Многочисленные агитаторы, на протяжении двух столетий рисовавшие перед трудящимися образы прекрасного будущего, часто спотыкались на вопросе о том, какие конкретные шаги надо совершить в первую очередь. И наоборот, программы конкретных мер, выдвигавшиеся политиками, то и дело подвергались критике из-за отсутствия перспективы, воспринимались как реформистские и чрезмерно умеренные. Но как бы то ни было, любая, даже утопическая, а тем более — реально осуществимая программа социальных преобразований состоит из частичных мер и шагов, причем порой не так важен сам этот список, как последовательность и взаимосвязь осуществляемых общественных изменений.

Мишель де Серто определял стратегию как «способность преобразовать исторические неопределенности в просчитываемые пространства»[369]. Осмысливая ситуацию, мы видим ее не просто как набор случайных обстоятельств и сумму проблем, каждую из которых нужно решать саму по себе, но и как совокупность возможностей, открывающихся перед нами. Однако «откроются» они лишь в том случае, когда мы сами четко понимаем, чего именно мы хотим и можем достичь.

Для Антонио Грамши задача политика и смысл его деятельности состоит в том, чтобы сформировать исторический блок, объединяющий родственные (но далеко не тождественные) интересы в русло общего дела. «Направлять волю на создание нового равновесия реально существующих и действующих сил, опираясь на ту определенную силу, которая считается прогрессивной, создавая условия для ее победы — все это значит, конечно, действовать на почве реальной действительности, но действовать так, чтобы суметь господствовать над ней и превзойти ее (или содействовать этому)»[370].

Политика начинается не там, где мы предаемся мечтам о лучшем мире, а только там, где эти мечты начинают воплощаться в реальные действия, связывающие воедино наши стремления с нашими интересами и нашими возможностями. Политика, безусловно, нуждается в риторике, в образах и общих словах, без чего невозможна не только пропаганда, но и просто распознавание «своих» и «чужих». Но суть политического действия определяется не лозунгами, а практическими задачами, на решение которых мобилизуют нас лозунги.

Именно этого категорически не хватало левым активистам, идеологам и художникам в эпоху торжества неолиберализма.

ПЕРЕХОДНАЯ ПРОГРАММА

В практической программе «Коммунистического манифеста», по мнению Шумпетера, «не было ни единого пункта, который однозначно трактовался бы как типично или чисто социалистический»[371]. Обосновывая свою оценку, он ссылается на то, что по отдельности эти требования можно было встретить и у радикальных буржуазных авторов. Правда, с таким же успехом можно, наоборот, утверждать, что целый ряд буржуазных реформаторов для спасения или исправления системы использовали инициативы из арсенала социалистов. Более того, можно добавить, что почти все меры, за которые ратовали в 1848 году Маркс и Энгельс, не просто были осуществлены на практике, но и были реализованы в рамках капитализма. Чего Шумпетер не хочет признать, так это того факта, что именно давление слева и политические успехи рабочего движения привели к реализации подобных реформ. Между тем здесь мы сталкиваемся с принципиальным вопросом, от которого уклонялись не только либеральные мыслители, подобные Шумпетеру, но и многие левые. Что делает ту или иную техническую меру именно социалистической по своей сути?

Показательно, что сами авторы «Коммунистического манифеста» говорили о необходимости проведения «мероприятий, которые экономически кажутся недостаточными и несостоятельными, но которые в ходе движения перерастают самих себя и неизбежны как средство для переворота во всем способе производства»[372]. Иными словами, для них было совершенно ясно, что ни одна из предлагаемых реформ сама по себе не создает нового общества. Система радикально изменится лишь тогда, когда новые институты и правила начнут работать, создавая в совокупности новую логику развития.

По мнению Маркса и Энгельса, меры, проводимые революционным правительством, будут «различны в различных странах». Тем не менее они сформулировали короткий список реформ, включающих экспроприацию земельной собственности и обращение земельной ренты на покрытие государственных расходов, высокий прогрессивный налог, отмену права наследования, централизацию кредита в руках государства посредством национального банка с государственным капиталом и с исключительной монополией. Также они выступали за централизацию всего транспорта в руках государства, увеличение числа государственных фабрик, орудий производства («содействие постепенному устранению различия между городом и деревней», «конфискация имущества всех эмигрантов и мятежников», «устранение фабричного труда детей» и т. д.)[373]. Вполне понятно, что конкретные инициативы авторов «Манифеста» были сформулированы применительно к социально-экономическим и политическим условиям середины XIX века. Но для современного читателя гораздо важнее понять общую логику и направленность их инициатив.

