Госпожа фон Аренсбург резко распахнула дверь, Квинн так и застыл с ключом в руке.

– А вот наконец и вы! – воскликнула она таким голосом, будто мы вернулись из шестимесячной экспедиции по тропическим лесам, а не с соседней улицы. Хотя примерно так мы себя и чувствовали.

– Вот, это тебе! – Квинн без лишних церемоний передал маме мои незабудки и проковылял в дом. Я положила в гардеробную подножку от коляски.

Госпожа фон Аренсбург сияла:

– Какие они чудесные! Спасибо! Это из новой цветочной лавки? Я тоже хотела заглянуть туда в ближайшие дни.

– Ты будешь чувствовать себя как дома. Там ещё более пёстрый интерьер, чем у нас, и это неспроста, – сказал Квинн и поспешно заковылял вверх по лестнице.

Может, ему нужно было в туалет, а может, хотел поскорее погуглить этого серийного убийцу, пока не забыл его имя, как это случилось со мной. Единственное, что я помнила, – имя напоминало название полки из «ИКЕИ», и это точно не Билли.

– Только не вздумай сейчас приглашать Мартин… Матильду к нам на ужин, мама, – радостно бросил он через плечо. – Ей пора возвращаться к другим «Наказаниям Господним».

Возможно, он опасался, что, если я останусь рядом ещё хоть на минуту, он проболтается о наших загадочных приключениях.

– Вы только посмотрите на него! – возмущённо воскликнула его мама.

– Что такое? – послышался откуда-то со второго этажа радостный голос. – Я думал, мы терпеть не можем Мартинов. Её папа собирал подписи против той парочки геев в соседнем доме, забыла?

– Это был дядя Томас, – поправила его я. – И вовсе не потому, что они геи, а из-за цвета, в который выкрашен их забор. Ничего, я всё равно не могу остаться с вами на ужин. Хотя пахнет из кухни просто восхитительно.

Конечно же, мне больше всего на свете хотелось поприсутствовать при разговоре Квинна с родителями, когда он начнёт расспрашивать их о профессоре Кассиане и своих родных бабушке и дедушке со стороны отца. Я надеялась, что он всё мне расскажет, когда мы встретимся в следующий раз. Он ведь попросил мой номер.

«О боже! – Мне не терпелось позвонить Юли. – У Квинна фон Аренсбурга теперь есть мой номер телефона! И пусть Юли только попробует мне сказать, что нездоровая влюблённость ни к чему не приведёт!»

– До свидания! – сказала я и уже хотела закрыть за собой дверь, когда госпожа фон Аренсбург проскользнула следом за мной на улицу.

– Подожди, Матильда, – тихо сказала она. – Не позволяй ему себя оттолкнуть. Сейчас у него такой период. Он со всеми ведёт себя очень резко. Это всё из чувства самосохранения. Пожалуйста, постарайся на него не обижаться.

– Не переживайте, – смущённо ответила я.

Его маме даже в голову не могло прийти то, что так мило, как сегодня, Квинн ещё никогда со мной не обращался.

– Знаешь что? Общение с тобой идёт ему на пользу. – Госпожа фон Аренсбург почти закрыла дверь у себя за спиной, будто всеми силами старалась, чтобы Квинн не услышал ни слова из нашего разговора. – Таким радостным мы не видели его очень давно. Его глаза прямо сверкали. – Она наклонилась ко мне и зашептала: – Может, будешь заходить к нам почаще? Никого из друзей он к себе не подпускает, но ему так нужны сверстники. Ты первая, кому, кажется, не мешает, что он… Может, ты могла бы забегать пару раз в неделю после обеда и проводить с ним немного времени?

Я смущённо потупилась:

– Да. Без проблем, – пробормотала я. («Меня и уговаривать не надо, лишь бы он позвонил».) – Если он захочет.

Госпожа фон Аренсбург решительно замотала головой:

– Нет и ещё раз нет, так не пойдёт. Мы его заставим. Потому что он сам сейчас не понимает, что именно ему нужно.

«Но он попросил меня оставить ему номер телефона и обязательно позвонит!» А затем я вдруг подумала о том, что мама Квинна знает его гораздо лучше, чем я.

