Ханьский властитель красавиц ценил,

думал о той, что царства свергала,

правя страной, годами искал он,

но подобной не находил.

5 Девушка в доме Ян проживала,

только-только взрослою стала;

выросла в комнатах, скрытых от света, —

люди не знали о девушке этой.

Небо родило такою красивой, —

10 трудно было не стать ей счастливой!

И, во дворец поутру призвана,

стала служить государю она.

Стоит взглянуть ей иль раз засмеяться,

сотнями прелести тотчас, родятся,

15 и перед нею в шести дворцах

краски красавиц сходят с лица.

В пору весенней прохлады велел он

в озере Пышности и чистоты

ей омываться... И струи воды

20 теплых ключей заскользили по телу.

Выйти прислужницы молодые

ей помогают... бессильна, нежна...

С этого времени стала впервые

в милости у государя она.

25 Локоны — тучи, лицо — как цветок,

над головой — золотые привески...

И за мимозовой занавеской

ночь за ночью проводит он с ней.

Время весенних ночей коротко,

30 солнце на небе стоит высоко...

С этой поры государь перестал

рано сзывать министров в зал.

В милость попав, за пирами служила

и ни минуты свободной не знала:

35 с ним гуляла весной, веселилась,

ночью ж одна ему угождала.

В дальних дворцах три тысячи было

лучших красавиц, но в эту весну

эти три тысячи вдруг позабыл он,

40 перенеся всю любовь на одну.

Ночью она, прическу устроив,

нежно служит ему в покоях...

В яшмовой башне окончив пиры,

теплой весною пьянятся они...

45 Не было брата ее иль сестры,

не награжденных уделом в те дни.

Всем на зависть блеск и богатство

вместе с нею в доме родятся.

И оттого-то по всей Поднебесной

50 стало родителям всем известно:

надо ценить из рожденных детей

девочек больше, чем сыновей.

Выси дворцов на отрогах Ли

кровлями в синие тучи вошли;

55 "музыка духов" — ветром она

всюду разносится, всюду слышна...

Мерны мелодии, танцы легки,

замерли струны и флейт бамбуки...

Целыми днями он с нею, но все же,

60 как ни глядит, наглядеться не может.

Землю потряс, донесясь от Юйяна,

грохот литавр и треск барабана.

Страхом убита от этого клича

"Песнь оперенных нарядов зарничных".

65 Близ девяти дворцовых ворот

Пыль па дороге клубами встает:

сотнями кони, повозки толпятся,

на юго-запад бежать стремятся.

Синих штандартов за рядом ряд, —

70 то волнуются, то стоят...

Лишь от ворот городских отошли

к западу на сто с чем-то ли

шесть полков солдат, — ни на шаг,

дальше итти не заставить никак.

..............

75 Гибкие бабочки-брови, увы,

перед конем убиты, мертвы.

Брошен на землю убор цветной,

нет никого, кто бы поднял его.

Пышный убор зимородковых перьев,

80 шпильки из золота, яшмовый гребень...

Спрятав лицо, отъезжает он прочь:

ей он ничем не в силах помочь.

Но, обернувшись, увидел: в пыли,

с кровью смешавшись, слезы текли...

85 Пыль подымая от желтого лёсса,

ветер свистящий всюду разносит;

под облаками мостки на утесах

вьются вверх по горным склонам

к замку, Мечей. Под Эмэйской горою

90 мало людей, проходящих тропою;

кажется бледным и солнце порою;

блеск потеряли флаги, знамена...

Воды лазурны в Шуской реке,

Шуские горы в синеющих бликах...

95 Каждое утро горюет владыка,

каждый вечер проводит в тоске.

В залах походных луну созерцает:

вид ее — в душу рана... Услышит

ночью, сквозь дождь, колокольца под крышей, —

100 звук их сердце ему разрывает...

Небо с Землей обернулись, и снова

Поезд Дракона — в обратном пути.

Только дошел до холмов, как, колеблясь,

с этого места не может сойти.

105 Здесь под горою Конского гребня

всюду одни лишь грязные лужи;

яшмы-лица не видать дорогого,

в месте смерти ее ненужной.

