В откровении Иоанна Богослова конец света возвещают четыре всадника Апокалипсиса, символизирующие болезни, голод, войну и смерть. К несчастью, закат эпохи неолиберализма вполне соответствовал древним пророчествам. Еще не завершилась пандемия ковида, а в Европе уже развернулся масштабный конфликт — между Россией и Украиной.
Больших войн между государствами здесь не было с 1945 года. Череда вооруженных конфликтов, порожденных на Балканах распадом Югославии, все же была чем-то вроде междоусобицы, пусть и крайне кровавой и сопровождавшейся интервенцией Запада. По той же логике развивались и конфликты на постсоветском пространстве, включая и восстание на Юго-Востоке Украины в 2014 году, приведшее к отделению Донецка с Луганском, а также к присоединению Крыма к России. Даже войны, происходившие за пределами Европы, по большей части не принимали форму межгосударственных столкновений. После затяжной войны Ирана и Ирака речь шла либо о коалиционных усилиях Запада, занимавшегося наказанием того или иного режима в Азии, либо о гражданских войнах, сопровождавшихся иностранными интервенциями.
На протяжении десятилетий мир жил с представлением, что, хотя войны по-прежнему возможны, подобные события происходят исключительно на периферии капиталистической системы, не затрагивая напрямую ее центр. Однако благодаря распаду советского блока и формированию на его руинах новых олигархических режимов периферийный капитализм прочно обосновался на востоке Европы, в непосредственной географической близости к странам центра.
Тем не менее вооруженный конфликт между Россией и Украиной, разразившийся в 2022 году и быстро принявший черты глобального противостояния, в которое прямо или косвенно оказались вовлечены почти все страны мира, не возник на пустом месте и не был вызван исключительно волей или ошибками политиков. Ситуация созревала на протяжении долгого времени, и не только в плане политическом.
Анализируя изменения, произошедшие в начале XXI века, американский социолог Уильям Робинсон отмечает, что демонтаж социального государства и сокращение соответствующих статей государственных расходов сопровождались перераспределением средств в пользу силовых структур (не только военных, но и полицейских). Причем речь идет не только об изменении структуры бюджетов, но и о том, что были запущены экономические процессы, которые он называет «милитаризированным и репрессивным накоплением» (militarized accumulation and accumulation by repression). Разумеется, развитие этого процесса было неравномерным. Окончание холодной войны сопровождалось резким сокращением военных расходов, что тоже имело немалое значение для неолиберального проекта, поскольку вело к массовым увольнениям работников, причем именно в тех отраслях, где ранее занятость была высокооплачиваемой и гарантированной. Это способствовало трансформации рынка труда, прекаризации и установлению системы «гибких» (flexible) трудовых отношений в интересах капитала. Однако параллельно с сокращением чисто военных расходов происходило стремительное наращивание различных спецслужб, полицейских и охранных структур (государственных и частных), их перевооружение и технологическое преобразование. В целом силовой блок большинства государств все более приобретал именно репрессивно-контрольные функции. Тем не менее уже Война в заливе в 1991 году показала, что разоружение было лишь временным этапом в развитии силового блока. Борьба против терроризма (на Западе) и необходимость подавления сепаратизма (в России) обеспечили идеологическое обоснование новому росту военных расходов в начале 2000-х годов. Несмотря на то что массовое производство тяжелых вооружений во многих странах было свернуто, расходы на силовой блок повсюду оставались крайне высокими или росли.
«Наращивание военных расходов, — пишет Робинсон, — прикрывается заимствованиями на международных финансовых рынках. Взятые в долг деньги потом идут на поддержание милитаризированного накопления и выплату процентов кредиторам. Характер этого процесса становится очевидным, когда мы оцениваем масштабы выплат одних лишь процентов по долгам, связанным с войнами в Ираке и Афганистане. Речь идет о суммах, оценочно равных 7,5 триллиона долларов к 2050 году»[264].
В этом плане процессы, происходившие в России с ее явной тенденцией неуклонного повышения государственных расходов на силовые структуры, ростом численности этих структур и расширением их вмешательства в разные стороны жизни, были не исключением из общего правила, а скорее, как это часто происходило в русской истории, крайним, даже экстремальным, но все же проявлением общей тенденции.
«Чем более государственная политика ориентирована на войну и репрессии, — продолжает Робинсон, — тем больше возможностей открывается для транснационального накопления капитала, тем больше политические представители транснационального капитала и руководство корпораций стремится влиять на государственную политику, усиливая именно эти тенденции. В результате политическая культура капитализма фашизируется»[265].
Известная театральная поговорка, приписываемая Антону Чехову, гласит, что если в первом действии на сцене висит ружье, то в одном из последующих актов оно обязательно должно выстрелить. Экономическая логика капитализма действовала в том же направлении, тем более что стены всех участников драмы уже были увешаны оружием. В 2022 году «ружье» выстрелило.
Конфликт между Украиной и Россией развивался длительное время и вызван был отнюдь не идеологическими пристрастиями элит этих двух государств. Хотя на первых порах происходящее выглядело как трагикомические разногласия по поводу интерпретации истории, статуса русского языка на Украине и раздела паствы между Московским и Киевским патриархами православной церкви, реальные причины противостояния лежали в сфере корпоративных интересов и экономики. Наличие этих серьезных интересов как раз и предопределяло остроту, которую раз за разом принимали культурные конфликты, равно как и абсурдность предлагавшихся сторонами идеологических решений. Борьба за использование остатков советской инфраструктуры, доставшихся правящим классам двух государств, конкуренция на рынке зерна, попытки российского и западного капитала захватить наиболее прибыльные сектора украинской экономики, испытывавшей постоянный дефицит инвестиций, — все это создавало поле для многочисленных столкновений и запутанных интриг. Постоянное нагнетание напряженности и взаимные обвинения, однако, не мешали сторонам взаимодействовать друг с другом. Даже после того, как политический кризис, потрясший украинскую политическую систему в 2014 году, привел к насильственной смене власти в Киеве, восстанию на юго-востоке страны и присоединению Крыма к России, конфликт не перерос в настоящую войну. Оказав поддержку народным республикам, провозглашенным в Донецке и Луганске, кремлевские правители больше всего были обеспокоены тем, чтобы выступления недовольных граждан юго-востока Украины против новой власти в Киеве не переросли в социальную революцию.