– Наш проект будет иметь успех, только если сможем применить тактику «застать врасплох», – заключила она. – Ты просто должна вот так же, как сегодня, появиться у нас.

Я с сомнением посмотрела на неё. Такой нездоровой моя влюблённость всё-таки не была.

– Но я так не могу. Это будет неестественно и… слишком навязчиво с моей стороны. Лучше уж…

– Само собой разумеется, ты получишь денежное вознаграждение, – перебила меня госпожа фон Аренсбург.

«Что-о-о?»

– Считай, что это твоя работа, – продолжила она. – Работа, на которой требуется быть неестественной и навязчивой. Я плачу шестнадцать евро в час.

Этот день становился всё более странным.

– Вы хотите платить мне деньги за то, что я буду проводить время с Квинном? – Я чуть не рассмеялась. Но намерения госпожи фон Аренсбург были самыми серьёзными, это читалось по её решительному выражению лица.

«Шестнадцать евро в час!»

У меня в голове заработал калькулятор. Всего четыре часа в неделю, и можно заработать больше двухсот пятидесяти евро в месяц. Я могла бы отложить на учёбу по обмену или на курсы вождения, которые мои родители не хотели оплачивать. Мне давали деньги на карманные расходы, но их не хватало, чтобы что-нибудь накопить. Из-за церковных поручений, которыми меня постоянно нагружали родители, времени на настоящую подработку у меня не оставалось. Какое-то время тётушка Беренике платила мне и Юли, чтобы мы сидели с её младшими детьми, но, когда об этом узнала мама, она закатила своей сестре жуткий семейный скандал: якобы тётушка попрала моральные устои и нарочно пытается соблазнить меня материальными благами.

«Нельзя платить деньги за то, что делаешь добро членам своей семьи», – сказала тогда мама. А тётушка Беренике обозвала её чванливой кошёлкой. В ответ мама целых две недели не разрешала мне встречаться с Юли. И только после того как тётушка Беренике извинилась и пообещала никогда больше не давать мне деньги и таким образом не соблазнять материальными благами, мама сняла свой запрет. Наверное, за доброе дело, которое делаешь соседям, тоже нельзя было брать деньги, но, если я никому об этом не расскажу, чванливая кошёлка ничего не узнает.

– По понедельникам и пятницам я обычно помогала госпоже Якоб, – стала размышлять я вслух. – Её уже нет в живых, поэтому у меня появилось несколько часов свободного времени.

«К тому же моё семейство наверняка очень скоро придумает мне взамен другое поручение. Как и всегда».

– Вот почему ты так хорошо умеешь управляться с инвалидной коляской. – Госпожа фон Аренсбург снова мне улыбнулась. – Ну что ж, всё складывается замечательно. Квинн записан на несколько занятий по физиотерапии после обеда. Но ты можешь, например, сопровождать его по понедельникам во время похода к психотерапевту. Ты точно разбираешься, как затащить эту штуку в трамвай, и главное – как её потом оттуда выкатить. Я сегодня утром так с этим намучилась. – Она тяжело вздохнула. – Считаю, у нас получился отличный план. Так Квинн будет чувствовать, что я хоть ненадолго оставляю его в покое, а я буду знать, что он не один, а с тобой. Ну что, договорились? – Она протянула мне руку. – Но о деньгах никто не должен знать, он должен думать, что ты делаешь это добровольно, по собственному желанию. Я ничего не скажу даже своему мужу. Альберт тут же проболтается, я его знаю.

Я медленно кивнула.

Такой соблазн. Может, Квинн и позвонил бы, когда ему понадобилась бы моя помощь, а может быть, и нет. И в таком случае совсем неплохо, что можно просто прийти. Чтобы помочь его маме. И заработать денег. Что бы там Квинн обо мне ни думал. Ведь если быть честной, он и так считал меня странной и навязчивой.

Я торжественно пожала руку госпоже фон Аренсбург:

– Договорились. Но в моей семье тоже никто не должен узнать, что вы мне за это платите.

Мама Квинна заговорщицки подмигнула:

– Не волнуйся! Твоя мама и так со мной не общается с тех самых пор, когда на утреннике в младшей школе она случайно услышала, как я говорила другой маме, что её пирог на вкус ничем не отличается от церковной просвирки. Я очень сожалею, честное слово.