Свита и он, друг на друга взирая,

110 платье в обильных слезах омывают,

и на восток, к столичным вратам,

путь возвращенья вверяют коням.

Видит, вернувшись в Чан-ань, государь,

что и пруды и сады — как встарь.

115 Все словно в прежние, старые дни:

белый лотос в бассейне Тай И,

гибкие ивы Вэйянских дворцов...

Лотос белый — словно лицо,

ивы похожи на брови ее...

120 Кто же от этого слез не прольет?

В ночь, когда ветер летает весенний,

персиков, слив раскрывая цветы;

в день, когда капает дождик осенний

и опадают у-дуна листы,

125 в западном замке в южном саду

больше становится трав осенних:

листья, опав, наполняют ступени;

не выметают их красноту ...

У музыкантов из "Сада Груш"

130 белые стали волосы-тушь;

и в душистом Перцовом зале

женщины тоже старыми стали.

Вечером в комнатах лишь светляки

всюду летают, и думы горьки...

135 Тускло свеча-сирота догорает;

бывший властитель глаз не смыкает.

Медленно-медленно, колокол бьет,

долгую ночь начиная... И вот

в небе ночном, готовом светать,

140 звезды, Река кончают мерцать.

Утки в резьбе черепиц холодеют;

иней блестящий на них тяжелеет...

Под одеялом холодным кто же

будет с владыкой делить это ложе?

145 Он, живущий, с мертвой в разлуке...

Скоро уж год бесконечной муки,

но ни разу ее душа

в сон императора не вошла.

Гость из Линь-яна, даосский мудрец

150 школы Хун-ду... Он — чародей;

духом своим низводить умеет

души тех, чьей жизни конец.

Был он тронут тем, что властитель

должен в бессонные ночи страдать,

155 и по приказу начал целитель

всюду усердно духом искать.

Резал пустоты; эфир запрягая,

словно молния быстро бежал;

в землю входя, к небу вздымаясь,

160 душу умершей всюду искал.

Там, наверху, обыскав небосклон,

к Желтым истокам спускается он;

но и вверху и внизу под землей

он в пустоте не видит ее.

165 Вдруг до него доходит весть:

горы бессмертных на море есть, —

между пустот, в лазурной дали,

в дымке туманной они залегли.

Башни, дворцы прозрачны, светлы;

170 пять облаков благовещих встают,

и посреди, грациозны, нежны,

в множестве девы-духи живут.

Есть одна меж тенями тень, та,

что носит имя Тай Чжэнь:

175 кожа — как снег, лицо — цветок,

плавны движенья, как у осок.

Близ галлерей золотого дворца

в двери из яшмы маг постучал,

и известить о приходе гонца

180 девам-прислужницам он приказал.

Слыша, что, прибыл с земли и ждет

ханьского сына небес посланец,

тотчас в шатре девяти красот

дух ее встрепенулся во сне.

185 Платье придерживая рукой,

с ложа, шатаясь, она встает;

ширма и полог жемчужный в покоях,

взвившись, открыли ей проход.

Локоны-тучи свисают вкось;

190 только-только от сна пробудилась;

даже убор не поправив, к гостю

в зал торопливо она спустилась.

Ветер в бессмертное платье дует,

кружит, вздымает его рукава;

195 кажется, будто снова танцует

"Танец зарничных нарядов" она.

Яшма-лицо у нее в омертвеньи,

слезным потокам предела нет,

словно на ветке грушевый цвет,

200 что наполнен дождем весенним.

Чувства тая, с устремленным взглядом

благодарит повелителя трона:

письмам и лицам их разлученным

служит туманная даль преградой.

205 Ныне! в дворце, в Чжаоянском зале,

милость, любовь давно прервались;

здесь, на Пын-лае, в райских чертогах,

дни и месяцы тянутся долго.

Голову вниз опустив к Чан-аню,

210 смотрит она на мир людей,

но не видать столицы в тумане:

только туман и виден ей.

В милых вещах, взятых с собою,

выразить чувство глубокое хочет:

215 шпильку из золота, ящик резной

с магом послать собирается тотчас.