Возникновение вооруженного конфликта в 2022 году, хоть и было предсказано военными экспертами, оказалось неожиданностью для российского общества именно потому, что противостояние Москвы и Киева превратилось в постоянный фон их взаимоотношений, а периодически повторявшиеся обострения ни к чему не приводили. Тем не менее начало военных действий всегда приходится на конкретный исторический момент, когда хотя бы одна из борющихся сторон считает это для себя необходимым и выгодным. То, что все стороны противоборства от войны только проигрывают, было ясно с самого начала, из-за чего многие аналитики до последнего момента сохраняли уверенность, что вооруженного столкновения удастся избежать или оно будет сведено к минимуму. Однако в очередной раз подтвердилось пророчество Энгельса, объяснявшего, как происходит потеря контроля над ситуацией в условиях обостряющегося кризиса: «стоит только раздаться первому выстрелу, как вожжи выпадут из рук и лошади понесут…»[266]
Причину военного столкновения следует искать отнюдь не в двусторонних российско-украинских отношениях и даже не в отношениях России с пресловутым «коллективным Западом». Всё это было спровоцировано стремительно углублявшимся в России внутренним кризисом, который, в свою очередь, был тесно связан с кризисом мировой системы неолиберального капитализма, куда Россия была плотно интегрирована. То, что подобные закономерности оказались не понятыми даже самими политиками, принимавшими решения, не говоря уже о зомбированном пропагандой обывателе, не отменяет их первостепенного значения. Эта объективная логика работала тем жестче и фатальнее, чем менее была осознана участниками событий, по крайней мере — на первом этапе. Масштабы проблем в полной мере выявились лишь ко второй неделе войны, когда столкновение России с Западом привело к выпадению страны из системы логистических цепочек и хозяйственных связей миросистемы. Тут-то и выяснилось, насколько зависимой является российская экономика, которая не могла без взаимодействия с мировым рынком обеспечить не только собственное воспроизводство, но и поддержание боеспособности воюющей армии.
Таким образом, агрессивность кремлевского руководства была предопределена, с одной стороны, отчаянными и безуспешными попытками найти выход из нараставшего в стране внутриполитического кризиса, а с другой стороны, не будет преувеличением сказать, что конфликт 2022 года был следствием и одним из проявлений глобального социально-экономического кризиса, порожденного исчерпанием возможностей неолиберальной модели капитализма.
Вспышка российско-украинского противостояния не случайно происходила на фоне обострения конфликта между Китаем и Тайванем, народного восстания в Иране и целого ряда других локальных конфликтов в самых разных частях мира. Напряженность в китайско-тайваньских отношениях стремительно росла в то же самое время, когда в другом конце Евразии российские и украинские войска начали обмениваться артиллерийскими залпами. И не исключено, что именно сопротивление украинских сил российской армии убедило Пекин в нежелательности повторения такого же опыта при попытке присоединения Тайваня.
То, что начинается как ошибка, нередко оформляется в виде катастрофы. Но и катастрофы нередко оказываются фактором социального и политического прогресса. Тут можно вспомнить исторические примеры (поражение в Крымской войне 1853–1856 годов привело к отмене крепостного права и прогрессивным реформам, а неудачи в Русско-японской войне и Первой мировой войне — к революциям).
Неудачная кампания, план которой был основан на недооценке российскими чиновниками силы украинской армии и готовности народа к сопротивлению, вскоре дополнилась экономическими санкциями Запада против России. А санкции, в свою очередь, не только дезорганизовали и обрушили российскую экономику, но и усугубили диспропорции глобального рынка.
Разрушения, причиненные Украине, и хозяйственные потери, понесенные Россией в результате санкций, наложившихся на последовавший за этим развал управления, достигли таких масштабов, что бессмысленно говорить о восстановлении обеих вовлеченных в конфликт государств на основе рыночных методов. Падение частного спроса было настолько велико, что надеяться можно было только организованное распределение ресурсов и плановую координацию работ в национальном и международном масштабе.
Однако затронуты этими событиями оказались не только страны, непосредственно вовлеченные в боевые действия. Уже в самом начале войны британский марксист Джозеф Чунара писал на страницах журнала International Socialism, что последствия российского вторжения «выходят далеко за пределы региональной геополитики»[267]. И все же западные наблюдатели в первую очередь отмечали экономические проблемы, непосредственно затрагивавшие европейского потребителя (рост цен, финансовые потери компаний, работавших на восточноевропейские рынки и т. п.). Всё это знаменовало начало куда более масштабных тектонических сдвигов, затрагивавших не только вовлеченные в противостояние страны, но и весь мир. По сути дела, драма 2022 года в миниатюре повторяла трагедию Первой мировой войны, наглядно показывая, что в истории раз за разом воспроизводятся однотипные ситуации, порождающие однотипные поступки.
