Весь день прошел в ожидании и подготовке к отражению ночного приступа Белого города. Руководивший обороной Москвы князь Василий Куракин лично допросил французов, привезенных отцом Феоной. Проспавшиеся спитардные мастера, осознав свое незавидное положение военнопленных, заливались соловьями, выкладывая подробные планы штурма, а заодно личные секреты королевича Владислава, великого гетмана литовского, и всего их окружения. Благо за время, проведенное подле этих людей, подобных знаний накопилось у них немало. В довершение своих откровений, чтобы не оставалось сомнений в искренности сказанного, они со слезами на глазах попросились на русскую службу. По словам иноземных полонян, каждый из них давно уже имел непреодолимое желание быть полезным русскому царю, только вот оказии до нынешнего дня не предоставлялось!

По здравом размышлении князь Куракин от имени государя даровал им такую возможность, щедро положив жалованье по 120 царских ефимков каждому, что в одночасье приравняло французов в воинском звании к большим полковым сторожеставцам[111] или ротным головам[112]. В этом не было ничего удивительного, толковые розмыслы[113] ценились высоко и стоили дорого.

Меж тем войска срочно были приведены в боевую готовность. В казачью и стрелецкие слободы Замоскворечья были отправлены гонцы с известием о вероятном ночном набеге запорожцев. К Тверским, Никитским и Арбатским воротам Белого города скрытно подходили стрелецкие полки, отряды поместной конницы и наряды артиллерии, снятые с других концов города. Решение было своевременным и обоснованным. Князь Куракин с воеводами и раньше понимали, что атаковать Белый город войскам Ходкевича сподручней с запада, от своего лагеря в Тушино, на небольшом участке между Москвой-рекой и Неглинной, поэтому с самого начала здесь была размещена наиболее многочисленная и боеспособная часть русского войска.

Для неплохого стратега и умелого воина, каким являлся великий гетман литовский Ян Кароль Ходкевич, тринадцать лет назад наголову разгромивший ужасных и непобедимых шведов в битве под Кирхольмом, взятие Москвы могло стать вершиной его военной карьеры, затмившей по своей значимости все прежние победы. Однако за неимением времени и средств для сложных и дорогостоящих решений он выбрал самый простой и легко читаемый противником путь, хотя и придумал для его воплощения весьма недурной план. При других обстоятельствах этот план имел все шансы стать успешным, но, вовремя вскрытый противником, превратился для гетмана в опасную ловушку.

Конечно, в Москве не исключали вероятность обмана или отмены штурма в связи с бесследной пропажей французских инженеров, знавших многие планы Ходкевича, а то, что их отсутствие должно было быть замечено, сомневаться не приходилось. Расчет делался на то, что военная машина – слишком сложный механизм, чтобы по одному лишь подозрению встать на месте и в одночасье сменить диспозицию. Очевидно, что другого столь же выигрышного плана у Ходкевича на тот момент просто не было, а время поджимало. Через день Покров, а за Покровом – зима, со всеми вытекающими из этого обстоятельствами.

Наступивший день у защитников столицы прошел в деловой суете, волнениях и тревожном ожидании. Когда на рубеже третьей ночной стражи посыльные сообщили, что запорожцы выдвинулись на штурм Замоскворечья, пришедшую новость восприняли почти с радостью. Все выдохнули с облегчением. Началось! Почти сразу же пошли гонцы от князя Ивана Катырева-Ростовского, защищавшего Замоскворечье с отрядом в восемьсот всадников. Они дружно докладывали, что казаки идут в бой малыми силами и весьма неохотно, а при малейшем сопротивлении отходят назад, не ввязываясь в драку. После этого последние сомнения отпали сами собой. Очевидно, что атака Сагайдачного делалась лишь для отвлечения внимания. С таким слабым напором сильные крепости не взять. Значит, план Ходкевича остался неизменным. Осталось только ждать!

Не заходя в стрелецкие слободы, черкасы пожгли Крымский и Житный двор, Малые Лужники и черносошную Екатерининскую сотню, после чего откатились обратно к Донскому монастырю. Штурмовать исполинскую двенадцатисаженную башню Всехсвятских ворот, у которой в свое время растерял весь свой боевой запал наглый и самоуверенный крымский хан Казы-Гирей, запорожцы не имели никакого желания. Наблюдатели с мест сообщали, что часть из них скрытно направилась через Крымский брод в сторону Хамовников и Драгомилова. Судя по всему, спешили они на соединение с главными силами поляков, и большой опасности для Остоженки и Чертолья уже не представляли.