Шпильки кусок себе оставляет,

и от шкатулки крышку рвет;

желтое золото шпильки ломает

220 и от шкатулки часть берет.

"Дать государю прошу я весть,

что — и резьбы и золота, тверже

сердце мое!.. Средь людей иль здесь

в небе, — но с ним мы свидимся все же.

225 Перед разлукой, меня уверяя,

вновь говорил о любви он своей.

В этих словах есть клятва, о ней

два лишь сердца наши знают.

В месяц седьмой и день седьмой

230 в залах Чаншэнских был он со мной;

в полночь ту не было больше людей,

слышавших звуки наших речей.

Вместе на небе хотели мы с ним

парой крылатых птиц летать.

235 Мы на земле хотели стать

парою веток с корнем одним".

Небо с Землей долговечны, но все же —

время придет, и погибнут тоже...

Жалоба ж эта длинна-длинна,

240 и никогда не прервется она.

Люди, сорок лет прожив на свете,

Не совсем стареют, увядают.

У меня ж от грусти многолетней

Волосы, белея, ниспадают.

Почему ж у пары цапель белых,

Что на берегу реки стоят,

С головы, хоть сердце не скорбело,

Тоже нити белые висят?

Ветер кружится, врываясь

в мой шатер золототканый...

Дождь осенний проникает

и подушку холодит.

Я лежу в дворце Китая

одиноко на диване,

и мигает, и мигает

за спиной огонь свечи.

Я не в силах видеть красные листы

на земле, среди лазурных мхов,

а к, тому же дождь вечерний с высоты

и холодных шум ветров.

Потому не удивляйся, милый мой,

что про скорбь осенних дум пою...

Я ведь старше по сравнению с тобой:

проседь кроет голову мою.

Уныла, безмолвна постель у стены,

За флёром мерцает огонь фонаря...

Уж полночь. Проснулся среди тишины.

Мне кажется: в келье монашеской я.

Все — в безумии от жара,

все — спасаясь, убегают...

Только созерцатель старый

в келье подвиг продолжает.

Неужели мало зноя

здесь, в монашеской ограде?

Только тот, чей дух в покое,

телом в истинной прохладе.

Прекратились совершенно

из родного дома вести,

и ползет без перемены

время в этом горном месте.

Город с почтой далеко ли

от меня... Увы, не знаю...

и перед крыльцом с тоскою

красный плод "ли-чжи" срываю.

Бамбук под ветром... В дымке сосны...

Весь день закрыта моя дверь.

Я, как в горах извивно-лёссных,

живу отшельником теперь.

Но знаю, всякий осуждает

мое чанъаньское житье

за дни, когда я лишь мечтаю,

за сердце праздное мое.

У "Врат лазурных" ветви ивы

Опять бессильны и нежны...

Восточный ветер прихотливый

Разносит желтые цветы.

Вино здесь слабо... Хоть пьянею,

Нетрудно мигом отрезветь.

Глаза ж полны тоской весенней...

Ее не в силах одолеть.

Расстилает дорогу из бликов огня

заходящее солнце на глади речной...

Полреки — как лазурь отошедшего дня,

половина ж красна, словно луч огневой.

Как люблю третий день я девятой луны,

в час вечерний, когда посреди тишины,

словно жемчуг, роса загорается вдруг,

и на небе луна — как изогнутый лук.

Цзянлинская дорога так безбрежна...

Далек ты бесконечно, милый друг.

Тоскую о тебе душою нежной,

и вспомнилось при этом вдруг:

недавно я нашел в моих тетрадях

стихи. Они, храня друзей обет,

записаны наполовину ради

воспоминаний о тебе.

Играя мелкими камнями

подолгу у ручья сижу

и одиноко прихожу

я к храму Будды за цветами.

Повсюду — птичий разговор

И песнь ручьев, бегущих с гор.

Пожелтевшая трава заиндевела,

и кузнечики стрекочут и поют.

В деревнях, на юг и север, опустело,

и не виден проходящий люд.

Выхожу я за ворота одиноко;

и смотрю на пустыри и на поля...