То, что Маркс и Энгельс разработали именно такой комплекс мер, далеко не случайно. И прежде всего бросается в глаза то, что, с одной стороны, эти меры не предполагают ни полного устранения рыночных отношений, ни отмены денег, ни запрета частного предпринимательства, но, с другой стороны, являются крайне радикальными для своего, а отчасти и для нашего времени. По сути дела, речь идет о формировании нового ядра экономической системы за счет создания сильного общественного сектора в сфере финансов, промышленности, транспорта и сельского хозяйства. Именно эти новые хозяйственные институты изменят общую логику общественного воспроизводства и отношения между людьми, что естественным образом приведет к дальнейшим изменениям, предсказывать которые Маркс и Энгельс принципиально отказывались, ибо это вопрос естественного демократического развития. Революция, отменяя господство буржуазии, создает прежде всего возможность социалистических отношений. Но эта возможность никогда не откроется, если не будут сделаны определенные исторически назревшие шаги, если не будет запущен механизм вовлечения общества в управление собственными делами — не только политическими, но и хозяйственными, социальными и культурными.

Спустя 90 лет, в 1938 году, объясняя свою концепцию «переходной программы», Лев Троцкий писал, что в условиях системного кризиса «каждое серьезное требование пролетариата и даже каждое прогрессивное требование мелкой буржуазии неизбежно ведут за пределы капиталистической собственности и буржуазного государства»[374]. Конечно, Троцкий ошибся в своих прогнозах относительно приближающегося краха капиталистической системы, который казался ему неминуемым в самое ближайшее время. Жизнь старому режиму, по его мнению, продлевал лишь «оппортунистический характер пролетарского руководства», а объективные условия для торжества социализма созрели настолько, что любые попытки усомниться в данном выводе «представляют собою продукт невежества или сознательного обмана»[375]. Однако кризис, о котором идет речь, и в самом деле был крайне масштабным — Великая депрессия и Вторая мировая война действительно потрясли буржуазный мир, выживший лишь за счет глубоких реформ в странах ядра его мир-системы, не говоря уже о приходе коммунистов к власти большом числе стран Европы и Азии — от Албании и Польши до Китая и Вьетнама. Так что анализ Троцким текущего кризиса был вполне верным, даже если сделанные им выводы и оказались преждевременно оптимистическими.

Чем больше масштабы проблем, с которыми сталкивается капитализм, тем более «подрывными» оказываются многие реформистские требования, звучащие, на первый взгляд, довольно умеренно. Система, с одной стороны, просто не может их удовлетворить, не рискуя сломать господствующие отношения и выгодный для нее баланс сил, а с другой стороны, эти требования не только не предполагают немедленной отмены капитализма, но и продиктованы его собственным текущим положением. Они экономически назрели и необходимы, но политически оказываются невыполнимыми. «Если капитализм не способен удовлетворить требования, неотвратимо вытекающие из порожденных им самим бедствий, пусть погибнет. „Осуществимость“ или „неосуществимость“ есть в данном случае вопрос соотношения сил, который может быть решен только борьбой. На основе этой борьбы, каковы бы ни были ее непосредственные практические успехи, рабочие лучше всего поймут необходимость ликвидации капиталистического рабства»[376].

Дезорганизация мирового хозяйства и процессов социального воспроизводства, начавшаяся после Великой рецессии 2008–2010 годов, продемонстрировала, что в XXI веке на новом уровне капитализм столкнулся с теми же проблемами и противоречиями, что и за сто лет до того. Точно так же и дебаты, сопровождавшие времена революционных и военных потрясений первой половины XX века, вновь стали актуальными. В контексте кризисных процессов, не отпускающих мировую экономику на протяжении уже второго десятилетия с 2008 года, контуры новых переходных требований уже вполне вырисовываются.

Прежде всего речь идет о необходимости непосредственного общественного управления секторами, удовлетворяющими коллективные потребности, решающими задачи общественного воспроизводства. По сути дела, об этом говорили уже Маркс и Энгельс в «Коммунистическом манифесте», и последующий опыт показал, что попытки удовлетворить коллективные потребности через рыночное соревнование фирм и индивидов, которые должны справляться с общим делом через сумму частных, не связанных между собой решений, в лучшем случае порождают чудовищную неэффективность и затрату излишних ресурсов.

Внутри самого капитализма, под влиянием его собственного развития возникает и стремительно растет государственный сектор в экономике. Это происходит задолго до того, как требования национализации, провозглашаемые социалистами, стали доминировать в политической повестке. Государство, отмечал Энгельс в конце XIX века, «вынуждено взять на себя руководство производством. Эта необходимость превращения в государственную собственность наступает прежде всего для крупных средств сообщения: почты, телеграфа и железных дорог»[377].

