– Звонила Лилли, – сказала мама.

«Ну вот, опять».

Каждый раз, когда кто-нибудь упоминал Лилли, меня начинали мучить угрызения совести. Даже сейчас, хотя я чувствовал себя совершенно разбитым. Я еле удержал равновесие, чтобы не завалиться на бок в своём стуле, а голова болела так, что, казалось, вот-вот лопнет. Этот день со всеми его происшествиями действительно меня утомил. Но родителям этого лучше не знать. Они снова начнут волноваться и, чего доброго, запишут меня на очередную МРТ.

– Она плакала. Может, хотя бы поговоришь с ней по телефону, если не хочешь её видеть. – Мама поддела ложкой ещё немного красной капусты, а вместе с ней и моё чувство вины.

– Не знаю, о чём с ней говорить, – сказал я.

С Лилли действительно всё получилось как-то криво. Не надо было мне выпрыгивать из окна ванной. Надо было спуститься вниз, вернуться на вечеринку Лассе и, как и запланировал, объявить ей, что мы расстаёмся.

«Если бы можно было повернуть время вспять, я бы так хотел оказаться снова в той ванной комнате, когда мне пришла в голову идиотская идея вмешаться в дела синеволосой незнакомки».

Я вздохнул.

Надо было написать Лилли ещё в больнице, как только я снова научился пользоваться телефоном. Я мог бы сказать ей, что мне жаль, но наши отношения закончены. Можно было бы сформулировать это послание более вежливо. Но тогда даже это единственное предложение для моих бегающих глаз и дрожащих пальцев представлялось слишком сложным заданием, вгоняющим меня в холодный пот. Даже папа согласился, что, когда лежишь в реанимации с дырками в голове, в качестве исключения можно порвать отношения по телефону. И он, и мама очень хотели мне помочь, чтобы сообщение не звучало слишком резко. Они предлагали варианты вроде: «Ты навсегда останешься очень важным для меня человеком, но сейчас мне нужно сосредоточиться на своём здоровье» или «Мы прекрасно проводили время, и оно навсегда останется в моей памяти», а ещё «Заходи в гости, и не забудь захватить ломтики лосося в слоёном тесте, которые так любит мой папа».

Но я настоял на том, чтобы порвать с Лилли по-своему. Может, это действительно казалось резковато, но было честно с моей стороны.

С тех пор мне удавалось успешно игнорировать Лилли. На её многочисленные сообщения я если и отвечал, то очень сухо, парой слов. Папа с мамой благоразумно рассудили, что лучше пока её ко мне не допускать, точно так же они поступили с моими друзьями и сумасшедшей тётей Мице. Но Лилли продолжала настойчиво добиваться моего внимания. Я не сомневался, что она уже давно забыла бы обо мне и нашла бы себе нового пупсика, если бы не эта авария. Как же раздражало, что теперь она остаётся со мной из жалости, а меня ещё и мучают при этом угрызения совести.

Папа откашлялся:

– Знаешь, твои травмы не делают тебя менее… мужественным, – нежно сказал он.

Я раздражённо повернулся к отцу.

«О чём он только думает?»

– Даже наоборот, – продолжал папа, одарив меня ободряющим взглядом, – то, как успешно ты справляешься с ситуацией и хочешь выздороветь как можно скорее… достойно восхищения.

– Гм… Спасибо, папа.

– Кроме того, шрамы – это очень сексуально, – добавила мама. – Ты очень сексуальный парень.

Я поперхнулся.

– Это предложение входит в список фраз, которые матери никогда не должны говорить своим сыновьям, – прохрипел я, когда снова обрёл дар речи.

Мама смущённо потупилась:

– Ой.

– Мама просто хочет сказать, что не стоит откладывать встречу с Лилли до тех пор, пока у тебя отрастут волосы и полностью вернётся навык хождения, – снова перенял инициативу папа. – Ты и так, даже сейчас, во всех отношениях полноценный…

– Только не начинай, папа, – перебил его я. Пришло время сменить тему разговора. – Кстати, ужин получился отличный. С этим апельсиновым соусом ты превзошла саму себя, мам.

Но это не сработало.

