– Вот как, значит, с недавних пор ты интересуешься надписями на могильных плитах?

Госпожа Раскоряка поднесла к глазам какой-то листок. В сочувственном взгляде, который она мне послала, не было никакой необходимости, как и в очках, которые украшали её круглое лицо. Готов поспорить, в оправе у неё обычное оконное стекло, и носила она эти очки лишь для того, чтобы придать себе вид невинной овечки.

– Почему же с недавних пор? Надписи на могильных плитах всегда меня интересовали, – из принципа соврал я. – К тому же это отличный способ подтянуть латынь. («Если бы у меня в школе на самом деле были уроки латыни».)

– Гм, – хмыкнула госпожа Рас-Корак.

Я сидел напротив её письменного стола. Она даже не предложила мне пересесть из инвалидной коляски на диванчик, который казался вполне удобным, а уж тем более лечь на кушетку, стоявшую под безвкусной абстрактной картиной. Такие сеансы, когда лежишь на кушетке и болтаешь, а психотерапевт молча кивает и изредка вставляет пару ободряющих фраз, встречаются, наверное, только в кино. Госпожа Раскоряка явно не относилась к таким психотерапевтам. Она не тратила времени ни на молчание, ни на ободряющие фразы.

– Понимаешь ли ты, чем твои родители так обеспокоены? – спросила она. – И каково это – осознавать, что из-за тебя им так плохо?

Таким же приёмом она воспользовалась и в прошлый раз – забросала меня упрёками, замаскированными под вопросы. Наверное, все эти хорошие отзывы в интернете госпожа Раскоряка сама написала о себе.

Что она ожидала услышать в ответ? Конечно, мне жаль родителей, очень горько от того, что им приходится переживать, но я же не нарочно попал в эту аварию и уж точно не собирался таким образом причинить им дополнительные хлопоты. Так уж устроен мир: когда детям плохо, их родители тоже страдают.

– Так уж оно обычно бывает в семье, – ответил я. – У вас есть дети?

– Хм. Значит, тебя не волнует, что твои родители страдают. – Она что-то записала в своём блокноте и снова полистала лежавшие перед ней документы. Если у неё и были дети, они, наверное, сами просились в приёмные семьи. – Может, хочешь поделиться, почему ты избегаешь своих друзей?

«Нет, не хочу. Снова вы будете коверкать мои слова, доктор Раскоряка. Думаете, я полный дурак? С меня хватит».

Я, конечно, пообещал маме, что попробую сходить к ней ещё раз. Но насчёт откровений с Раскорякой мы не договаривались, так что до конца этой встречи я решил просто молчать. Скрестив руки на груди, я принялся рассматривать книжные полки на противоположной стене. Книги с названиями из нескольких строк перемежались грамотами и сертификатами. А в углу расположился искусственный череп, из которого можно было вынуть и рассмотреть глазные яблоки и разные части мозга. Окрашенная в жёлтый цвет височная доля висела немного криво.

– Может, всё дело в том, что ты до сих пор не в состоянии смириться с тем, что твой статус в группе сверстников изменился? – Госпожа терапевтка – мне даже в уме лень было произносить её длинную фамилию – уже атаковала меня очередным вопросом. – Это ведь очень сложно, вдруг осознать, что ты больше не самый яркий, сильный и обожаемый парень в классе, а, скорее, несчастный, которого все жалеют. Я права?

Я широко раскрыл глаза. Но не из-за бесцеремонного вопроса, а потому что череп, стоявший на полке, вдруг задвигал нижней челюстью, будто копируя госпожу Раскоряку.

«Может, это такая жуткая игрушка на батарейках, которую она купила, чтобы доводить до сумасшествия своих пациентов? Если нет, значит, у меня снова начались галлюцинации, либо мы в этой комнате были не одни».

Госпожа Раскоряка пододвинула ко мне коробку с бумажными салфетками:

– Я понимаю, тебе сложно об этом говорить, – добавила она елейным трагическим голосом. – Давать волю своим чувствам – совершенно нормально, ты можешь грустить о потере физических возможностей точно так же, как грустят о потере любимого человека. А в твоём случае это действительно чудовищная потеря.

Она снова принялась листать документы, лежавшие перед ней. Череп беззвучно щёлкал зубами и закатывал глазные яблоки. А потом улыбнулся мне, будто напрашиваясь на аплодисменты.