Коллективные потребности и коллективное потребление подразумевают и коллективную собственность. Транспорт, водоснабжение, энергетика, обеспечение экономики базовыми ресурсами, необходимыми для самого ее существования, не говоря уже о науке, здравоохранении и образовании, относятся к числу таких сфер. Совершенно не обязательно, чтобы речь шла о централизованном государственном контроле. Очень многие задачи наилучшим образом решаются на местах, через демократические органы власти, сформированные на региональном и муниципальном уровнях. Формы социализации могут быть разными, как и вытекающие из этого методы управления, но так или иначе не может быть серьезной левой альтернативы, даже реформистской, не ставящей подобные вопросы. В середине XX века под давлением объективной необходимости большая часть индустриально развитых стран сделали шаги в этом направлении, но неолиберализм почти повсюду привел к масштабной волне приватизаций. Совершенно очевидно, что теперь уже и процесс приватизации должен быть обращен вспять, не ради торжества левой идеологии, а ради торжества здравого смысла. Таким образом, напрашивается расширение общественного сектора (в первую очередь в сырьевых отраслях, наукоемких производствах, транспорте и коммуникациях, непосредственно работающих на обеспечение общественных благ), возвращение государству стратегических предприятий и общественных служб, отобранных у него в ходе приватизации.

ЧТО ДЕЛАТЬ?

Стремительно развившаяся в конце XX века финансиализация капитализма превратила банковский сектор, который был просто одной из отраслей хозяйства, в силу, контролирующую развитие других сфер экономики, и в фактор массовой занятости и организации повседневной жизни людей. По сути дела, финансовая инфраструктура в XXI веке стала частью системы жизнеобеспечения городского населения большинства стран. И отсюда столь же неминуемо возникает потребность в социализации финансов, по сути, уже начавшей происходить в ходе кризиса 2008–2010 годов. Однако меры по государственной поддержке и реорганизации банков, проведенные правительствами как на Западе, так и в России или Латинской Америке, проводились за счет общества в интересах капитала. Они показали, что собственники и ориентированный на максимизацию прибыли менеджмент не справляются со стихийными процессами и силами, которые они сами же породили. Национализация банков, признанных необходимой частью воспроизводства системы (too big to fail), встает в порядок дня. Необходимым следствием такой политики станет демократизация кредита и превращение финансовой инфраструктуры в часть упорядоченной системы общедоступных услуг для граждан и предприятий.

Растущий общественный сектор необходим не только для того, чтобы оптимизировать процессы коллективного использования ресурсов. Его важнейшая задача состоит в том, чтобы дать гражданам полноценный контроль над экономическими и социальными процессами. В свое время еще Троцкий писал, что суть социализма в том, чтобы на основе передовых технологий сформировать экономический порядок, когда труд не нуждается в принуждении, не требует «иного контроля, кроме контроля воспитания, привычки, общественного мнения. Нужна, говоря откровенно, изрядная доля тупоумия, чтоб считать такую, в конце концов, скромную перспективу „утопичной“»[378]. В XXI веке требованием времени становится демократизация принятия решений в общественном секторе, открытость и прозрачность всех процедур, принятие общих правил, регулирующих работу государственных предприятий.

По той же причине социализация экономики вовсе не обязательно должна принимать форму огосударствления. Несомненно, именно в национализации частной собственности марксисты со времен «Коммунистического манифеста» видели решающий инструмент социалистических преобразований. Однако уже Маркс и Энгельс недвусмысленно предупреждали, что собственность является не более чем юридической формой, за которой скрываются определенные производственные и общественные отношения. Именно в изменении этих отношений состоит социальный смысл революции: «Государственная собственность на производительные силы не разрешает конфликта, но она содержит в себе формальное средство, возможность его разрешения»[379].

Реализация данной возможности, как и любой другой, зависит от деятельности людей и от их способности сформировать новые институты, соответствующие их потребностям. Национализация промышленных предприятий, финансовых учреждений, частных поместий и культурных ценностей неминуемо ставила перед обществом не только вопрос о том, как эффективно всем этим управлять, но и о том, в чьих интересах и как будут приниматься решения.

«Чтоб стать общественной, частная собственность неминуемо должна пройти через государственную стадию, как гусеница, чтоб стать бабочкой, должна пройти через стадию куколки, — писал Троцкий. — Но куколка не бабочка. Мириады куколок гибнут, не успев стать бабочками»[380]. На протяжении XX века уже был накоплен богатый опыт развития муниципальных предприятий, работающих в тесной связке с общественным самоуправлением. Сегодня мы можем, конечно, видеть ограниченность представлений о рабочем контроле, типичных для начала XX века, когда самоуправление сводилось к проходившим время от времени собраниям сотрудников предприятия, иногда вмешивающимся в технические вопросы, которые надо было доверять специалистам, а иногда, наоборот, самоустранявшихся от решения вопросов развития, сводя свою роль к избранию руководства.