Британский премьер-министр Дэвид Ллойд Джордж, объясняя своим сторонникам значение Первой мировой войны, говорил в 1915 году про «сейсмическое возмущение из числа тех, вследствие которых страны либо делают бросок вперед, либо откатываются на целые поколения назад»[268]. На самом деле при всей кажущейся внезапности подобные катаклизмы являются закономерным результатом предшествующих процессов, итогом накопления противоречий, которые десятилетиями никто не желал и не мог (в рамках сложившегося порядка) разрешить.
Политики внезапно начинают действовать так, словно сошли с ума. В этом смысле события февраля 2022 года могут быть классическим примером такого помешательства, еще более выразительным, чем приступ безумия, охвативший политиков и монархов Старого Света в июне 1914 года. Но и в том и в другом случае подобное превращение далеко не случайно. Ведь еще за несколько недель до катастрофы все эти люди имели репутацию вполне рациональных и опытных политиков.
Боевые действия никогда не начинаются случайно, они подолгу готовятся, а порождающие их конфликты вызревают не только на политическом, но и на экономическом и даже на социальном уровне. Тем не менее государства, вовлеченные в события, то и дело оказывались застигнуты врасплох не только действиями своих противников и партнеров, но даже и своими собственными.
Историки дипломатии, описывая настроения правящих кругов Австро-Венгрии и Германской империи в июне 1914 года после убийства эрцгерцога Фердинанда в Сараево, отмечают, что сначала «в Вене царила полная растерянность», тогда как берлинское правительство требовало жестких действий[269]. Спустя несколько недель, когда выяснилось, что Британия не останется нейтральной, немецкое правительство уже осознавало масштабы предстоящей войны. «Картина разом изменилась: в Берлине были близки к панике»[270]. Однако австрийцы, предъявившие ультиматум Сербии, уже не могли отступать. Русское правительство тоже «чувствовало себя неуверенно», но не видело выхода, кроме развертывания мобилизации[271]. В свою очередь, немецкие дипломаты сообщали, что требования Австро-Венгрии «застигли сербское правительство совершенно врасплох»[272]. Но события уже катились неудержимо, Берлин отреагировал на русскую мобилизацию объявлением войны, руководствуясь «внутриполитической обстановкой», поскольку ему легче будет справиться с возможной оппозицией социал-демократов, если военные действия будут развернуты «под лозунгом войны с царизмом»[273].
Как мы видим, решения, которые принимались всеми участниками процесса, были не последовательными этапами реализации некой заранее разработанной стратегии или плана, но, с одной стороны, становились неизбежным итогом предшествующих шагов этих же правительств, а с другой стороны, сами власть имущие не отдавали в полной мере себе отчета в том, каковы будут последствия содеянного.
О чем не пишут историки дипломатии, так это о том, что все это происходило на фоне нарастающего экономического кризиса, обострения социальных конфликтов и очевидного отсутствия у правящих классов какой-либо программы для проведения назревших социальных реформ. Сталкиваясь с лавинообразно нарастающими проблемами и неуправляемым кризисом, консервативные правительства неминуемо начинают реагировать агрессивно-панически, пытаясь решать внутренние проблемы за счет внешней политики, социально-экономические проблемы — за счет военно-политических действий. Борьба за расширение подконтрольной территории является не только способом отвлечь народ от кризиса и консолидировать его против внешнего врага, но и попыткой получить дополнительные ресурсы, чтобы восстановить социально-экономическое равновесие, вынести свои проблемы вовне.
В период кризиса диспропорции рыночного обмена становятся особенно болезненными, а необходимость концентрации ресурсов, в том числе и за счет соседей, особенно острой. Все давно тлевшие конфликты обостряются, а поведение их сторон делается неожиданно агрессивным. Дефицит времени для принятия решений и стрессовые ситуации, порожденные лавинообразным нарастанием проблем, увеличивают риск неверных решений, когда даже опытные политики и государственные деятели начинают совершать грубейшие ошибки. Возникает ощущение, что люди, принадлежащие к элитам, внезапно коллективно глупеют — что можно было легко наблюдать на примере событий, приведших к Первой мировой войне. Внешнеполитические действия не только перемешиваются с попытками решения внутриполитических задач, но и рассматриваются как наилучший метод их решения.
Американские исследователи Мэтью Кляйн и Майкл Петтис убедительно показывают, что обострение торговых войн и межгосударственных конфликтов как на протяжении XIX–XX веков, так и в XXI веке было тесно связано с обострением социальных противоречий и хозяйственных диспропорций внутри основных стран, вовлеченных в подобные конфликты. Усиленная эксплуатация собственного населения и ставка на дешевый труд, характерная для либеральных моделей капитализма, заставляет корпорации и правительства искать выход на внешних рынках, емкость которых, в свою очередь, оказывается ограниченной, тогда как конкуренция за оставшиеся рынки обостряется: «В течение прошедших нескольких десятилетий именно спрос на товары и услуги стал самым ценным и дефицитным ресурсом»[274]. Внутренние диспропорции в экономике ведущих стран создают эффект перенакопления капитала, и столкновение империалистических интересов, о котором писали в начале XX века Джон Гобсон, Владимир Ленин, Роза Люксембург. А Фридрих Энгельс еще в 1887 году предсказывал, что грядет «всемирная война невиданного раньше размера, невиданной силы», которая в течение трех-четырех лет приведет к экономическому опустошению и краху империй, когда «короны дюжинами валяются по мостовым и не находится никого, чтобы поднимать эти короны»[275]. Эти опустошения, однако, даже отбрасывая общество назад и лишая его ряда социальных завоеваний, создадут условия для социалистической революции.