«Отличненько. Как там выразилась Фея? “Обострённое восприятие, которое распространяется на тонкие материи”. Лучше пусть мои магические способности проявляются как-нибудь по-другому. Если они вообще у меня есть. Пока что ни одна из них так и не проявилась».

Проснувшись вчера утром, я силился вспомнить, каким образом вернулся из библиотеки профессора Кассиана обратно в свою кровать. Затем я откинул одеяло и увидел свои босые ноги, облепленные комьями грязи. Значит, по крайней мере ни ночная прогулка по кладбищу, ни Грань мне не приснились. К сожалению, затем я совершил целых две роковые ошибки. Первая – я подумал, что могу ловко спрыгнуть с кровати и побежать в ванную, и вторая – тут же попытался это воплотить. В результате я грохнулся на пол и до крови разбил локоть о край кровати. Мало того что вернулись все позабытые за ночь прелести: головокружение, подкашивающиеся ноги, бесконтрольно моргающие глаза – к ним добавились новые симптомы: ужасная головная и мышечная боль, тошнота и чувствительность к свету. Фея говорила, что может случиться что-то подобное, после того как я выпью Ангелику, и что наутро меня ждут некоторые неприятные последствия. Что надо будет денёк-другой отдохнуть. Но на тяжёлое похмелье я никак не рассчитывал.

Всё воскресенье мне действительно пришлось провести в кровати, я спускался в гостиную только поесть, всеми силами стараясь, чтобы мои родители не заметили, как отвратительно я себя чувствую.

Только к вечеру мне немного полегчало, ровно настолько, чтобы открыть ноутбук. Но ещё не настолько, чтобы ясно соображать. Я бесцельно перескакивал с сайта на сайт, читал что-то о Ницше (это совершенно точно был он!), посмотрел видео об околосмертном опыте и безуспешно пытался найти что-нибудь о сказочных существах и драконах. В поисках синеволосой я тоже не особо продвинулся. Имени и профессии матери было явно недостаточно для того, чтобы найти в этом городе нужного человека.

Поход из моей комнаты в туалет до самой ночи оставался тяжёлым испытанием.

«Как действовал этот напиток Ангелика? Как он влил в меня столько энергии и здоровья, что я даже смог перепрыгнуть через кладбищенскую ограду?»

Сколько я ни старался найти этому хоть какое-то логическое объяснение, у меня ничего не получалось.

«Может, мне всё-таки всё показалось? Или, наоборот, я настолько не хотел или не мог поверить в эту историю с потомками и Гранью, что моё подсознание не желало признавать, как быстро я выздоровел».

Чувство, что я могу вырвать дерево с корнем, сделать сальто без разбега и перепрыгнуть через любую стену, было таким опьяняющим, и я прекрасно его помнил. Всё было настолько реальным, что стереть это из памяти не получалось.

– Скажите, а что, если мои травмы и увечья мне только кажутся? – спросил я госпожу Раскоряку. Последние несколько минут её слова пролетали мимо меня.

Она откинулась на спинку стула и посмотрела так, будто я сообщил ей какую-то очень радостную новость.

– То есть тебе кажется, что твоё состояние вызвано психосоматическими причинами? – тихо спросила она. – И на самом деле ты можешь ходить и бегать?

Я кивнул.

– И заниматься спортом? – Тут она не смогла сдержаться и весело рассмеялась.

Я снова кивнул, изо всех сил пытаясь не обращать внимания на череп, который тем временем продолжал дико вращать глазами и стучать зубами. Мне вдруг показалось, что он хочет меня подбодрить, а не разозлить. Большой мозг, выкрашенный в тёмно-синий цвет, радостно подпрыгивал.

– Давай посмотрим. – Доктор Рас-Корак снова наклонилась над стопкой бумаг. – Перелом голеностопного сустава, трёхлодыжечный перелом, а это значит, что пострадала внешняя, внутренняя часть и голень. Кроме того, закрытый перелом плюсневой и открытый перелом малоберцовой кости. – Она поглядела на меня поверх очков, чтобы убедиться, что я внимательно слушаю. – Плюс повреждения черепа, такие, как множественная травма с компрессионным переломом. Кажется, это значит, что части черепной крышки сместились внутрь, так? Излияние мозговой жидкости, кровотечение в среднем ухе, внутричерепные кровотечения, гематомы в мозговой ткани, скопление жидкости во втором и третьем желудочке мозга. Мне продолжать?