И все же самоуправление трудовых коллективов отнюдь не было утопией даже в индустриальную эпоху, несмотря на очевидные проблемы с ограниченной компетентностью работников. Карл Каутский подчеркивал, что обобществление производства «должно быть осуществлено на основе господства демократии и внутри предприятия, то есть на основе демократического управления предприятием при участии рабочих с одной стороны потребителей — с другой»[381]. Однако социал-демократия никогда не ставила вопрос о производственном самоуправлении как практический, даже тогда, когда под ее руководством происходила национализация компаний. В лучшем случае речь шла о правах профсоюзов, гарантиях условий труда и занятости в общественном секторе.

В свою очередь, Лев Троцкий, находясь в изгнании, активно поддерживал идею экономической демократии: «В условиях национализованного хозяйства качество предполагает демократию производителей и потребителей, свободу критики и инициативы, т. е. условия, несовместимые с тоталитарным режимом страха, лжи и лести»[382]. Однако в годы, когда он был у власти, в том числе занимаясь и хозяйственными вопросами, Троцкий, напротив, настаивал прежде всего на жесточайшей дисциплине и централизации, порой даже милитаризации в деле управления промышленностью. И это далеко не случайно. Задачи, порожденные необходимостью мобилизации индустриального производства в условиях военных действий, когда ни рыночные стимулы, ни привычные методы менеджмента, ни демократический механизм не работали, приходилось решать административными и командными методами.

Тем не менее во время испанской революции 1936–1939 годов в Мондрагонских кооперативах или в Югославии при Иосипе Броз Тито предприятия, управляемые выборными органами, оказывались вполне способными эффективно организовать производство. Таким образом, утверждать, будто все попытки рабочего самоуправления заканчивались неудачей, было бы неверно. Ограниченность самоуправленческого социализма, однако, состоит в том, что он не только оставляет за бортом интересы потребителей и целых социальных групп, не участвующих непосредственно в процессе производства, но и не создает механизмов для формирования и реализации стратегии долгосрочного развития экономики. Эту проблему заметил еще Макс Вебер, анализируя революционные события 1917–1920 годов в Европе, когда показал, что социализм рабочих советов оказывается в итоге «социализмом распределения», в основе которого лежат интересы работников[383].

На практике возникающие противоречия разрешались за счет стихийного или сознательного внедрения рыночных стимулов, по сути, возвращая работу предприятий к условиям, существовавшим в эпоху раннего буржуазного общества. Парадоксальным образом самоуправленческий социализм оказывался на практике куда ближе к моделям «классического» рынка, чем корпоративный капитализм. Таким образом, опыт XX века показывает, что, во-первых, производственное самоуправление может и будет работать в интересах общества, когда окажется интегрировано в широкую систему демократических институтов, включая подчиненное представительным органам хозяйственное и социальное планирование, а во-вторых — если самоуправление перестанет быть исключительно «производственным». Участниками принятия решений в таком случае становятся профессиональные, научные местные сообщества, вырабатывающие собственные приоритеты и формулирующие свои предложения. Означает ли такая система отмену рынка? Это совершенно не обязательно. Но участие трудящихся в управлении неминуемо создает иные стимулы и приоритеты, не только компенсирующие неминуемые, как показал Й. Шумпетер, провалы рынка, но и выходящие далеко за его пределы.

Александр Шубин, описывая опыт рабочего самоуправления, накопленный в ходе революционной волны 1917–1923 годов (не только в России, но также в Италии, Австрии и других странах), подчеркивает, что стихийная самоорганизация трудящихся повсюду потерпела поражение. «Австрийские и венгерские левые пытались сделать то, что в 1918 году не получилось у большевиков — сбалансировать различные уровни управления и самоуправления социализированным (некапиталистическим) промышленным производством. Но их построения были рассчитаны не на поощрение инициативы снизу, а на ее сдерживание различными противовесами бюрократического свойства»[384]. И всё же Шубин приходит к выводу, что главная проблема была в самих трудящихся массах, которые культурно и психологически не были готовы взять в свои руки контроль над общественными и производственными процессами на долгосрочной основе. Ситуация, однако, должна измениться в исторической перспективе, поскольку на смену классическому машинному производству начала XX века приходят новые технологии, а вместе с ними формируется и новый тип работника, который сможет более успешно продолжить начатое за сто лет до того дело. «Миссия левых социалистов, обычно не осознаваемая ими, заключалась в том, чтобы создать заделы на будущее, опережающие задачи своего времени и способные раскрыться по завершении модернизации»[385].

Управление производством не может быть доверено исключительно его сотрудникам, поскольку существует масса вопросов, затрагивающих потребителей и смежников, касающихся экологии или интересов территории, где разворачивается производство. К тому же экономика никогда не сводилась и тем более в XXI веке не сводится к промышленным предприятиям. Но в то же время технологические и информационные революции, начиная с 1980-х годов изменившие характер экономической жизни, открывают множество новых возможностей для участия трудящихся в управлении, создавая соответствующие организационные платформы.