Прогноз Энгельса подтвердился, хоть и частично, в ходе Первой мировой войны и русской революции 1917 года (которая, в свою очередь, была лишь частью глобальной революционной волны, затронувшей Германию, Венгрию, Мексику, отчасти Китай и Турцию). Точно так же сочетание эпидемии, войны и социального кризиса потрясли основания государств в Восточной Европе. Неслучайно еще до начала российско-украинского столкновения массовые протесты охватили Казахстан, куда пришлось, хоть и ненадолго, вводить войска из союзных государств, в Канаде, Австралии и Новой Зеландии общественный порядок был нарушен выступлениями противников ковидных запретов, формировавших «Конвои свободы», а правительство Китая грозилось напасть на Тайвань, а вскоре за тем вспыхнули волнения в Иране. Дело не только в том, что народы не хотели смириться с навязанными им репрессивными правилами, а правительства не желали жить в мире, но прежде всего в том, что ставший за 30–40 лет привычным порядок вещей необратимо рушился.
Однако, идя на обострение конфликтов в надежде разрешить их силовым способом, правящие классы воюющих или вовлеченных в противоборство государств лишь создают новые социальные и экономические диспропорции, еще более масштабные, чем те, что они пытались преодолеть.
«Давно признано, — писал Ленин в 1915 году, — что войны, при всех ужасах и бедствиях, которые они влекут за собой, приносят более или менее крупную пользу, беспощадно вскрывая, разоблачая и разрушая многое гнилое, отжившее, омертвевшее в человеческих учреждениях»[276]. В этом плане война, начавшаяся в Европе, по мнению лидера большевиков, принесла «несомненную пользу», выявив, насколько оппортунистическим, продажным и бессовестным было прежнее руководство рабочих партий[277].
В 1914 году у левых нашлись лидеры, занявшие четкую антивоенную позицию. В Государственной думе фракции большевиков и меньшевиков совместно выступили против развязывания вооруженного конфликта. Ленин сразу же объявил всех, кто выступил за войну, социал-шовинистами, идеология которых «представляет из себя полную измену всем социалистическим убеждениям»[278]. Не менее категоричен был и лидер левого крыла меньшевиков Юлий Мартов, заявивший: «Социал-демократия будет решительно интернационалистской в своем мышлении и своей политике или сойдет бесславно с исторической сцены»[279].
Однако голоса Ленина, Мартова и Розы Люксембург, выступивших против войны, тонули в громком хоре милитаристских заявлений. Противники войны и агрессии повсюду оказывались в меньшинстве. Их подвергали гонениям и репрессиям, называли иностранными агентами. Лидеры левых партий повсеместно поддерживали свои правительства, призывая рабочих идти на фронт. Вотирование военных кредитов германской социал-демократией стало переломным моментом, сделав невозможной серьезную антивоенную мобилизацию в обществе. Во Франции происходило то же самое: «В палате депутатов во время голосования за военные кредиты не нашлось ни одного депутата-социалиста, который выступил бы с протестом против войны»[280]. Не лучше дело обстояло и в России. Левый меньшевик Н. Н. Суханов писал позднее про первые дни войны, «когда патриотический подъем был, казалось, всеобщим; когда шовинистический угар или оборонческий образ мыслей, казалось, охватил всех без исключения, когда людей, правильно оценивающих значение войны и место царской России в войне, совсем не приходилось встречать даже среди социалистов»[281].
Впрочем, как отмечает историк Михаил Кром, позиция социал-демократических политиков, занявших министерские посты (как, например, Эмиль Вандервельде в Бельгии или Жюль Гед во Франции), предполагала готовность буржуазии со своей стороны сделать встречные шаги ради обеспечения классового мира и единства нации. «Хотя левое крыло международной социал-демократии (включая большевиков во главе с Лениным) осудило поступок лидеров европейских социалистов, увидев в нем „предательство“ и „оппортунизм“, в поведении последних была своя логика. Не говоря уже о том, что в условиях военной истерии выступление с пацифистских и интернационалистских позиций ставило партию и ее вождей в опасное положение (так, 31 июля 1914 года, накануне начала войны, от выстрела националиста погиб известный оратор, социалист и пацифист Жан Жорес), соглашение с правительством делало вполне реальным достижение конкретных результатов в деле улучшения положения трудящихся. Так, уже упомянутому лидеру бельгийских социалистов Э. Вандервельде и его товарищам сразу после окончания Первой мировой войны удалось добиться введения всеобщего избирательного права для мужчин (и ограниченного для женщин) и 8-часового рабочего дня»[282]. Напротив, в 2022 году российские думские лидеры, претендовавшие на роль «левой оппозиции», поддержали специальную военную операцию против соседней Украины, не получив от власти не только уступок, но даже и каких-либо обещаний.
Оппортунистическая поддержка военных усилий правительства может быть представлена как мудрое стремление ориентироваться на массовые настроения, однако, как показал ход событий Первой мировой войны, эти настроения не только меняются, но и меняются самым радикальным образом. Прозревшие массы, разумеется, винят не себя, а политиков, которые их обманули. И именно тот, кто громче всего выкрикивал патриотические лозунги, начинает восприниматься народом как виновник произошедшего.
После сараевского убийства потребовалось два года кровопролития и страданий, полностью изменивших сознание масс, чтобы воинственный энтузиазм испарился. И заменила его волна гнева и ненависти, направленная внутрь самих воюющих стран.
Готовность решать проблемы — внешние и внутренние — военными методами имела ту же природу, что и неспособность государств справиться с пандемией без массового применения карантинов, запретов и полицейских мер. Как и в начале XX века, консервативные и своекорыстные элиты, озабоченные только накоплением капитала, вели человечество к потрясениям, угрожавшим их собственному господству. И все же значение войны как фактора социальных преобразований не сводится к радикализации масс, кризису правительств и росту протестных настроений в обществе. Разрушая международные связи, обеспечивающие функционирование капиталистического рынка не только на глобальном, но, что особенно важно, на национальном уровне, война создает потребность в новой организации экономики. Потребность, которую ощущают и вынуждены признавать даже господствующие классы.
