до меня доносил

Звуки песен и флейт,

И я не видал пи пик, ни знамен,

Не знал ни луков, ни стрел.

Но в годы Тиньбао по всей стране

Прошел солдатский набор,

И всюду, где трое мужчин в семье,

Был в армию взят один.

Ты спросишь, куда собирались гнать

Несчастных этих людей?

Пять полных лун, за тысячи ли

Воевать им в Юньнань идти.

А мы уже знали, что в тех краях

Несет свои воды Лу.

Когда осыпается перца цвет,

Над ней ядовитый туман...

Бывало, входили в воду войска,

Кипяток обжигал тела,

И еще в реке из десяти солдат

Погибало не меньше двух...

И на юг от нас и на север от нас —

Крики, и стон, и плач.

Сын покидает отца и мать,

Жену покидает муж.

И все говорят — уж не первый раз

Из ходивших войной на "мань",

Сколько ни было их — миллион солдат, —

Ни один не вернулся домой.

А шел в эту пору мне, старику,

Двадцать четвертый год,

И в военной палате в реестре солдат

Значилось имя мое.

Ночью глубокой, так, чтоб о том

Не узнал на свете никто,

Я камень тяжелый взял, потаясь,

И руку себе сломал.

Тетиву натянуть или знамя поднять

Не под силу одной рукой.

Только это меня и спасло тогда

От похода войной в Юньнань.

Я жилы порвал и кость раздробил, —

Сколько вытерпел тяжких мук!

Но эти страданья я выбрал сам,

Чтоб вернуться в мой мирный дом.

С тех пор как я руку себе сломал,

Уж лет шестьдесят прошло.

Ну что ж, пусть одна умерла рука,

Все тело зато живет!

Но даже теперь, когда ветер и дождь,

В сырую холодную ночь

Ноет плечо, и до самой зари

Я от боли заснуть не могу.

Я от боли заснуть не могу.

Но себя пи за что не кляну:

Только рад, что хотя бы один из всех

Я остался на свете жить.

Разве было бы лучше мне в те времена

Там, на Лу, где стоит туман,

Если б умерло тело и бродила б душа,

И костей бы моих не собрать,

Если б духом я стал па юньнаньских полях,

И о доме думал с тоской,

И над сотнями тысяч солдатских могил,

Плача, звал, как олень зовет".

Эти слова старика

Слушайте, слушайте все!

Если не знаете вы,

Как правитель годов Кайюань

Не хотел поощрять на границах бои —

Запретил военный разгул,

Если не знаете вы,

Как в годы Тяньбао другой,

Чтоб чины и высокую милость снискать,

Затевал на границах войну,

Не успел отличиться в этой тяжкой войне,

Только вызвал народный гнев, —

Так спросите, и все вам расскажет старик

Со сломанной правой рукой!

Страдания крестьянина

Крестьянин — старик из Дулина,

Живет за столицей в деревне.

Он нынче засеял тощее поле

Площадью больше циня.

В третий месяц дождь не пролился,

Поднялся засушливый ветер.

Всходы пшеницы не покрылись цветами,

Много их, пожелтев, погибло.

В девятый месяц пал белый иней,

Поторопился осенний холод.

Колосья зерном нс успели налиться, —

Все они, не созрев, засохли.

Старший сборщик все это знает,

Но не просит снизить поборы.

За податью рыщет, налоги тянет,

Чтоб видали его старанье.

Заложены туты, продано поле,

Внесена тяжелая подать.

Ну, а дальше — одежду и пищу

Где найдет разоренный крестьянин?

"С наших тел

Сдирают последний лоскут!

Из наших ртов

Вырывают последний кусок!

Терзают людей, отбирают добро

Шакалы и злые волки!

Почему эти крючья-когти, почему эти пилы-зубы

Пожирают людское мясо?"

И все же какой-то человек нашелся,

Доложил обо всем государю.

В душе государя состраданье и жалость —

Он узнал о муках народа.

На листе казенной белой бумаги

Начертал он ответ свой добрый:

"В столичной округе вносить не надо

Никому в этот год налоги".

И уже вчера деревенский чиновник

От ворот подходил к воротам

И, держа в руках приказ государя,

Объявлял деревенским людям.

Но на каждые десять дворов в деревне

С девяти уже все взыскали.

Ни к чему теперь для них оказалась

Господина нашего милость!

Старый торговец углем

Рубит дрова, обжигает уголь

В предместье, у Южных гор.

Пыль и зола в его кожу въелись,

Дым закоптил лицо.

От нитей седых виски его серы,

От сажи пальцы черны.

Деньги за проданный людям уголь

Что старику дадут?

Простое платье на голое тело,

Пищу в голодный рот.

Жалко его — на плечи накинут

Рваный летний халат.

Он огорчен — дешевеет уголь.

Скорей бы пришла зима!

Вот, наконец, за городом ночью

Выпал глубокий снег.

Утром запряг он быка в телегу,

Повел по скользкому льду.

Угольщик голоден, бык измучен,

А солнце уходит ввысь.

К югу от рынка, перед заставой,

Встали они в грязи.

Кто эти двое всадников гордых,

Что вскачь принеслись сюда?

В желтой одежде евнух дворцовый,

В белой — мальчик-слуга.

Держит чиновник в руке бумагу,

У него на устах приказ.

Воз повернули, быка погнали,

На север к дворцу ведут.

Весом больше тысячи цзиней

Угля тяжелый воз

В зимнее утро чиновник отнял —

Ему бедняка не жаль.

Красной тряпки один обрывок,

Яркого шелка кусок

К ярму быка привязал чиновник —

И тем заплатил за все!

В черной пучине вода глубока,

И цветом она — как тушь.

Говорят, в ней живет священный дракон,

Которого не видел никто.

Над самой водою воздвигли дом —

Построили храм дракону.

Дракон не может быть божеством,

Таким его сделали люди.

Война, недород, наводненье, засуха,

Мор или злой недуг —

В селах всегда говорят одно,

Что это принес дракон.

Крестьяне ему отдают свиней

И льют в его честь вино,

А утром и к ночи дракону мольбу

За них возносят жрецы...

И вот приходит, приходит бог —

Ветер порывами бьет.

Бумажные деньги летят, летят,

Колышется шелк зонтов.

Когда уходит, уходит бог,

Тогда утихает и ветер.

Гаснет, гаснет курений огонь,

Стынут блюда и чаши.

Мясо горой

Лежит на прибрежных камнях.

Капли вина

Блестят на траве перед храмом.

Не знаю — на долю бога-дракона

Придется ли что отсюда,

Но мыши лесные и горные лисы

Пьяны всегда и сыты.

За что это счастье лисам

И чем провинились свиньи:

Сколько уж лет, как режут свиней,

Чтоб ими кормились лисы!

О том, что лисы за бога-дракона

Пожирают его свиней,

Покрытый воды девятью слоями,

Знает дракон иль нет?