В лунном отблеске гречихи цвет высокой,

словно снег, лежит вокруг меня.

С чистой, светлой чашей, со свечею красной

долго поджидаю друга моего...

Выйду за ворота... и опять напрасно...

Небо хочет брезжить где-то далеко.

Уж луна заходит, побледнели звезды,

и летят сороки, покидая гнезда,

ивы из тумана вычертились вдруг...

Так и не пришел ты, долгожданный друг...

Не провожаю, не встречаю...

В глуши ворота глубоки...

Сижу без дел, не наряжаюсь...

а в сердце — тайных дум ростки...

Осенний двор не выметаю

и с палкою в руке бреду...

по золотым листам гуляю,

опавшим вниз с деревьев "у".

За окном моей хижины

безбрежно раскинулись воды.

Сиротливо луна

в этот час выплывает-плывет.

Обезьяньи крики

Из ущелья во тьме раздаются —

их печальные отзвуки

в дом ко мне ветер несет.

Ночь! По бархату небес, мерцая,

сиротливая плывет луна

над зубцами гор, от края и до края,

и, речную гладь потока озаряя,

стережет мою тоску она.

За окном моим светлеют воды,

уходя в серебряную даль,

и реки извилистой хрусталь

убегает незаметно, словно годы...

И ушей моих в ту ночь достиг

вместе с ветром нежным, мимолетным

обезьян бродячих долгий крик...

Был он страшен, и уныл, и дик,

и нарушил мой покой дремотный.

Скорбь иль радость, почесть иль бесчестье

чувств моих не трогают. Я знаю:

их другие пусть себе желают

во дворце или на людном месте.

Я ж ищу, один, красот осенних —

на восток, за город, уезжаю

и по воле лошади блуждаю

средь равнины Белого Оленя.

Ночь длинна и темна. В зимний месяц один

за три тысячи ли, на чужой стороне,

заболев, на подушке лежу в темноте...

Мой ночлег — сиротлив, и постель холодит.

На стол изогнутый я лютню положил,

но прикоснуться к струнам не имею сил.

Так почему взволнована моя душа?

Чу! Слышу, как звенит мелодия дрожа...

Сама поет от ветра лютня все звучней,

и, чувства затаив, прислушиваюсь к ней.

Ее лицо — цветок и локоны — как тучи,

На башне яшмовой она сидит.

Тринадцать струн тоскою сердце мучат

У старого чиновника в груди.

Прошу вас, друг, скажите ей: пусть перестанет

Играть свою мелодию она,

Не то совсем от скорби белой станет

Цзянчжоуского старца голова¹.

Ее лицо — цветок, и локоны — как тучи,

на башне Яшмовой она сидит.

Тринадцать струн тоскою сердце мучат

у старого чиновника в груди.

Прошу вас, друг, скажите ей, — пусть перестанет

играть свою мелодию она,

не то совсем от скорби белой станет

цзян-чжоуского старца голова.

Любовь и радость где же?..

Исчезли, как мечты...

Печаль и слезы — свежи,

но тоже лишь пусты...

Сегодня нам приснились

одни и те же сны:

Ведь десять лет прожили

с тобою вместе мы.

Любовь и радость где же?..

Исчезли, как мечты...

Печаль и слезы — свежи,

но тоже лишь пусты...

Сегодня нам приснились

одни и те же сны...

Ведь десять лет прожили

с тобою вместе мы.

Не удивляйся, что теперь

я пить вина совсем не мог;

я начал было, но, поверь,

потом мочил в слезах платок.

Кто угадал бы, что не раз

безумно чаши пил до дна

и превратился вдруг сейчас

в того, кто плачет от вина...

Растаял снег; в горах Чжуннань

опять желанная весна.

Цвет бирюзовых гор — далек,

а здесь, в столице, пыль красна.

На императорском пути

не счесть повозок и коней...

Я обернулся и смотрю:

Там горы... только без людей.

Вновь весна, праздник дружбы беспечной,

но не в силах гулять я без вас...

В одиночестве радость, конечно,

уменьшается в несколько раз.

И среди абрикосов, тоскуя,

в это утро к тому же, увы...