Первая мировая война повсеместно вызвала к жизни широкомасштабное государственное вмешательство, получившее название военного социализма. Как отмечал в 1915 году М. И. Туган-Барановский, большая война создает для народного хозяйства «совершенно новые условия, не имеющие ничего общего с нормальными условиями капиталистической системы». Для того чтобы предотвратить коллапс, «требуется прибегнуть к приемам, чуждым духу капиталистической системы и недопустимым для нее при нормальных условиях хозяйства. Нужно планомерно распределить национальное производство, заменить свойственную капитализму свободную игру хозяйственных сил подчинением всего народнохозяйственного целого единой регулирующей сознательной воле»[283].
Это уже в первый год войны начали делать правящие круги Германии, создав Военный промышленный совет. С большим или меньшим опозданием по пути управленческой централизации, планирования и нормирования пошли и другие воюющие страны. Разрыв хозяйственных связей, необходимость отказа от импорта, рост безработицы — все эти проблемы требовали немедленного решения.
События 2022 года уже в первые недели поставили под вопрос принцип частной собственности, вынудив все стороны конфликта проводить национализации и конфискации, либо грозить этим. Украинское правительство национализировало компании, связанные с российским капиталом: «Укрнафта», «Укртатнафта», «Мотор Сiч» и «АвторКрАз». Газовая блокада Западной Европы, начатая Россией в 2022 году, способствовала росту государственного вмешательства в энергетическом секторе. После того как российское правительство потребовало от западных стран оплачивать в рублях поставки энергоносителей, европейские государства начали сокращать закупки, одновременно пытаясь оптимизировать потребление нефти и газа. Эту работу пришлось централизовать и координировать на государственном уровне, отказываясь от использования рыночных принципов в энергетике. Европейская комиссия получила право осуществлять общие для всего Европейского союза совместные закупки газа и других ресурсов. Ранее такое же решение было принято по вакцинам во время пандемии. За централизованными закупками неминуемо следует и централизованное плановое распределение. Таким образом, развитие событий объективно способствовало внедрению целого ряда мер из арсенала социалистического планирования. В это же время правительство России, столкнувшись с технологической блокадой, объявило об отказе от соблюдения норм интеллектуальной собственности.
Германия национализировала ряд компаний, связанных с российским капиталом, а собственность олигархов, близких к Путину, конфисковывали повсюду. В самой России, однако, как в 1915–1916 годах, так и в 2022 году неготовность власти своевременно принимать подобные меры, продиктованная прежде всего страхом перемен и нежеланием правящих групп поступаться своими краткосрочными интересами, усугубляла процесс хозяйственного распада.
Мировая война в XX веке дважды приводила к массовым сбоям и распаду хозяйственных связей и логистических цепочек, что затрагивало даже страны, не вовлеченные непосредственно в вооруженный конфликт. Российско-украинский конфликт в 2022 году спровоцировал тот же самый процесс, даже не принимая глобального масштаба. Однако этот эффект стал возможен именно потому, что социально-экономическое развитие вступило в роковую фазу системного кризиса. Стремительный рост цен, дефицит сырья и деталей для промышленного производства начался в мировом масштабе еще до того, как на российско-украинской границе прозвучали первые выстрелы. Из-за нехватки микропроцессоров заводы в России и многих других странах начали останавливаться и нарушать ритм своей работы уже летом 2021 года. Военный конфликт лишь завершил этот распад, придав ему необратимость.
Волна санкций, обрушившихся на Россию после того, как на Украине начались военные действия, вернула к жизни теоретические представления об экономической самодостаточности, характерные для меркантилизма конца XVII века. Любопытно, что эти воззрения часто обосновывались ссылками на исследования, сделанные представителями школы мир-системного анализа, особенно же на концепцию «отключения» (de-linking) Самира Амина. Однако показательно, что трактовались эти идеи не в марксистском, а именно в меркантилистском духе. Если Самир Амин под отключением подразумевал способность национальной экономики минимизировать вывоз капитала и обеспечить развитие за счет внутреннего накопления (лучше всего — за счет национализации крупнейших корпораций), то в данном случае речь шла о попытках обеспечить экономическую самодостаточность путем автаркии — разрыва технологических, производственных и культурных связей с внешним миром. Такой разрыв никоим образом не содействовал ни модернизации экономики, ни освобождению ее от внешней зависимости. В отличие от сталинского периода, когда СССР проводил индустриализацию, импортируя передовые на тот момент технологии и оборудование ради создания собственного машиностроительного комплекса, теперь речь шла о производстве потребительской продукции, соответствующей стандартам 40-50-летней давности, поскольку более передовые образцы оказывалось невозможным производить в условиях санкций, блокировавших ввоз важнейших современных компонентов для изготовления товаров. Известный экономист Бранко Миланович назвал происходящее «технологически регрессивным импортозамещением» (technologically regressive import substitution), заметив, что даже в случае успеха такая политика должна была бы привести к архаизации производства, дисквалификации рабочей силы и усилению зависимости от мирового рынка на следующем этапе развития[284].