Развитие технологий, идущее параллельно с исчерпанием спроса и углублением системного кризиса, создает запрос на преобразование коммерческих платформ в общедоступный инструмент развития, замену частных корпораций институтами общественного сектора. Использование общественной инфраструктуры самостоятельными участниками, в том числе и действующими по правилам рынка, становится реальностью уже сегодня. Но успешное развитие возможностей, которые эта новая реальность открывает, зависит уже от социальных преобразований и от способности общества контролировать новые информационные платформы, делая их открытыми, прозрачными и свободными. Решение такой задачи требует не только политической воли, но решимости бороться с отжившими буржуазными отношениями и соответствующими корпоративными интересами.

Субъектом принятия решений могут быть не только трудовые коллективы классического индустриального типа, но и организующиеся как часть гражданского общества профессиональные сообщества (а не только традиционные профсоюзы). В отличие от авторитарных корпораций, формируемых при капитализме по вертикальному принципу, такие сообщества выстраиваются снизу, часто стихийно, на основе самоорганизации, нередко — в ходе конфликта с государством и бизнесом.

Именно на основе самоорганизации профессиональных сообществ могут быть проведены социалистические преобразования в сфере науки, здравоохранения, образования. Социальное государство, за которое мы боремся, должно быть освобождено от диктата бюрократии так же, как политические институты — от диктатуры элиты.

ДЕМОКРАТИЧЕСКОЕ ПЛАНИРОВАНИЕ

Хорошо известно высказывание Дж. М. Кейнса о социализации инвестиций как важнейшем и в некотором смысле достаточном средстве для преодоления анархии рынка. Отказ от неолиберализма не может произойти без радикального пересмотра социально-экономической структуры. В заключительной части «Общей теории занятости, процента и денег» британский экономист подчеркивал, что «достаточно широкая социализация инвестиций окажется единственным средством, чтобы обеспечить приближение к полной занятости, хотя это не должно исключать всякого рода компромиссы и способы сотрудничества государства с частной инициативой»[386]. Аналогичным образом мыслил и выдающийся польский экономист Оскар Ланге, настаивавший на том, что социализация инвестиций позволит не только повысить их эффективность, но и выплачивать всем членам общества социальный дивиденд из части получаемой государственным сектором прибыли. Масштабы этих выплат оказываются непосредственно зависимыми от успехов, достигнутых экономикой, а также от коллективно формулируемых приоритетов, которые устанавливает представительный совет[387].

Идеи Кейнса и Ланге становятся тем более актуальны в XXI веке, когда на передний план выходят вопросы экологического и социального планирования, но самое главное — невозможно иным способом обеспечить содержательное наполнение демократического процесса. Выбор очевиден: либо планирование становится основной задачей представительных институтов государства (и созданных на таком основании институтов международной кооперации), либо демократия отмирает, превращаясь в устаревший фасад, не особо даже прикрывающий новый корпоративный тоталитаризм.

Хотя нарастающая потребность в стратегическом планировании развития заставляет вернуться к мысли Дж. М. Кейнса о социализации инвестиций, решение этого вопроса не может быть сведено к призывам возродить принципы советского планирования, дополнив его новейшими достижениями вычислительной техники. Советский Госплан, пытавшийся планировать все от строительства атомных электростанций до производства чайных ложечек, был инструментом ускоренной индустриализации, необходимым для концентрации крайне ограниченных ресурсов в первой половине XX века. Выполнив свою роль, он продемонстрировал также издержки и ограниченность подобного подхода, когда эффективность управления снижалась пропорционально достигнутым успехам. Наукоемкая, разнообразная экономика требует гибкости, свободы не только для людей, принимающих решения, но и для тех, кто непосредственно осуществляет на практике поставленные задачи. Однако это отнюдь не отменяет потребности в плановой координации и в совместной выработке стратегических перспектив. Напротив, эта потребность стремительно растет, о чем свидетельствует не только экологический кризис, но и диспропорции между спросом и предложением, социальным и экономическим развитием, ростом богатства общества и столь же растущим неравенством его распределения.