– Мы не хотим, чтобы у тебя развились лишние комплексы только потому, что сейчас ты в инвалидной коляске и немного более чувствителен к критике, чем раньше, – сказал папа, а мама глубоко вздохнула.

– Я хочу ещё какое-то время побыть в одиночестве, и это вовсе не из-за комплексов, – ответил я, стараясь быть терпеливым. – Просто неприятно находиться рядом с людьми, которые общаются со мной из жалости и смотрят так, будто в любой момент у меня из уха может закапать мозговая жидкость.

Папа кивнул, как будто понял меня, но мама не сдавалась:

– Ты же не знаешь, как бы себя повела Лилли, если бы вы встретились. Может, стоит дать своим друзьям возможность привыкнуть к твоему положению. Я уверена, что, если бы ты чаще с ними виделся, они бы скоро привыкли. И всё вернулось бы на свои места.

– Да. Лассе – отличный тому пример, – с насмешкой ответил я.

– Лассе – особый случай, – отрезала мама. – Твоя авария сильно выбила его из колеи… Мама Лассе даже подумывает над тем, чтобы тоже записать его к госпоже Рас-Корак. Может, он уже успел даже у неё побывать.

– Что? У моей психологини? – Я с недоверием уставился на маму. – Эта психотётка просто кошмарная.

– Но ты с ней встречался всего один раз.

Ясное дело, мама будет её защищать до последнего, это ведь она её нашла.

– Госпожа Рас-Корак – корифей детской и юношеской психотерапии и специалист в области неврологии.

Я хмыкнул:

– Специалист в области грубых прямых вопросов. Её цель – заставить тебя разреветься. – Я с лёгкостью согласился на эти встречи с психологом, наивно полагая, что буду лежать на кушетке и болтать обо всём подряд, а психотётка будет лишь изредка понимающе кивать головой. К вопросам вроде: «Как ты себя ощущаешь, когда видишь в зеркале свой изуродованный череп?», я готов не был. – Даже если у тебя нет депрессии перед началом терапии, после встреч с этой психологиней ты окажешься на грани самоубийства. Лассе не переживёт в её кабинете и десяти минут.

– Ты обещал дать ей ещё один шанс, – сказала мама, обеспокоенно наморщив лоб. – Вечером в понедельник. Она специально передвинула встречу с другим пациентом.

«Точно. Я как-то забыл об этом».

Из-за истории с могилой Германа Кранца мне пришлось пойти на несколько уступок, чтобы успокоить маму с папой. Это значило, что вместо физиотерапии с Северином я должен посетить госпожу Рас-Корак, или, как я её называл, госпожу Раскоряку.

– Слёзы имеют целительное свойство. – Папа снова включил свой ободряющий взгляд. – Всё это время ты не давал им волю.

– Иногда, чтобы понять, можно ли довериться человеку, нужно просто ему довериться, – ввернула мама одно из своих изречений, вычитанных в календаре.

«Ну всё, с меня хватит. Теперь уж точно пора сменить тему. И на этот раз кардинально».

Я отложил вилку:

– У тебя осталась коробка с вещами моего биологического отца?

Мама удивлённо посмотрела на меня:

– Да, а что? Это правда не коробка, а конверт с парочкой мелочей, которые я для тебя сохранила.

«И которыми я, по правде говоря, никогда не интересовался».

– Просто сегодня… во время прогулки мы с Мартинской дочкой повстречали одного профессора, который, как выяснилось, знал моего биологического отца. Профессор Кассиан. Слышали о таком?

Мама с папой отрицательно покачали головами.

– Где вы встретили этого человека? – спросила мама.

– И как он узнал, кто твой биологический отец? – озадаченно спросил папа.

Я был готов к подобным вопросам, поэтому ответил как можно более небрежно:

– Разговор зашёл о том, что я наполовину или на четверть японец. Кажется, сначала он сказал что-то о сакурах и японских фамилиях, вот я и поделился, что фамилия моего отца была Ватанабе. Тогда этот профессор сказал, что знал одного Юри Ватанабе. Странное совпадение, правда?

Ну конечно, каждый день незнакомцы болтают со встречными о сакурах и японских фамилиях, ничего удивительного. Но правда в том, что этот человек обратился ко мне по имени на кладбище, он знакомый дедули в шляпе с волком, который недавно хотел меня убить, а продавщица из цветочной лавки дала мне волшебное зелье, только и всего. В такую версию поверить было бы ещё сложнее.