Кстати, довольно точное описание маминых пирогов. Они часто получались у неё совершенно безвкусными. И это в лучшем случае.

– Отлично. Тогда я приду в понедельник в три, – сказала я.

* * *

Мне так хотелось пропустить сегодняшний ужин и поскорее рассказать Юли обо всех удивительных событиях этого дня, но для моих родителей присутствие всей семьи за ужином было непреложным правилом. Все, включая Матиаса, студента из Уругвая, который у нас жил, должны были собираться за столом и общаться.

За последние годы я прошла несколько стадий отношений со своей семьёй. Моя «бунтующая натура», как выражались мои родители, проявилась ещё в детском саду, когда я отказывалась надевать колготки или играть с Луизой.

В восемь лет я стала причиной общинного раздора, когда первая из семейства Мартинов сообщила, что не собираюсь в будущем становиться миссионеркой. Единственным, кто проявил ко мне понимание, был пастор Петерс, который тогда успокоил прихожан и моих родителей.

Когда мне исполнилось двенадцать, я наконец попробовала осуществить отчаянный переворот, потому что всё, что я чувствовала, думала, делала, всё, во что верила, в глазах моей мамы было плохим, недостойным, неправильным. Я писала длинные обличающие письма, в слезах вступала в словесные поединки с мамой. А потом стала старше. И не без гордости заметила, что вышла из этого тупика.

Я, несмотря ни на что, любила своих родителей. Мой папа был удивительно мудрым и чутким, особенно когда удавалось поговорить с ним с глазу на глаз. И у мамы хватало хороших качеств. Главная проблема состояла в том, что у меня сформировались совершенно другие принципы, другой взгляд на жизнь, а родители ни за что не хотели это принять. Вместо того чтобы радоваться идеально воспитанной дочери Терезе, они по-прежнему пытались переубедить и переделать меня. Наверное, им казалось, что, если они не перестанут гнуть свою линию, я когда-нибудь сдамся и признаю их правоту. Но на самом деле получалось наоборот.

Мне просто очень хотелось, чтобы они любили меня без всяких условий, такой, какая я есть, и не пытались меня изменить. Но за последние два года я поняла, что стычки лоб в лоб всё только ухудшают. Чем больше я сопротивляюсь их влиянию, тем сильнее их это подстёгивает вести себя со мной всё строже и строже. Поэтому при поддержке Юли и тётушки Беренике я научилась не попадаться под нравоучительные взгляды родителей и даже иногда использовать некоторые их убеждения, чтобы добиться собственных целей. Но заявление о том, что я собираюсь работать у некрещёных соседей-язычников из дома напротив, кровных врагов и вероотступников, станет моим коронным выходом. И сообщу я им об этом уже сегодня за ужином. Чем больше свидетелей, тем лучше.

Отпроситься от совместных трапез было практически невозможно, разве что попасть в больницу с острым аппендицитом или уехать на экскурсию всем классом. Мои родители называли эту повинность «уютным семейным времяпровождением с глубокими беседами». Я же про себя окрестила их «ежедневным допросом за невкусной едой». (В больнице, когда мне вырезали аппендицит, еда действительно была гораздо вкуснее, хотя все остальные пациенты кривились и жаловались. Они просто никогда не ужинали у нас дома.)

Мои родители не очень любили готовить и, кажется, кушать тоже. Как бы там ни было, они разработали отличную систему утилизации пищи. Например, сегодня на ужин был гуляш, который остался с позапрошлой церковной ярмарки, к нему огурец и чёрный хлеб с зелёным сыром, у которого вышел срок годности. На десерт мама принесла оставшиеся после собрания общины ватрушки, некоторые из них даже явно со следами чьих-то зубов, хотя мама и утверждала, что это просто отломленный кусочек.

Матиас обычно произносил молитву перед едой на испанском, она звучала очень искренне, а не была показательным выступлением, как у членов моей семьи. Пусть даже я не понимала ни слова по-испански, и, может, Матиас как раз просил у Бога выловить из супа всю сальмонеллу, казалось, его молитва и сегодня шла от чистого сердца.