всех гуляющих встретил в саду я,

но меж ними не встретились вы...

— Тун-тун... То барабаны бьют;

над городом их слышен рокот...

И днем и вечером я тут

сижу на службе одиноко.

С тобой мы вместе не гуляли...

Ленясь, ко мне не вышел друг,

а ведь уже совсем опали

цветы за городом вокруг...

В окно, закрытое бумагой,

чуть проникает тусклый свет,

и пламени под пеплом слабый

в жаровне у монаха след.

Я изнурен, ищу приюта,

и храм Дунлинь — вот мой ночлег...

Пускай же злится ветер лютый

и в тьме ночной взметает снег.

Трижды пропело дворцовое било:

знаю, что полночь уже наступила.

Веяньем ветра, холодной луной

полны сосна и бамбук вековой.

Этой порою сидят, затворившись,

в полном безмолвии двое притихших

там, где деревья тень ночи таят...

Это лишь Цянь — милый друг мой — да я!

Поднявшись тайком к плотине,

там стоит один... и снова

водный ветер, ночь сурова,

в воздухе кружится иней.

Обернувшись, смотрит он:

лодка спрятана в затон,

и среди цветов осок

чуть мигает огонек.

Не удивляюсь, что кровать

С подушкой стали холодны,

Я вижу, что окно опять

В покрове зимней белизны.

В глубокий поздний мой ночлег

Я знаю — пал тяжелый снег...

И временами слышу звук:

Под снегом ломится бамбук.

Братья Ян давно уже заснули,

опьянев, — лишь мне не нужен сон.

Платье взяв, покинув павильон,

вниз спускаюсь... Ночь тиха в июле.

И без слов стою среди двора...

Лишь луна цветов ползучих тени

поднимает выше по ступеням

от глубокой ночи до утра.

У кабинета, возле окон,

десятки сотен бамбуков...

Стоит лампада одиноко,

в жаровне пламя — глубоко.

Но здесь, за пологом из тюля,

кто будет спать со мной впотьмах?..

Даос, готовящий пилюлю,

и созерцающий монах.

Брызжет дождь, и вьется ветер,

старый полог мой обмок...

В соснах — мрак, бамбук же светел,

в фонаре огонь — глубок.

Не придет ко мне мой спутник,

раз погода холодна.

И стоит поодаль лютни

чарка, полная вина.

Склонившись на узорчатое ложе,

она печально вечером сидит:

небрежен пояс алый у груди,

и волосы ее небрежны тоже.

Уж кончилась в далеком Ляояне

весна... И близок, близок встречи миг.

Но нет вестей... И вновь в ночном тумане

из-за цветов пылает солнца лик.

Как яшма, юноши лицо,

оно ушло не без тоски,

и вот теперь, в конце концов,

как иней — белые виски.

Но не тревожься, милый друг,

что постарел я телом вдруг:

еще старее, чем оно,

мне сердце скорбное дано.

Лучом заката, светом зорким

деревья и балкон полны.

И золотистый диск луны

упал в осеннее озёрко.

И вновь мне помнится она,

та ночь, когда в Цяньтанском крае

над башней западной, мерцая,

вставала светлая луна.

В глуши мое жилище скрыто,

не слышен в нем приезжих шум...

Полуодетый и забытый

рощу бутоны тайных дум.

Осенний двор не выметаю

и с палкою в руке бреду,

по золоту листвы гуляю,

опавшей с дерева в саду.

За много-много верст-преград

один в Цзян-чжоу сплю.

Пятнадцать лет тому назад

оплакан милый Лю.

Вчера приснился в час ночной

опять Чжан-цзинский храм...

С душой умершей дух живой

Гуляли вместе там.

Возвратился Лю иль нет?

Нет его перед глазами.

Но уже на ветках цвет

дважды цвел пред воротами.

Я с утра грустил о нем,

проходя мимо ограды,

там, где друга первый дом,

в переулке, возле сада.

Не грущу, что на полянах

Прекратился блеск весенний,

Даже пусть, хотя и рано.

На дворе косые тени...