– Возможно, он имел в виду другого Юри Ватанабе? – сказал папа, нахмурившись. – Может, это распространённая фамилия, кто знает.

– В Японии – возможно. – Мама налила себе и папе красного вина. – Но здесь? Странное совпадение.

– Мне тоже так кажется. – Я пожал плечами.

Как бы там ни было, сменить тему разговора мне удалось.

– Может, это преподаватель Юри из университета? – спросил папа.

Мой поиск в интернете подтвердил, что профессор Кассиан действительно преподавал в университете на кафедре философии. Его курс в этом году назывался «Ницше и генеалогия морали».

– Возможно. Но помнить фамилию студента почти двадцать лет спустя… Это странно. – Мама тоже отложила вилку в сторону.

– Значит, ты никогда не слышала о таком профессоре? – переспросил я.

– Не припомню никого такого. Мне не довелось познакомиться почти ни с кем из окружения Юри. – Мама смущённо почесала нос. – Мы были вместе от силы месяц, да и то наши отношения сложно было назвать… э-э-э… серьёзными. До его смерти я видела всего пару друзей Юри, да и тех помню довольно смутно. Кроме Сары, с которой он вскладчину снимал квартиру. – Она глотнула вина. – Да и то лишь потому, что совсем недавно, в декабре, я случайно встретила её в парикмахерской. Незадолго до твоей аварии. Она, как и Юри, училась на медицинском. А сейчас тут же меня узнала. Наверное, я почти не изменилась и выгляжу так же, как в двадцать два года. – Она рассмеялась.

– Так оно и есть, – тут же поддакнул папа. – Ты только похорошела с тех пор.

Я закатил глаза.

– Ах, Альберт, ненаглядный мой. – Мама нежно улыбнулась папе и снова отхлебнула из бокала. – Как бы там ни было, мы с Сарой мило поболтали во время стрижки, показали друг другу фотографии в телефонах. Ну, знаете, в таком духе: вот моя отличная работа, моя шикарная квартира, мой бесподобный отпуск в Африке, мои одарённые дети…

Маму, кажется, прорвало, её уже было не остановить.

«Как теперь вернуться к профессору Кассиану?»

– Я прямо почувствовала, как у меня развивается комплекс неполноценности, – продолжала мама. – Сару вполне можно включить в список суперженщин, которые успевают абсолютно всё. Только подумайте, карьера главврача, восьмикомнатная квартира с элегантным дизайном в самом центре города, тонкая талия, успешный муж, одарённые дочери. Даже собака у неё будто с обложки глянцевого журнала об идеальной семье.

– Эй, мы с Квинном тоже отлично смотримся, – сказал папа и похлопал себя по животу. – Ну, по крайней мере, я. Квинн слишком толстый.

– Да, я тоже вами хвасталась изо всех сил, – рассмеялась мама, – но ничего не получилось. Старшая дочка Сары экстерном сдала экзамены за два года и несмотря на пирсинг и синие волосы выглядит как настоящая модель.

«Секундочку!»

Я уставился на маму:

– Что-что?

– Я тоже любила эксперименты, когда была моложе. – Мама провела рукой по волосам. – Выкрасила большую прядь в синий цвет. Но уже через неделю она выгорела, а потом вообще стала какой-то жёлтой.

– Эту синеволосую дочку, случайно, зовут не Ким? – перебил её я.

– Вполне может быть, не помню, честно говоря. – Мама насупилась. – Откуда ты её знаешь?

– Может, я её с кем-то путаю, – поспешно ответил я.

«Неужели это совпадение, что у дочери женщины, которая делила съёмную квартиру с моим биологическим отцом, были синие волосы и пирсинг? Но сколько синеволосых девушек с пирсингом живёт в нашем городе?»

– Сара удивилась, что я забеременела от Юри и никому об этом не сказала, – продолжала мама. – Тогда я и сама не знала. Только три недели спустя…

Тут мама в тысячный раз начала рассказ о том, как поняла, что ждёт ребёнка прямо перед собеседованием на работу в издательстве. И что от счастья она обняла незнакомого мужчину, который тоже ждал своей очереди на собеседование на ту же самую должность, как незнакомец уступил ей эту работу и в результате оказался любовью всей её жизни.