Когда он замолчал, каждый из нас пробормотал: «Аминь».

К сожалению, после моих сегодняшних приключений я вернулась домой голодная как волк, так что мне пришлось хлюпнуть на тарелку немного гуляша, а затем погрызть огурец с хлебом. Без сыра.

Ватрушки я предпочла оставить нетронутыми, живо представив себе, как они лежали в центре стола с начала собрания общины, и каждый раз, когда кто-нибудь говорил – а на собраниях все обычно перебивали друг друга и наклонялись к центру стола, – на этих самых ватрушках оседали капельки слюны.

Моя сестра Тереза болтала без умолку, рассказывая во всех подробностях, как прошёл её день в школе. Сегодня её болтовня меня ни капли не раздражала, даже наоборот, я была благодарна Терезе и попыталась воспользоваться ситуацией, чтобы написать сообщение Юли. Осторожно вытащив телефон из сумки, я положила его на колено. Правой рукой я послушно хлебала еду, всем своим видом показывая, как меня увлёк поток мыслей Терезы о развитии ребёнка в цифровом мире, а левой тем временем открыла наш с Юли чат.

Смотреть на сестру – как смотреть в зеркало, но между нами оставалось всё-таки несколько отличий. Например, её тушь для ресниц никогда не размазывалась, потому что Тереза вообще не пользовалась косметикой. Она была самым неприхотливым человеком, которого я знала. Недавно она сделала короткую стрижку, с нашими кудрями – не самая удачная идея. Теперь всю её голову покрывали странные завитки, похожие на шапку из пожелтевшей цветной капусты. По крайней мере, такой эксперимент я теперь могла над собой не ставить. Мне вообще никогда не хотелось брать пример со старшей сестры, роль «нашей маленькой головной боли» (как говорила мама) или «чёрной овечки» (как меня называли дядя Томас и тётя Бернадетт) меня вполне устраивала. Хотя, конечно, все они сильно преувеличивали. Я не употребляла наркотики, не зависала с преступниками и не занималась тем, чем ещё отличаются, по их мнению, проблемные дети: пирсинг, шрамирование, пьянство, воровство, грубость, прогул школы, уличные драки, розовые волосы, сатанинские ритуалы – всё это было не про меня. Я даже не грызла ногти.

Что же касается «чёрной овечки», тут я была не одинока. Но про Юли из-за её африканских корней и цвета кожи никто так высказываться не решался. Все они очень боялись повести себя некорректно, как дедушка Макс, который называл нас чёрно-белой шоколадкой каждый раз, когда видел вместе. Поэтому дедушку Макса перестали приглашать на семейные торжества.

«Со мной такое случилось! Ты не поверишь. Позвоню, как только переживу этот ужин», – набрала я вслепую одним пальцем и послала сообщение Юли.

На самом деле сообщение получилось вот таким:

«Со вой талое лучилось! Ты же каверишь. Погромлю как тонко отжигать этот ужимку».

И всё-таки Юли незамедлительно ответила. Я осторожно опустила глаза под стол на дрожащее от вибрации телефона колено и прочитала:

«У меня тоже сплошной отжиг и ужимка! Давай позвоню?»

«Только не это», – поспешно напечатала я.

Т9 почему-то поправил меня: «Толкотня».

«Ну что ж».

– Дети должны своевременно изучить основные правила и навыки использования цифровых технологий, только тогда они смогут развить самостоятельный и творческий подход, – на удивление своевременно сказала Тереза.

«Прямо в точку! Неудивительно, что я так плохо справляюсь со слепым печатанием сообщений под столом».

Первый телефон мне подарили в четырнадцать лет. Это был старый мобильник отца, и мне пришлось долго канючить и выпрашивать, пока родители наконец не сжалились. Поэтому я до сих пор не разобралась, как же отключить эту идиотскую функцию Т9.

Я поспешно доела свой гуляш и попробовала ещё раз, теперь двумя руками.

«Давай поговорим поседеем ужима», – написала я.

«Понятно, – ответила Юли. – Я подожду».

«ПОСЛЕ УЖИНА! – напечатала я. – ПИШУ С АВТОКАТАСТРОФА».