Пандемия, военные события, финансовые кризисы и необходимость глобального внедрения новой энергетики (неважно — ради спасения планеты или ради придания динамизма технологическому развитию) — все это в совокупности уже привело в начале 2020-х годов к внедрению новых элементов государственного планирования и регулирования. Но главная борьба развертывается не вокруг вопроса о том, насколько рынок будет преобразовываться с помощью плановых решений, а вокруг того, кто будет планировать, как и в чьих интересах. Первоначальные отношения между людьми, возникающие в процессе производства, формируют и видоизменяют возникающую на этом основании социальную структуру. В свою очередь, на этой основе общество формирует новые интересы, возможности и потребности, которые оказывают самое непосредственное влияние на экономику. Так что всевозможные конфликты, возникающие на почве распределения благ, — это не что-то, существующее отдельно от хозяйственной практики, мешающее ей или осложняющее гладкое ведение процесса (как склонны думать экономисты-рыночники), а как раз необходимая и естественная часть экономической жизни, без чего она просто не может развиваться.

Разумеется, учет социальных интересов, экологических ограничений, культурных требований, демократических прав и процедур неминуемо снижает прибыль компаний. Но и максимизация прибыли на рынке отнюдь не является гарантией эффективного ведения дел каждым отдельным предприятием, не говоря уже об обществе в целом. Так, Макс Вебер, ссылаясь на исследования С. Сисмонди и В. Зомбарта, показывал, что высокая рентабельность «часто не имеет ничего общего с оптимальной с точки зрения использования имеющихся средств производства организацией хозяйства»[388]. Суммарная эффективность общественного воспроизводства не только не сводится к тому, насколько эффективно работает каждое отдельное предприятие, она достигается за счет взаимодействия различных секторов, отраслей и компаний. Хуже того, максимизация прибыли в одном звене цепочки может резко понизить эффективность работы всех остальных звеньев.

Социалистическая политика не может сводиться к призыву сделать экономическое развитие планомерным. Мы боремся за то, чтобы планирующие органы были подконтрольны обществу и его демократическим представителям. Если речь идет о государственных финансах, то возникает задача мобилизовать средства не для финансирования правительственных расходов, а для поддержки общественных инвестиций в производство, региональное развитие, науку и образование, повышение качества жизни людей не только за счет потребления, но и за счет улучшения среды, в которой люди живут).

Корпоративное планирование давно является фактом, и без него капиталистическая экономика XXI века в принципе не была бы возможна. Сложные логистические цепочки, оптимизация затрат и распределение работ — все это давно стало важнейшей частью управления, ориентированного уже не столько на рынок и клиентов, сколько на повышение внутренней эффективности организации. Однако такая борьба за эффективность не просто игнорирует социальные интересы, потребности работников, экологию, культурные и организационные проблемы регионов и сообществ, на территории которых размещаются подразделения корпорации, но, напротив, реализуется за счет того, что все эти интересы приносятся в жертву ради максимизации прибыли.

С одной стороны, планирование развивается внутри капитализма, но направлено на реализацию частных интересов. С другой стороны, институты планирования сложились на протяжении XX века и в рамках социального государства. Однако переход от регулируемого капитализма к неолиберализму привел к их приватизации[389]. Типичным примером этого является превращение центральных банков в независимые от государства учреждения, находящиеся под непосредственным контролем финансовой олигархии и диктующие свою волю суверенным правительствам. Внедрение единой европейской валюты имело в первую очередь ту же цель. Лишив правительства контроля над денежной эмиссией, финансовый капитал превратил страны с более слабой экономикой в своих заложников, принудив заимствовать под ростовщические проценты необходимые деньги, которые в противном случае могли бы просто быть просто напечатаны. Трагические последствия можно было наглядно наблюдать на примере греческого кризиса 2010 года. Социалистическое планирование может и должно использовать накопленный организационный и технический опыт современного корпоративного планирования, но подчинить процесс новым задачам и новым — массовым, демократическим — интересам, сделать согласование этих разнообразных интересов органической частью процесса принятия решений.

Обобщение запросов и предложений, идущих «снизу», является не самой простой работой, а сами эти запросы далеко не всегда обеспечены необходимыми ресурсами. К тому же они порой противоречат друг другу. Но именно поэтому возникает необходимость формировать институты и процедуры, позволяющие эту низовую инициативу организовать, направить в конструктивное русло и сделать фундаментом новой демократии участия.

Подобные вопросы в принципе не могут быть решены заранее и тем более описаны на основе одних лишь теоретических построений. Это вопросы прежде всего практические, а задача теории в данном случае состоит в критическом обобщении практического опыта. К счастью, необходимый опыт уже отчасти накапливается, даже в рамках капиталистической системы. Одним из поучительных примеров такой практики являются партисипативные бюджеты, распространившиеся во многих городах к началу XXI века.