Папа никогда не уставал от этой истории, вставляя как обычно: «Я влюбился в тебя с первого взгляда», «С тех пор я самый счастливый человек на земле».

Я молча поглощал свою порцию капусты и пытался систематизировать роившиеся в голове мысли: «Если эта дочка действительно та самая синеволосая с вечеринки у Лассе дома, найти её не составит труда».

– А как фамилия этой Сары? – спросил я.

– Она вышла замуж, но в девичестве была, кажется, Халаби, – ответила мама. – Или Хабиди. Или… Там были буквы «а» и «и».

Я еле сдержал горестный вздох.

С фамилиями мама не дружила. Она могла запомнить их только с помощью странных ассоциаций, которые в нужный момент оказывались бесполезными. Ассоциации она в итоге помнила, но с чем они были связаны – не знала. Прекрасный пример тому мой учитель химии в восьмом классе, господин Дудкопус, которого мама на собрании случайно назвала господином Пустодудкой. С тех пор я запретил ей разговаривать с моими учителями. Вот только если мама сейчас не вспомнит фамилию, мне никак не отыскать эту женщину.

– А в какой больнице она работает?

– Хороший вопрос. В Больнице Святого Духа? В университетской клинике? Она рассказывала… – Мама задумчиво сдвинула брови. – Кажется, это что-то связанное с хирургией. Или с анестезией? Без понятия. Но собака у неё – тибетский терьер, это я запомнила.

«Ох уж эта мама».

– Надо будет подарить тебе на день рождения таблетки гинкго билоба, такие, как у бабушки, они улучшают память, – заметил я, а папа закашлялся от смеха и срочно побежал к холодильнику за пудингом с корицей.

Тем временем головная боль, которую на какой-то момент вытеснило удивительное открытие о синеволосой Ким, вернулась с новой силой. Мне казалось, что изнутри в голове бьют молотки. Эксперименты с Ангеликой и оливковым деревом, скорее всего, придётся отложить на другой день, но, наверное, нужно постараться вытащить из мамы ещё хоть какую-то информацию, прежде чем она совсем всё забудет.

– А что случилось с моими бабушкой и дедушкой со стороны отца? – попробовал я снова. – Ты мне наверняка уже рассказывала, но я ничего не помню.

– К сожалению, я их никогда не видела. – Мама снова смущённо почесала нос. – Наши с Юри отношения не дошли до знакомства с родителями, да и вообще непонятно, дошли бы когда-нибудь. В нашем случае это было очень непросто, его родители ведь жили в Англии. Когда я наконец нашла их адрес, чтобы сообщить, что у них скоро родится внук, их уже не было в живых.

– Они умерли сразу после смерти сына?

«Странное совпадение. А может, и не совпадение вовсе».

– Да, только представь себе. – Мама вздохнула. – Беда не приходит одна. Они играли в известном оркестре. Кажется, он назывался Британским камерным оркестром, но точно не помню. У меня осталась программка с их концерта, которую я тогда заказала. Она лежит в том самом конверте вместе с остальными вещами, там можешь посмотреть на их фотографии. Его мать была японкой, а отец – англичанином, она играла на виолончели, а он – на кларнете. Во время гастролей по Европе их автобус сорвался в пропасть на одном из горных серпантинов в Италии, в тот день там как раз случился оползень. Все пятнадцать музыкантов и дирижёр погибли.

– Об этом писали тогда во всех газетах, даже я прекрасно помню. – Папа поставил вазочки с пудингом на стол. – Такая трагедия!

Мама решительно встала:

– Я сейчас же найду для тебя этот конверт. Как я уже сказала, на многое не надейся, там лишь несколько наших с Юри фотографий, пара слов, которые он написал для меня на клочке бумаги, билет в кино, перчатка, которую он у меня как-то забыл, и вырезка из газеты со статьёй об аварии в Италии, в которой погибли его родители. Прости, но это всё.

– Может, они оставили после себя какое-нибудь наследство? – Я решил проверить теорию Матильды.