«Перестань печатать с набитым ртом», – ответила Юли.

Я захихикала. Это была роковая ошибка: Тереза тут же замолчала, и все взгляды устремились на меня. Телефон вдруг соскользнул с колена и упал под стол.

«Просто блеск».

– Во время ужина никаких телефонов. Разве мы не договаривались, Матильда? – с лёгким упрёком спросил папа.

– Извини, – сказала я, наклонившись, чтобы поднять телефон. – Типичный случай неудачного воспитания в сфере высоких технологий. Думаю, Тереза со своими детьми не допустит этой ошибки.

Даже из-под стола я услышала дружный вздох и отчётливо представила себе, как они сейчас обменялись многозначительными взглядами. Когда мой телефон лёг рядом с тарелкой экраном вниз, мама торжественно заявила:

– Матильда сегодня собрала довольно много пожертвований на похороны госпожи Якоб. Какая умница!

«Умница, не то слово! Даже те деньги, которые я потратила на дракончика, вернулись в кошелёк».

К сожалению, на этом похвалы закончились. Мама поглядела мне прямо в глаза, немного наклонилась вперёд и произнесла:

– Я слышала, ты сегодня была на прогулке с сыном фон Аренсбургов.

Таким же тоном она могла бы добавить: «Я слышала, ты сегодня ограбила ювелирную лавку и голышом танцевала в витрине».

– Да, – как можно более непринуждённо ответила я. Если сейчас начну выяснять, какая ябеда меня выдала, это только подтвердит их подозрения, что там происходило что-то неподобающее. – Я ненадолго вывезла Квинна на прогулку в инвалидной коляске. Чтобы он подышал свежим воздухом.

– Что? Ты гуляла с этим маленьким хулиганьём? – спросила сестра.

Для меня слово «хулиганьё» вполне могло встать в один ряд со словом «стыдветственность».

– Я думала, это слово у нас в чёрном списке.

– Нет у нас никакого чёрного списка, – встряла мама. – Но в этой семье действительно не существует понятия «благочестие». Хотя, конечно, мне очень жаль, что с мальчиком приключилось такое несчастье. Кто хочет ватрушку? Госпожа Харфнер принесла их прямо из дома пастора.

Кроме Матиаса, ватрушки никто не захотел. Наверное, все вообразили себе вкус средства для чистки вставных челюстей и решили отказаться от такого удовольствия. Пастору Петерсу было уже глубоко за восемьдесят.

Мама повернулась ко мне:

– Кстати, я сегодня говорила с госпожой Харфнер о тебе, Матильда.

«Вот, начинается».

Именно этого момента я и дожидалась. Я тут же прокрутила в голове стратегическую операцию, которую собиралась вот-вот развернуть.

– Ей срочно нужна помощница, которая смогла бы подготовить малышей к детской службе. Ещё одна девочка отказалась.

«Ничего удивительного».

Госпожа Харфнер внушала мне страх ещё с тех времён, когда я сама ходила на детские службы. Она с воодушевлением описывала пятилеткам, как те будут гореть в аду, если не начнут молиться Богу каждый вечер. Описание адских мучений у неё получалось таким реалистичным, что малыши начинали плакать и звать мам.

– После того как госпожа Якоб нас покинула, у тебя снова появилось свободное время, – продолжала мама.

Я с сожалением покачала головой:

– Увы, нет. – Сейчас очень важно точно следить за каждым нюансом в тоне моего голоса. Главное – не переборщить. – Мама Авроры спросила, не хочу ли я помочь женщинам из лагеря беженцев.

Матиас, пережёвывая ватрушку, задумчиво уставился в потолок:

– Это… – Он запнулся в поисках правильного слова. – Достойно похвалы.

«Вот-вот».

Я бы и правда хотела помогать в таком важном деле, но реакция моих родителей была слишком предсказуемой. Они с радостью проповедовали беженцам, но при этом считали, что шестнадцатилетним девушкам нечего делать в их обществе. В этом и заключалась сложность с моими родителями – их любовь к ближнему ограничивалась определёнными социальными группами, остальные полностью исключались из круга общения. Ещё в детстве такое разделение мира казалось мне совершенно нелогичным.