События 2020–2022 годов могли поверхностному наблюдателю показаться стихийным и даже абсурдным обрушением привычной жизни, крушением устоев цивилизованного мира. Однако в них была своя логика и последовательность. Просто эта логика находилась за пределами обывательских представлений о нормальной жизни — включая и представления экономистов или политиков, представлявших идеи и интересы правящих классов. Глубинным основанием этих процессов был кризис и постепенный распад системы неолиберального капитализма, процесс, на самом деле начавшийся уже во время Великой рецессии 2008–2010 годов, но на поверхности стабилизированный с помощью экстренных финансовых мер, не только не разрешивших ни одного противоречия, но, напротив, сделавших их еще более острыми. Ковид и украинский конфликт толкали глобальные и национальные хозяйственные системы в одном и том же направлении, отражая одну и ту же фундаментальную проблему: система просто не могла поддерживать себя в равновесии, она не имела свободных ресурсов и легко давала сбой, как только возникали вызовы, находящиеся за пределами банальной повседневности.
Разрушение логистических цепочек, сложившихся в условиях глобализированного рынка, организованного для удобства транснациональных компаний, началось еще до появления ковида, уже во время Великой рецессии, а пандемия и события 2022 года эти процессы лишь ускорили, показывая, что вернуться в исходную точку даже после изменения санитарных и политических обстоятельств будет непросто. Стихийно начинали складываться новые производственные и коммерческие связи, которые тоже носили временный и неустойчивый характер, ставя вопрос о планомерной реконструкции сетей хозяйственного взаимодействия. Однако для того, чтобы такая работа была сделана и сделана успешно, необходимо выйти за пределы экономической логики, построенной на поиске сиюминутной и краткосрочной прибыли. Иными словами, принципиальный разрыв как с неолиберализмом, так и с важнейшими хозяйственными принципами капитализма.
По сути дела, конфликт на Украине стал важнейшим стимулом для реализации в западных странах и в глобальном масштабе изменений, ранее предполагавшихся в рамках реализации «Зеленого нового курса», однако по факту навязанных военной необходимостью[285]. Тем не менее неминуемый рост государственного присутствия в экономике автоматически не означает ни перехода к социализму, ни даже того, что подобные меры будут осуществляться комплексно, эффективно и в интересах общества. Реконструкция хозяйственной жизни не может быть успешной и последовательной без политических и социальных изменений, которые, в свою очередь, требуют прихода новых людей и сил к управлению. Таким образом, события 2022 года в очередной раз подтверждали, что левые получают шанс на приход к власти именно тогда, когда старая элита не просто исчерпала все свои возможности, но и довела дела до очевидного краха, когда вопрос стоит уже не о строительстве нового мира, а о том, чтобы восстановить хотя бы минимально необходимые условия общественного воспроизводства.
Идеологическая особенность конфликта, разразившегося между Россией и Украиной в 2022 году, состояла в том, что обе стороны объявляли своих оппонентов фашистами. Российская пресса подробно информировала читателя про деятельность множества ультраправых националистических групп на Украине, причем некоторые из этих объединений в самом деле были интегрированы в силовые структуры государства. Вспоминали и про существующий в соседней стране культ сотрудничавшего с нацистами украинского националиста Степана Бандеры. Однако леворадикальные активисты и группы подвергались репрессиям в обоих государствах, а националистическая риторика с изрядной долей откровенного расизма буквально разливалась по интернет-каналам воюющих сторон. В свою очередь, украинские медиа обвиняли российские войска в военных преступлениях и называли оккупантами и фашистами.
Распространение националистической риторики в России и на Украине стало важным фактором культурной подготовки к противостоянию обеих стран. Праворадикальные военизированные группы на Украине спонсировались еврейским олигархом Игорем Коломойским, но им же спонсировалась и победоносная президентская кампания Владимира Зеленского, с которым на первых порах связывались надежды на поворот государства к более демократическому развитию и установлению равенства между языками и культурами.
При этом на уровне политической культуры российская власть подчеркивала приверженность к «традиционным ценностям» и даже архаике, пытаясь возрождать древние традиции царизма и византийщины, но одновременно чиновники не чурались и ссылок на великие достижения СССР. Размахивая красным советским флагом как символом «Великой Победы 1945 года», они продолжали сносить советские памятники и изгонять из системы образования остатки коммунистического наследия, культивируя ностальгию по территориальному единству и могуществу распавшегося Союза.
В этой непоследовательности есть, однако, своя логика. Торжествовал эклектично-агрессивный постмодернизм. Что бы ни говорили про советское или, наоборот, имперское наследие, правящая элита России оказалась сформирована именно тремя десятилетиями неолиберального и глобализированного капитализма.
Дэвид Харви связывает постмодернистскую игру со смыслами и комбинацию образов с «маскировкой социальных эффектов от экономической политики в пользу привилегированных групп». Так возникла еще во времена Рональда Рейгана «риторика, которая оправдывает наличие бездомных, безработицу, нарастающее обнищание, отчуждение и т. д., апеллируя к якобы традиционным ценностям»[286].
В этом смысле идеологические комбинации, утвердившиеся в России во времена Путина с легкой руки его советника Владислава Суркова, отражали отнюдь не стремление вернуться в прошлое — имперское или советское, но как раз стремление идти в ногу со временем и соответствовать западным трендам.
Классический фашизм 1920-1940-х годов представлял собой не просто идеологию, а комплексную систему, в которой эклектичное соединение элитаристских и эгалитаристских лозунгов, антикоммунизма и критики буржуазной демократии служили цели тоталитарно-корпоративной реорганизации капитализма в рамках национального государства. Он был тесно связан с антикризисным восстановлением национальной промышленности под эгидой крупного капитала, жестко интегрированного с упорядоченной бюрократией на основе правительственного регулирования экономики.