В десятом часу ночи[114] Феона и Афанасий, вооруженные и облаченные в военные одежды, стояли на верхнем бое[115] крепостной стены у Тверских ворот и с тревогой всматривались в ночной мрак. Огромная, цвета разбавленной крови луна висела над городом, словно притянутая к нему невидимым арканом. В ее призрачном, неверном свете, навеянные опасностью, обострялись все чувства, вольно или невольно принося с собой обманчивое восприятие окружающей реальности. Каждая мелькнувшая во мраке тень теперь казалась живой, каждый посторонний звук – враждебным.

– Эх! Ждать воды – не беда, да пришла бы вода, – проворчал Афанасий, осторожно выглядывая из бойницы наружу. – Как думаешь, брат, когда ляхи начнут?

– Полагаю, часа за два до рассвета.

– Почему?

– Раньше без толку, а позже смысла нет.

– Это как? Поясни!

Афанасий обернулся и озадаченно посмотрел на приятеля.

– А что тут пояснять, брат? – усмехнулся монах. – У нас перед поляками преимущество в огневой мощи. Пока они до стен доберутся, мы половину их пушками положим! Значит, нужна скрытность перемещения и внезапность атаки. Такое возможно ночью. Однако мрак необходим только для первого удара и овладения валом; далее вести бой в темноте невыгодно, поскольку обременяет управление войском. Ходкевич – опытный воин, он рисковать не будет. Два часа на пролом ворот, а после рассвета отряды, ворвавшись в город, не оставят в нем камня на камне. Я бы так и поступил!

– Что такая голова делает в монастыре? – раздался сзади насмешливый голос.

Князь Василий Куракин в сопровождении десятка ратных воевод и иных служилых чинов, проходя по боевому ходу крепостной стены, остановился, чтобы послушать рассуждения отца Феоны.

– Доброго здоровья, князь! – обернувшись, сдержанно поклонился монах воеводе.

– Считаешь, скоро начнут? – Князь Куракин взял в руки болтавшийся на шее большой, как восьмифунтовая граната, голландский хронометр и с глухим щелчком откинул латунную крышку. – Четыре часа до рассвета!

– Начнут, Василий Семенович, – убежденно кивнул Феона. – Им деваться некуда. Либо сейчас, либо никогда!

– Поглядим. Недолго осталось!

Воевода взглянул на плохо различимые во тьме силуэты людей, молчаливо стоявших у амбразур верхнего боя.

– Все твои люди, Григорий Федорович?

– Почти. Остальные за городом по низинам в секретах сидят.

– Почему по низинам?

– Наблюдать легче. Если враг ночью пойдет, то на фоне неба его сразу заметно будет.

– Умно!

Князь с нескрываемым уважением посмотрел на монаха.

– Вот и не люблю я Семку Прозоровского, но в одном он прав – лучше тебя, Григорий Федорович, в этом деле никого нет! – Дорожник[116] сюда! – повелительно бросил он через плечо.

Завоеводчик князя поспешно расстелил на широком лафете осадной кулеврины рукописный чертеж окрестностей Москвы между Пресней и Неглинной. Кто-то из свиты принес масляные фонари, обернутые плотной синей бумагой[117]. Куракин склонился над картой и поманил Феону.

– Где твоя разведка?

– Здесь, здесь, здесь и здесь…

Отец Феона уверенно водил рукой по карте, отмечая места на Волоколамском, Тверском и Дмитровском большаках, где находились его наблюдатели.

– Конные разъезды в Бутырках и Всехсвятском, да людишки в деревнях еще пособят.

Куракин свернул чертеж и передал стоящему за его спиной ординарцу.

– Ладно, Григорий Федорович, стало быть, ждем!

– Ждем, Василий Семенович!

Феона выглядел спокойным и уверенным. Его невозмутимость превосходным образом действовала на окружающих. В лицах людей не было ни страха, ни тревоги. Только внимание и сосредоточенность. Это были те самые воины, о которых спрашивал князь Куракин. Все они являлись ратными людьми, согласно «разряда»[118] приписанные к отряду посылочного воеводы[119], место которого до поры было свободно и до нового царского наказа, с молчаливого согласия государя, занято отцом Феоной.