Лик мой темен, с тусклым взглядом,

Снега в волосах не счесть...

Старику уже не надо

Ничего к тому, что есть.

Растаял снег, лед вскрылся тоже

под дуновеньем теплых дней,

но растопить весна не может

лишь иней бороды моей.

Ночь... Один сижу у южного окна...

Вьется ветер и, кружа, взметает снег...

Там, в деревне спят... И всюду тишина...

Только здесь не спит печальный человек.

За спиной трещит оплывшая свеча,

Я один...И в сердце вновь закралась грусть.

В хлопьях снега стонет, жалобно крича,

Заблудившийся, отсталый дикий гусь.

Помню я, как мы с тобою

ароматною порою

вместе пили средь цветов...

И теперь, о том тоскуя,

место прежнее ищу я...

Сколько минуло годов!..

Дни весенние промчались,

и плодами завязались снежно-белые цветы...

Чувств печальных я не скрою...

Кто разделит их со мною?..

Милый друг мой, где же ты?

Раньше пели песни люди,

равен был напев их — чувству.

Но теперь их песня будет

только нотное искусство.

Рассказать тебе стараюсь,

но слова мои как струны...

Так уж лучше попытаюсь

расспросить о том Янь-цюна.

Красные ворота наглухо закрыты,

и весенний пруд наполнился водой;

ею тростники высокие залиты,

опадают розы там, где брег крутой.

Кто ж хозяин леса, берегов весенних?

Место здесь прекрасно — кто владеет им?

Мало посещает он свои владенья:

я, гуляя часто, не встречался с ним.

Здесь принцесса на флейте играла,

но исчезла за птицей "хуан",

и бессмертным оставила залам

только имя свое — Хуа-ян.

Я — грущу... а цветы — опадают...

Где укрыться от этой тоски?..

У наложниц, что зал выметают,

поседев, серебрятся виски.

Сколько персиков, посмотри,

Расцвело от поселка на юге!

Сколько дум душа таит

в приходящем сюда на досуге!

Солнце снизилось и зашло...

В ветре носится красноцвет...

К чему вас столько расцвело?

Ведь ценящих цветение — нет!

В четвертый месяц прекратился

цветочный аромат густой,

лишь в горном храме распустился

обильно персик голубой.

Всегда грустил весной, не зная,

где разыскать твои цветы...

Не думал, что, войдя сюда, я

увижу, где раскрылся ты.

Перед свечей я свиток развернул

твоих стихов, мой друг, и их читаю...

Зарницы луч на небе не блеснул,

светильник гаснет, и стихи кончаю.

Г'лаза устали, пламя потушил,

но все еще сижу один во мраке...

И, сидя, слышал этой ночью взмахи:

то встречный ветер в борт волною бил.

Потоков шум в шестой луне,

как ливень яростный, жестокий...

за башней горною, высокой,

в буддийской келье слышен мне.

Ночь глубока... я не заснул,

стою, склонясь на балюстраду...

Заполнил уши водный гул,

лицо ж мое полно прохлады.

Вновь у дома Лю стена

разукрасилась цветами,

и опять пред воротами

в травах — пышная весна.

Всюду, всюду дух скорбит,

но тоскою не сравнится

тот, кто мало чувств таит,

с тем, в ком много их таится.

Призадумалось дерево груши моей,

что растет на речном берегу одиноко.

Думы эти о белой листве средь ветвей

умертвить тебя могут тоскою глубокой.

Словно дерево то — молодая вдова

в белом траурном платье из шелка простого,

и трепещут на свежем ветру рукава

и накидка из флёра, почти голубого.

Десять тысяч зеленеющих цепей

там, где Шуского ущелья вход.

На верху одной горы — огня красней —

одиноко дерево растет.

Уж весны конец. Родной я вспомнил сад,

но еще вернуться не могу...

Я один... И только красный листопад

понимает о тебе тоску.

Средь реки на флейте кто играет

в тихом сумраке ночном?

В каждом звуке сердце вспоминает

о весне в саду моем.

В это время всякий пожалеет,

что белеет седина...

А ведь я к тому еще имею

много скорби, мало сна.