Опираясь на грамшианский анализ кризиса, наступившего после окончания Первой мировой войны, Роджер Саймон отмечает, что несмотря на то, что идеологическая и политическая гегемония капиталистических элит была поколеблена этими событиями, рабочее движение «оказалось не в состоянии сформировать альянс с разнообразными социальными силами, способными вместе бросить успешный вызов правящим группам»[287]. В Италии этот идеологический и политический вакуум был заполнен фашизмом. Бенито Муссолини гораздо лучше, чем умеренные вожди социал-демократии сумел почувствовать специфику момента и предложить лозунги, выражающие отказ от привычных институтов. «В таких условиях фашизм нашел себе массовую базу в городской и сельской мелкой буржуазии, резко политизировавшейся в результате войны»[288]. Однако в отличие от левых, фашизм предлагал не социалистическую и демократическую трансформацию общества, а сохранение и отчасти административную реорганизацию старого экономического порядка в новой идеологической упаковке — популистской и антидемократической, сплачивая часть недовольных низов с частью правящего класса, уже неспособного управлять по-старому.
Такой комплексный фашистский или нацистский проект становится невозможен в XXI веке из-за того, что нет уже больше той классической индустриальной системы, на основе которой он возник, а неолиберальный рыночный порядок давно стал фундаментальным механизмом воспроизводства элиты, причем не только в сфере бизнеса, но и в сфере государственного управления.
Культурная логика позднего капитализма предполагает не интеграцию, а фрагментацию общества. Эта фрагментация находится, однако, в прямом противоречии с традициями гражданского общества, институционально-организованного плюрализма, основанного на горизонтальной солидарности классов и социальных групп, противостоявших государству и крупному капиталу. И именно поэтому отдельные элементы фашистской идеологии и практики могут быть — в полном соответствии с эстетикой постмодернизма, порожденной теми же социальными процессами, — использованы в самых разных контекстах, хоть и с неизменно реакционными целями.
Элементы фашизации можно наблюдать даже в старых и все еще прочных либеральных демократиях — от Австрии до Франции, где правый популизм хоть и не является просто современной формой фашизма, но легко использует идеологические инструменты из его арсенала. Тем более это проявляется в таких обществах, как Украина, где слабое государство сочетается с ожесточенной борьбой олигархических групп, способных самостоятельно формировать силовой ресурс, или в России, где авторитарная власть сырьевой олигархии пытается преодолеть свой кризис на основе тоталитарной идеологии и практики.
И все же сам факт, что и неолиберализм, и постмодернизм логически приходят к своеобразным формам постфашизма, свидетельствует о том, что данная эпоха заканчивается. Используя тоталитарную идеологию и риторику, система не в состоянии оказывается выстроить соответствующую этим принципам работоспособную тоталитарную машину — ни в сфере управления, ни в сфере производства и обмена. А потому начавшаяся в 2022 году военная конфронтация является лишь симптомом кризиса, выход из которого придется искать именно на путях воссоздания механизмов демократической солидарности.
Один из секретов войн, которые, с одной стороны, разрушают производительные силы и наносят убытки бизнесу, а с другой стороны, стимулируют хозяйственное развитие, состоит в том, что причины их надо искать не в конкретной заинтересованности тех или иных инвесторов, стремящихся к захвату активов или получению заказов (хотя и то и иное имеет место), а в общей логике системы. Не только в противоречиях между отдельными участниками процесса, но и в противоречивости и неравномерности самого процесса накопления капитала.
Российско-украинский конфликт 2022 года, вернее его глобальные экономические последствия, не просто отлично вписываются в общее направление структурной перестройки капитализма, стихийно начавшейся еще в 2018–2020 годах, но и являются механизмом, позволяющим в относительно короткие исторически сроки осуществить данные задачи. Эту связь очень точно уловила эколог Светлана Краковская, сказав, что вызванные человеком климатические изменения и конфликт с Украиной имеют общие корни — использование углеводородного топлива и нашу от него зависимость[289]. Дело, разумеется, не в том, что зависимость Западной Европы от российского газа создала условия для начала военной операции. Гораздо важнее то, что конфликт создавал возможность ускоренными темпами провести изменения, которые и ранее уже назрели, но давались с трудом. Отказ западных стран от российской нефти и, с некоторыми оговорками, от газа явился не просто жестким и логичным (хоть и экономически затратным) ответом на политику Путина в отношении соседнего государства, но и ускорял процесс структурных преобразований, который уже был запущен.
Перестройка энергетики давала бы возможность массово внедрить новые технологии, запускающие новый цикл экономического роста. И в данном случае не так важно, насколько «экологичными» являются эти технологии сами по себе, а то, что с их помощью можно преодолеть затянувшуюся стагнацию. Другой вопрос — насколько результат этого процесса будет соответствовать целям и задачам его инициаторов, будет ли трансформация проходить исключительно в интересах капитала или станет поводом для нового витка общественной борьбы, ставкой в которой может оказаться сохранение буржуазного экономического порядка как такового.
К несчастью для правящих классов и даже для новых политических сил, вооруженный конфликт запускает стихийные процессы, как разрушительные, так и созидательные, но в любом случае не поддающиеся контролю привычными средствами. Как заметил Троцкий, «войну нельзя устранить по произволу, после того как она дала ожидавшийся от нее революционный толчок, как исторического мавра, который выполнил свою работу»[290]. Воронка кризиса засасывает в себя общество и экономику. Соотношение сил в обществе, в хозяйственном управлении и бюрократии меняется, появляются новые группы интересов, претендующие на влияние и власть, порой не заинтересованные в решении проблем, побочным продуктом которых они сами являются. Однако парадоксальным образом именно глубина кризиса, трагичность происходящих событий и масштабы разрушений (требующие соответствующих масштабных усилий для восстановления производства и социального быта) работают на радикализацию перемен, создавая условия для прихода к власти сил, вчера находившихся на обочине политического процесса или вовсе не имевших организационного воплощения, но способных к реализации необходимых для спасения мер в наиболее последовательной и решительной форме.