Мой отец вдруг нахмурился.

– Но я понимаю, что для такой работы мне не хватает опыта, поэтому я решила отказаться, – невинно продолжала я. – Мне показалось, что сейчас самое время помочь бедным фон Аренсбургам.

– Тем самым фон Аренсбургам? – Мама отложила ложку.

Я кивнула:

– Эта семья нуждается в срочной поддержке, – тихо и проникновенно добавила я. – Могу приходить к ним по понедельникам и пятницам, помогать Квинну, провожать его на физиотерапию и гулять с ним.

– Мне казалось, его мама взяла бессрочный отпуск как раз для того, чтобы заботиться о сыне, – сказал папа, который наверняка был осведомлён наилучшим образом обо всех слухах нашего района.

– У него что, нет друзей, которые могли бы с ним погулять? – бросила мама.

«Хороший вопрос».

К сожалению, на него у меня ответа пока не было.

– У него же мозговая травма, – сказала моя сестра, будто это всё объясняло.

Я решила не возражать.

– Вот-вот! – Мама театрально вздохнула. – Нельзя его оставлять наедине с Матильдой! Нет, даже речи быть не может. Эти люди решили тебя использовать.

«Именно. Это вам не госпожа Харфнер, которая хотела осчастливить своими заданиями добровольных помощниц».

– Мне не нравится эта идея, – сказал папа.

Я попробовала придать своему лицу удивлённое выражение:

– Но ты же сам всегда учишь нас помогать тем, кого нам посылает Господь. – Пришло время пустить в ход тяжёлую артиллерию. Я собиралась поразить родителей их же оружием – моральными принципами. – Помните, как прошлым летом вы не пустили меня в Бретань с тётушкой Беренике, дядей Ансгаром и детьми, а вместо этого я должна была ехать в этот библейский лагерь? («Конечно же, прекрасно помнят, они же не склеротики».)

– О да! – Мама вздохнула. – Ты так обиделась тогда, постоянно жаловалась. Но потом тебе даже понравилось.

Я печально потупилась. Лучше было бы, конечно, провести лето во Франции вместе с Юли. Но что уж там, пришлось извлекать лучшее из того, что имелось. Но сейчас главное – не отвлекаться!

– Мы много размышляли в этом лагере на тему любви к врагам. – Я осторожно следила за выражением лиц родителей, не слишком ли я переигрываю, но их вид на удивление точно соответствовал моим ожиданиям. – В лагере всё это казалось мне далёкими от реальности словами, а сегодня, когда фон Аренсбурги попросили меня им помочь, я снова вернулась мыслями в то лето, и мне показалось, что Господь послал меня в лагерь как раз для этого. Чтобы я смогла понять – Квинну нужна помощь.

«Ну как вам такой выход?»

Моих родителей этот поворот сюжета действительно сбил с толку, хотя они прекрасно знали, что не Господь, а именно они упекли меня в этот злосчастный летний лагерь. Мама с папой переглянулись, и по этим коротким взглядам я поняла, что победила.

– Неисповедимы пути Господни, – торжественно провозгласил Матиас, а Тереза захихикала и добавила:

– Значит, теперь Матильда будет возить этого крышесрыва по улицам. Помните, как он облил её водой с головы до ног?

– О да, – сказала мама. – А его родители ещё и посмеялись. Я до сих пор уверена, что это они тогда испортили наклейку на моей машине. Узнаю их шуточки.

Я-то знала, что это не так.

Наклейка гласила: «По плодам их узнаете их», а кто-то исправил «плодам» на «пукам». Папа с мамой никогда не узнают, что это сделали мы с Юли. Потому что это были как раз наши шуточки. В те времена, когда нам было по тринадцать лет.

– Жуткая, ужасная семейка. Но если Матильда всё же хочет им помочь, мы её от этого отговаривать не будем.

– Конечно же нет, – согласился папа и одарил меня тёплой улыбкой. Обычно такие улыбки доставались только Терезе. – Мы гордимся тобой, Матильда.

Я чуть с ума не сошла от радости. Этот день действительно был полон неожиданностей. Юли мне в жизни не поверит. Даже мой дневник зашелестит страницами от удивления.