Партисипативный бюджет, внедренный Партией трудящихся в бразильском городе Порту-Алегре, а затем и во всем штате, может быть рассмотрен как один из механизмов демократического планирования. В России по сходным принципам формировался пятилетний план развития Иркутской области, осуществлявшийся в 2015–2019 годах, когда губернатором там был Сергей Левченко. Показательно, что составление плана начиналось со сбора заявок и предложений на муниципальном уровне. Администрация региона вела консультации с мэрами городов, депутатами и гражданами. Далеко не все предложения и пожелания оказывались исполнимыми. В итоге было «получено 1741 предложение от жителей 36 муниципальных образований Иркутской области (85,7 % всех муниципальных образований) по более чем 30 темам»[390]. В результате реализации «пятилетки Левченко» область резко улучшила свои экономические показатели, повысилась заработная плата, рост промышленного и сельскохозяйственного производства стал явно опережать общероссийские показатели. Впечатляющими оказались и финансовые результаты — область почти полностью освободилась от долгов. Зато политический результат этого успеха был предсказуемо парадоксален: федеральная власть добилась досрочной отставки «красного губернатора», который своими достижениями дискредитировал деятельность своих коллег и федерального правительства, неспособных показать сопоставимые результаты. Что в очередной раз подтверждает известную истину: без борьбы за власть невозможно достичь серьезных общественных преобразований даже на локальном уровне.

Поскольку выделение общественных средств в качестве инвестиций является важнейшим вопросом социалистического планирования, демократические органы встают перед вопросом о критериях и приоритетах выделения ресурсов, одним из которых, безусловно, остается рентабельность. Однако наряду с этим важную роль играют социальный эффект проектов, их экологические последствия и т. д. Инвестирование в экологические, социальные, научные или образовательные программы может стать важнейшим фактором экономического роста — куда более соответствующим интересам человечества, чем вложение денег в военное производство, которое при капитализме остается для государства самым простым способом создавать новые рабочие места.

Примером такого подхода, уже реализованного на практике, является работа корпорации Sitra в Финляндии. Созданный в рамках государственного сектора венчурный инвестиционный фонд в 1990-е годы и позднее не только существенно помог оживлению экономики, погруженной в глубокую депрессию, и способствовал технологической модернизации страны, но и позволял решать социальные задачи, преодолевая или смягчая гендерное неравенство или диспропорции между регионами. Фонд действует под контролем парламента, и решения принимаются наблюдательным советом, представляющим различные общественные интересы[391].

Превращение корпоративного планирования в социалистическое предполагает также информационную открытость всех предприятий общественного сектора по отношению друг к другу, своим сотрудникам и обществу. Открытый и свободный доступ к информации, программному обеспечению и технологиям — это не просто дань принципам демократии, такой принцип повышает совокупную эффективность социалистического сектора экономики. На этой основе выстраивается кооперация между коллективами и организациями, возникают разные (в том числе самоорганизованные) платформы для демократической координации.

«ЗЕЛЕНЫЙ НОВЫЙ КУРС»

В начале 2010-х годов, когда Великая рецессия наглядно подтвердила опасения, высказывавшиеся критиками неолиберальной экономики, эксперты, журналисты, а затем и политики заговорили о новых ориентирах развития. Причем дискуссию эту вели не только левые. Так появилась идея «Зеленого нового курса» (Green New Deal). Ее сторонники вдохновлялись опытом Нового курса президента Ф. Д. Рузвельта, реформы которого помогли Соединенным Штатам преодолеть последствия Великой депрессии. Организованные государством строительство дорог и общественные работы наряду с производством вооружения во время Второй мировой войны создали миллионы новых рабочих мест для американцев и заложили основы роста благосостояния, продолжавшегося три десятилетия.

В свою очередь, идея «Зеленого нового курса» предполагала использование тех же методов, но выдвигала несколько иные приоритеты развития, когда стимулом экономического роста становятся инвестиции в сохранение и восстановление природной среды, замена более грязных в экологическом смысле технологий и практик потребления более чистыми, развитие общественной транспортной инфраструктуры, снижающей потребность людей в личных автомобилях, развитие образования, науки, здравоохранения и социальных услуг. Именно государство, согласно концепции Green New Deal, должно выступить основным инвестором, своего рода локомотивом, вагон за вагоном вытаскивающим из кризиса частный сектор.

Идеология Green New Deal объединила умеренных левых, экологические движения и даже значительную часть бизнеса, увидевшего в ней перспективу экономического роста. Сенатор Берни Сандерс использовал эти лозунги в ходе своей президентской кампании в 2016 и 2020 годах, да и менее радикальная часть Демократической партии США готова была работать с подобными идеями. В других западных странах тема Green New Deal начала активно обсуждаться. Тем не менее практическое воплощение реформ откладывалось на неопределенный срок, а кризис неолиберального экономического порядка развивался куда быстрее, чем продвигалась вперед политическая дискуссия.

Российско-украинский конфликт заставил правительства Запада размещать на промышленных предприятиях многочисленные военные заказы, стихийно работая на возрождение более традиционной формы кейнсианства, когда рабочие места создаются ради производства вооружений. Правда, резкое сокращение поставок российского топлива в Западную Европу оживило дискуссию об альтернативных источниках энергии, но предсказуемо предпочтение отдавалось краткосрочным решениям.