Назревшая в рамках мир-системы структурная перестройка может быть осуществлена разными средствами, разными темпами и за счет разных социальных групп. По сути дела, военная операция ставит и вопрос о том, кто заплатит за перемены, кто сможет оказаться их выгодополучателем. И поскольку боевые действия порождают собственную стихию, формируют новые интересы и меняют соотношение сил, выигравшими далеко не всегда оказываются те, кто стоял у истоков конфликта.
Связь между войнами и революциями была очевидна уже в XIX веке, когда события Франко-прусской войны породили падение режима Второй империи, а затем появление Парижской коммуны во Франции. Тем более очевидной была эта связь для русской революции 1905 года, последовавшей за Русско-японской войной и революцией 1917 года, развернувшейся на фоне поражений русской армии в Первой мировой войне. В этом же ряду стоит и Ноябрьская революция 1918 года в Германии. В массовом сознании возникло представление, что проигранные войны неминуемо стимулируют революционные взрывы или, во всяком случае, серьезные реформы (тут можно вспомнить влияние Крымской войны на отмену крепостного права в России и перестройку в СССР, начавшуюся в ситуации, когда советская армия была в Афганистане). Однако все не так просто, как кажется на первый взгляд. Об этом очень точно написал еще Лев Троцкий, заметив: «Поражения дезорганизуют и деморализуют правящую реакцию, но одновременно война дезорганизует всю общественную жизнь, и прежде всего ее рабочий класс»[291]. Можно сказать, что война, особенно — проигранная, создает потребность в переменах и возможность для них. Но масштаб, направленность и успех преобразований зависят уже от зрелости участвующих в этом процессе политических сил и от их способности не только взаимодействовать со стихийным движением общества, но и от того, насколько их усилия будут содействовать социальной консолидации, укреплению солидарности и готовить практические решения в условиях острого кризиса.
Войны встряхивают общество и побуждают миллионы людей к активному участию в событиях, даже если к этому у рядовых граждан не было ни стремления, ни потребности. Именно поэтому военные конфликты часто оказываются катализаторами революционных перемен. Однако точно так же, как наивно было бы верить, будто эти перемены произойдут стихийно в нужном нам направлении, нет смысла и сетовать на то, что, обрушившись на нас внезапно, катастрофа застала нас неподготовленными. Подготовиться к таким событиям заранее невозможно в принципе.
Восторжествовавшая в Советском Союзе официальная версия марксизма не только описывала революцию как одномоментное или очень краткое по времени историческое событие, сутью которого становится взятие власти передовой партией, но и представляло это событие как закономерный результат длительной подготовительной работы, которую вела партия по сознательному и заранее составленному плану. Вооруженные люди, заполняющие коридоры дворцов и учреждений, становятся выразительным фоном, на котором разыгрывается совершенно другая драма. Оружие воспевается, но политика рулит. Догматическая идеология обязательным условием победы объявляет наличие «субъективного фактора» в виде наличия уже набравшихся опыта, зрелых лидеров и возглавляемой ими партии, готовой сразу возглавить государство. По сути дела, такой взгляд на преобразование общества предполагает, что любая революция делается именно «сверху», даже если первоначальный импульс для нее возникает «снизу» в виде народных волнений, восстаний или офицерских заговоров. А если у вас нет такого заранее сконструированного политического инструмента или он является недостаточно мощным, то лучше и не вмешиваться в события, покорно ожидая того счастливого момента, когда у вас все будет именно так, как требует выученная в кабинете теория.
Действительная история революций, однако, имеет мало общего с этой схемой. Низы общества, неожиданно (часто даже для самих себя) выходящие на политическую сцену, вовсе не собираются с нее уходить, чтобы разом уступить место профессиональным революционерам вооруженным научной идеологией. А сами революционеры никогда не бывают готовы заранее к той роли, которую они собираются играть. Разумеется, порой они воображают себя вождями, которым почему-то недостает массовой поддержки. Эту поддержку остается либо завоевать настойчивой пропагандой своих идей, либо она придет сама собой под влиянием опыта. Тот факт, что, получая новый опыт, массы начинают приходить к собственным выводам, рассматривается в лучшем случае как некое случайное и преходящее обстоятельство. И чем больше социалистические и коммунистические партии пытались действовать в соответствии с некоторыми предварительно придуманными планами или выученными готовыми теориями, тем более они, столкнувшись с реальными революционными событиями, оказывались в положении генералов, которые, как известно, всегда готовятся к предыдущей войне.
Реально успешные революционные партии были именно порождением революции, они формировались под ее воздействием и по мере того, как складывались новая политическая культура и практика[292]. Именно поэтому все победившие революции оказывались «неправильными» с точки зрения теории: социал-демократы предъявляли эти претензии большевикам, советские коммунисты и их последователи не могли понять югославскую, китайскую и кубинскую революции.
Однако если революцию невозможно спланировать и вообразить заранее, а революционная партия, сконструированная по готовым образцам прошлого, оказывается совершенно бесполезной и даже вредной организацией в момент, когда массы начинают действовать, отсюда отнюдь не следует, будто к масштабным общественным потрясениям невозможно подготовиться. Просто эта подготовка должна состоять не в копировании готовых организационных образцов или повторении готовых лозунгов, а в работе с текущей социальной повесткой. Массовая политика не может развиваться в отрыве от массового сознания. Однако миллионы людей не всегда понимают смысл стоящих перед ними задач сразу и адекватно. Именно в такой опережающей работе по осмыслению и формулированию назревших задач состоит смысл существования радикальных интеллектуалов и политиков.