Теперь сомнений быть не могло – передо мной сидела самая настоящая садистка. И если я продолжу задавать ей наивные вопросы, она с радостью упечёт меня в психушку, в палату для особо буйных. Я ей так просто в руки не дамся.

– Это я так, в теории, – поспешно сказал я. – Мне просто стало любопытно, может ли человек чувствовать себя больным, если на самом деле он уже давно вылечился? Просто потому, что он не верит, что лечение сработало.

Она смерила меня строгим взглядом.

– Что тебя заставило об этом задуматься? – после долгой паузы сладко спросила она. – Может, так ты хочешь вселить в себя уверенность в скором выздоровлении?

– Да, возможно, – откликнулся я.

Госпожа Раскоряка поспешно что-то записывала, а череп отклонялся то вправо, то влево в такт её движениям. Жёлтая височная доля выдвигалась всё дальше вперёд.

У госпожи Раскоряки было такое счастливое выражение лица, что, казалось, ей вот-вот преподнесут драгоценный подарок.

– А это желание… Его можно представить в виде внутреннего голоса?

«Нет, ну что вы! Внутренний голос разговаривает только с сумасшедшими, – мог бы сказать я. – А со мной разговаривает фея по имени Фея и пожилой господин, который приютил в своей библиотеке Фридриха Ницше, а сама эта библиотека находится в параллельном мире, в который можно попасть через портал на старом кладбище. Ах, вот ещё что. Ваш череп только что показал вам язык. То есть показал бы, будь у него язык».

Нет уж, такой радости я ей доставлять не собирался. Вдруг, когда череп снова закатил глаза, мне в голову пришла странная идея: «А что, если Раскоряка одна из них? Одна из граничных существ? Они ведь живут среди нас, если я всё правильно понял. И не все из них ко мне благосклонны, как, например, Гектор. Может, план госпожи Раскоряки состоит в том, чтобы на веки вечные запереть меня в психушке?.. Вот красота, теперь меня можно считать ещё и параноиком».

Госпожа Раскоряка по-прежнему ждала моего ответа.

– Конечно нет! – улыбнувшись, сказал я. – Просто в больнице мне попалась книжка о том, какие у нашего мозга чудесные возможности самовосстановления. Вот я и подумал, спрошу-ка я об этом у такого известного специалиста, как вы.

Раскоряка разочарованно отложила ручку:

– Несомненно, душевное здоровье играет огромную роль в восприятии телесных ощущений, а также в процессе выздоровления, – начала она, и у меня затеплилась надежда, что она вот-вот скажет мне что-нибудь приятное. – Но я процитировала тебе диагнозы врачей, чтобы ты не строил иллюзий по поводу того, в каком тяжелейшем положении ты находишься. Вместо того чтобы фантазировать по поводу полного выздоровления и сравнивать своё нынешнее состояние с тем, каким ты был до аварии, стоит сосредоточиться на принятии себя настоящего. Советую радоваться тому, что ты выжил. Жизнь была дарована тебе во второй раз. Цель нашей терапии – создать что-то вроде основы для твоего нового состояния в этих сложных условиях, вместо того чтобы поощрять тщетные надежды на то, что ты снова сможешь стать таким, как раньше.

«Другими словами, привыкай, дорогой, всё ужасно. Привыкай побыстрее».

Какой кошмар! В следующий раз я незаметно запишу все её слова на диктофон в своём телефоне и дам послушать маме. Ведь она всегда внушала мне: «Ты можешь всё, стоит только захотеть», «Любую мечту можно воплотить в реальность», «Никогда не сдавайся!». Ей бы совсем не понравилось, что психотерапевтка, которая должна была спасать от депрессии, активно меня в эту депрессию вгоняет.

Будь моя воля, ноги моей бы в этой клинике не было, то есть колеса моей инвалидной коляски, но на случай, если госпожа Раскоряка окажется одним из граничных существ, стоит вести себя с ней предельно осторожно. Следующая наша встреча планировалась через четырнадцать дней, и я надеялся, что за это время пойму ещё больше и выясню у Феи или профессора Кассиана, на чьей она стороне. Если она вообще одна из них.