Тем не менее вопрос о необходимости экологических приоритетов развития остается в порядке дня. Призыв высаживать леса, чтобы убрать избыток парниковых газов в атмосфере, или развивать общественный транспорт для того, чтобы избавить города от загазованности и дорожных пробок, вполне рациональны. Это позволяет создавать множество действительно полезных рабочих мест, стимулировать научные исследования и укреплять местные сообщества. Беда лишь в том, что политика, ориентированная исключительно на экологические приоритеты и игнорирующая другие противоречия современного капитализма, просто не будет работать.

Сам факт, что мы вынуждены снова говорить про «право на образование» или «право на здоровье», даже о «праве на чистый воздух» свидетельствует не об общественном прогрессе, а, напротив, о серьезной деградации общества, превратившего то, что ранее было общедоступным, в привилегию. В свое время Бодрийяр заметил, что разговор про «право на чистый воздух» на деле означает «утрату чистого воздуха как естественного блага, его переход к статусу товара и его неравное социальное перераспределение»[392]. Климатический кризис наряду с растущими социальными диспропорциями и дефицитом ресурсов (порожденным не столько их объективным исчерпанием, сколько специфическими методами их использования в условиях позднего капитализма) становится важнейшим стимулом к превращению планирования из внутрикорпоративной в общегосударственную и затем глобальную практику.

Левые партии всегда выступали (по крайней мере — в теории) за жесткие законы, блокирующие возможность разрушения городской среды под видом «развития». Однако эти законы, призванные лишь сдерживать хищнические действия капитала, выступали исключительно ограничивающим фактором, превращая многих радикальных левых в противников экономического роста как такового и даже в агрессивных технофобов. Такая позиция в любом случае является тупиковой, ибо сталкивается с объективными потребностями общества, требующими не ограничения хозяйственной деятельности людей, а перенаправления ее на решение задач, выходящих за границы интересов капитала. Стратегическая перспектива состоит не в том, чтобы блокировать экономический рост (хотя он и не является самоцелью), а в том, чтобы создавать позитивные стимулы, формировать новые условия для экономического прогресса. Развитие общественного сектора, поставленного под контроль местных сообществ, создает благоприятные условия для восстановления и защиты не только природной, но городской, культурной среды.

Совершенно ясно, что практическая работа такого масштаба не может останавливаться на национальном уровне. Но, в свою очередь, решения, затрагивающие глобальные процессы, могут успешно вырабатываться и реализовываться лишь в том случае, если они опираются на соответствующие институты, существующие на национальном, региональном и местном уровнях.

Перефразируя известную фразу Жоржа Клемансо о том, что война — слишком серьезное дело, чтобы доверять ее генералам, можно сказать, что экология — слишком серьезное дело, чтобы доверять ее экологам, а экономика значит для нашей жизни слишком многое, чтобы доверять ее технократам от управления, даже если эти технократы являются искренними и убежденными социалистами.

Социалистическая политика представляет собой комплексную деятельность, направленную на восстановление социальности, подрываемой логикой рыночной конкуренции, принявшей наиболее радикальную форму в условиях неолиберализма. Преодоление последствий фрагментации, однако, становится уже не вопросом утверждения идейных принципов левых, а общественной потребностью, которую по-разному чувствуют люди разных взглядов и даже принадлежащие к разным социальным группам и классам. Проблема в том, чтобы объединить их для общей конструктивной работы, не разделяя ни по признаку идентичности, ни по идеологии, ни по узко понимаемому классовому признаку. Тем более что в процессе преобразований классовая структура общества и его культура неминуемо меняются и попытки закрепить их в первоначальных формах, заморозить или бюрократически зафиксировать становятся фактором социального консерватизма, даже если продвигаются под революционными лозунгами. Общество может успешно интегрироваться не через общую принудительную идеологию, а через участие в конструировании новой экономики и совместном принятии решений на разных уровнях[393].

Основной парадокс современного социалистического проекта состоит в том, что ничего принципиально нового не надо придумывать. Нет ни малейшего смысла в изобретении очередных утопий. За 200 лет развития социалистических движений появилось не только великое множество идей, но и накоплен огромный практический опыт, пусть и не всегда успешный. В конце концов, неудачи прежних социалистических экспериментов тоже обогатили нас огромным количеством теоретического и практического знания. Будучи критически освоен и обобщен, этот опыт становится вполне достаточным основанием для новой экономической и политической практики. Надо лишь собрать пазл. Однако именно для этого и нужна политическая воля, движение, способное эту волю выработать и коллективно направить на решение практических вопросов.