Мама пожала плечами:

– Музыканты в оркестре обычно не бог весть какие богачи. Но, честно говоря, я никогда особо не интересовалась. Сейчас мне кажется, что тогда надо было как следует всё разузнать. Может, после них осталась квартира или слитки золота, которые перешли в собственность государства, потому что никаких наследников якобы не было…

– Квинн получит наследство от нас, – сказал папа. – И от тёти Мице, если у неё что-то останется после курса экстрасенсов, который она сейчас проходит. Садись, Анна, а то пудинг растает. Квинн столько лет не интересовался своей биологической семьёй, что вполне потерпит ещё несколько минут, чтобы получить этот конверт.

– Это правда, – сказал я.

Мама снова плюхнулась на стул:

– О боже, как глупо с моей стороны. Может, у них остался антикварный хрусталь или английское серебро, которые ты, возможно, хотел бы получить.

– Или утерянные дневники Леонардо да Винчи. – Я вспомнил о версии Матильды и улыбнулся.

– А может, первое издание Оскара Уайльда. – Теперь и папе передалось мамино сожаление.

– Даже, например, воспоминания вроде детских альбомов Юри. Их наверняка просто выбросили на помойку, – сказала мама. – А теперь бесполезно предъявлять претензии, ведь срок давности давно истёк.

«Ах, вот оно что! Если это правда, тогда никто не должен был волноваться, что я что-нибудь у него отниму. Значит, предположение Матильды насчёт погони за наследством можно сбросить со счетов. Жаль, идея была отличная».

Папа протянул по вазочке каждому из нас.

– Откуда вдруг такой горячий интерес к биологическому отцу и его семье, Квинн? Из-за встречи с этим профессором Каспианом?

– Кассианом. Да, наверное… Я вот тут подумал… – Я на секунду запнулся, а потом продолжил, хотя понимал, как гадко это звучит: – Я вот тут подумал… А что особенного было в этом Юри Ватанабе?

– Что ты имеешь в виду? Он был очень умным, скорее, невероятно умным, а ещё чертовски обаятельным, – сказала мама, бросив на папу виноватый взгляд. – Прямо как ты, Квинн.

– Я имел в виду… Может, есть что-то, что я от него унаследовал? Кроме внешности. («Да, теперь это точно звучало гадко».)

– Аллергию на арахис, конечно! Это было первое, что он мне о себе рассказал. Аллергия на арахис у тебя от него. Больше ничего в голову не приходит. Он хотел стать хирургом. Кардиохирургом. Ты, случайно, не чувствуешь интерес к медицине?

Нет, ничего такого я не чувствовал. А аллергия на арахис, к сожалению, не давала ответов на мои вопросы. Не всем, кто не может есть арахис, чудятся лица в ветвях деревьев, и их не преследуют дедули в клетчатых шляпах и жуткие волки.

Я молча ковырял свой десерт и уговаривал себя не расстраиваться. Поиск в интернете Ивара Приобретателя тоже не принёс никаких стоящих результатов. Оказалось, в Швеции в седьмом веке, возможно, жил король с таким именем. В сагах и писаниях того времени ему отводится довольно незначительная, но очень непривлекательная роль. Он много воевал, убивал, а в конце утонул. Примерно тысячу триста пятьдесят лет тому назад. Возможно.

Непонятно, что именно Гектор имел в виду тогда, в цветочной лавке. Никакой связи с реальностью я, во всяком случае, не видел. Да и вообще ни в чём не было никакой связи с реальностью.

«Может, надо всё-таки плюнуть на головную боль и прямо сегодня выпить это зелье, чтобы найти наконец ответы на мои вопросы?»

Но после ужина у меня так кружилась голова, что я еле поднялся вверх по лестнице, и папе пришлось поддерживать меня, пока я чистил зубы. Поэтому я решил отказаться от этого плана.

Как же хорошо было снова оказаться в кровати. Через некоторое время комната перестала кружиться перед глазами. Ромашка уютно устроилась у меня в ногах, головная боль немного утихла, и я почувствовал облегчение, несмотря на множество мыслей, роившихся у меня в голове. Один день без ответов я уж как-нибудь переживу.

– После сегодняшнего рождественского ужина завтра планируется новогоднее продолжение – фондю, – крикнул из спальни папа.

– Я тоже тебя люблю, – прокричал я в ответ и тут же крепко уснул.