Остаток встречи я с горем пополам отсидел, составляя план из десяти пунктов, как я собираюсь жить дальше в инвалидной коляске и как после пасхальных каникул снова пойду в школу. То есть поеду.

Госпожа Раскоряка довольно кивала, и в такт её кивкам двигался череп. Но чем реже я на него отвлекался, тем более вяло он двигался. В конце концов его глазные яблоки запрыгнули в глазницы и больше не шевелились.

Мама ждала меня у двери. Она рассыпалась в благодарностях госпоже Раскоряке, которая сделала одолжение и освободила для нас время, хотя все встречи у неё были расписаны на месяцы вперёд.

– Хоть мы и встали так рано, чтобы приехать, мы ничуть об этом не жалеем, – сказала мама.

– Я рада, что нашла для вас окно, – ответила эта хитрющая лиса. – Если у меня неожиданно освободится время для следующей встречи, я вам сообщу. Квинну совсем не помешает моя поддержка, правда ведь? – Приторно улыбнувшись, она повернулась ко мне. – До свидания, Квинн. И помни, что я тебе сказала. Каждый день приносит свои маленькие радости!

Ничего она такого не говорила, но у мамы был настолько счастливый вид, что я решил играть свою роль до конца и тактично промолчал. Если бы я начал сейчас жаловаться маме, как Раскоряка обращается со мной на самом деле, это бы её только расстроило. Зачем сейчас портить всем настроение? Эта терапия всё равно не для меня.

Когда мы вышли из клиники, на часах не было и девяти утра. Листок с пунктами плана я тут же скомкал и забросил в первую попавшуюся нам на пути урну.

– Позавтракаем где-нибудь в городе? – спросила мама, с трудом затаскивая мою коляску на тротуар. – А потом, может, заглянем в новый цветочный магазин?

«Да, именно туда-то мне и надо. В цветочный магазин и потом в склеп на поиски профессора Кассиана».

Свои самые главные вопросы я вчера записал и выстроил в порядке важности, чтобы снова не растеряться, не отвлечься на чепуху и не потерять драгоценное время, когда выдастся возможность их задать. Только вот сопровождение мамы мне совсем ни к чему. Но и без посторонней помощи я не справлюсь. На пути к трамвайной остановке я постановил:

– Позавтракаем в кафе «Фритц». Но в цветочную лавку сходи-ка лучше одна, там слишком тесно для моей коляски. И вот ещё что – ничего, если я поеду сегодня к Северину без тебя?

– Но, золотце, как же ты справишься? – Хоть я и не видел, но могу поспорить, что мама при этом сокрушённо склонила голову. – У нас с тобой и так не очень-то ловко получается заходить в трамвай и выходить из него. Может, мы и выглядим странновато, но я ожидала от окружающих большего дружелюбия, честно говоря. Раньше все вокруг предлагали мне помощь с коляской. Обещаю станцевать победный танец, когда мы наконец избавимся от этой коляски.

Доктор Раскоряка придерживалась на этот счёт другого мнения. Первым пунктом её плана была покупка усовершенствованной инвалидной коляски вместо этой простенькой модели, которую мне дали на первое время в реабилитационном центре.

– Я мог бы попросить Матильду Мартин, вдруг она свободна сегодня после обеда, – осторожно предложил я.

Мама замолчала на несколько долгих минут.

– Это меняет дело, – наконец сказала она, и по её голосу я понял, что мама широко улыбалась. Наверное, в душе она ликовала, какую удачную операцию ей посчастливилось провернуть, когда она затащила Матильду к нам в дом. – С инвалидной коляской она справится на все сто.

«Без сомнения. Главное, чтобы сегодня после обеда она была свободна».

«Привет, можешь меня свозить на физиотерапию сегодня ближе к вечеру?» – написал я и нажал «отправить».

Мама, которая шла за моей спиной и заглядывала в это время в телефон, возмущённо фыркнула.

– Такие вещи надо спрашивать более вежливо, ты грубиян!

Но я прекрасно обошёлся безо всякой там вежливости. Уж это точно ни к чему с этой Мартинской дочкой. Не прошло и минуты, как пришёл её ответ.

«О'кей», – написала Матильда.