Не прошло и часа, как со стороны Тушинского лагеря в небо взвилась первая сигнальная ракета. В скором времени появились первые гонцы с сообщениями, что войска Ходкевича оставили лагерь и, перестроившись в колонны, выступили к назначенным по дистанции местам. Следом на рысях прискакали служилые татары из Бутырского конного разъезда, притащившие на аркане порученца известного перебежчика – ротмистра Юрия Федоровича Потемкина. До смерти испуганный поручик без обиняков выложил, что польская армия по выходе из лагеря поделилась на две почти равные части и четырьмя колоннами каждая пошла к Арбатским и Тверским воротам. Какие точно силы пошли к Арбату, он сказать затруднился, а вот относительно полков и хоругвей второй части армии дал довольно исчерпывающие сведения. По его словам, к Тверским воротам двигались пехотные полки Невяровского и Прилупского, имевшие при себе топоры для вырубки палисада у ворот; за ними следовали двести мушкетеров под начальством Бренне и Фалера; потом двадцать человек француза Барбиера с петардами; охрану им обеспечивали кавалерийская рота ротмистра Лесновольского и пехотный полк полковника Казановского. Всего же на взятие Тверских ворот Ходкевичем было выделено две тысячи триста человек.

В целом показания поручика почти дословно повторяли откровения метров Безе и Бессона. Отправив к князю Куракину гонца с сообщением, Феона стал ждать гостей, и они вскорости не преминули появиться. Ровно за два часа до рассвета со стороны Бронной слободы, Никитской сотни и Устюжской полусотни стали доносится звуки, говорившие о продвижении по ним большого количества вооруженных людей. Топот лошадиных копыт и тяжелая поступь пехоты гулко отражались в предрассветной тишине затаившегося города. Резкие, раскатистые выстрелы мушкетов и глухие пистолетные хлопки раздавались все ближе, при этом совершенно непонятно было, кто и в кого стрелял. Разрозненные истошные вопли говорили о том, что в подворотнях узких переулков кого-то уже резали и убивали. Польская армия, как армия тьмы, пришла вместе с ночью, скрывалась в ночи и нападала, прикрываясь ею!

Полки выстроились вдоль внешнего вала, окружавшего Белый город. С крепостной стены они казались одной копошащейся массой налетевшей на поле саранчи. Встав на рубеже, они выжидали, не двигаясь ни назад, ни вперед, не разговаривали и не зажигали огней. Со своей стороны, защитники города тоже не спешили раскрывать врагу свои позиции. Слабый отблеск горящих огней в глубине крепости говорил только о том, что там кто-то находился, но никак не о том, что поляков здесь ждали с нетерпением!

Наконец, когда ожидание, казалось, стало совсем невыносимым и нервы готовы были лопнуть от напряжения, с польской стороны в небо взвились две красные сигнальные ракеты, застрекотали полковые барабаны, тоскливо заголосили походные флейты и, как светлячки, в ночном небе разом вспыхнули сотни огоньков от раздуваемых солдатами фитилей мушкетов. Послышались рявкающие команды офицеров, и вся масса иноземного войска, соблюдая строгий боевой порядок, бросилась на приступ.

В ответ стены Белого города осветились множеством огней, и в сторону неприятеля полетели тюки с горящей паклей и бочки с подожженной смолой. Кроме того, вспыхнула и загорелась ярким пламенем сухая трава на внешнем валу, для верности заранее пропитанная ухтинской горючей водой[120]. На короткое время вокруг стало светло как днем. Света оказалось достаточно для того, чтобы пушкари смогли поставить свои орудия на прямую наводку. Залп со всех трех боев крепостной стены разом выкосил целые подразделения атакующих колонн нападавших, приведя их в замешательство, но не вызвал настоящей паники. Войска были дисциплинированными и опытными, прошедшими не одну баталию. Оставив на валу всех убитых, а также не способных двигаться самостоятельно, вопящих от боли, искалеченных товарищей, они лишь на короткое время откатились обратно за вал.

Перестроившись, заменив выбывших офицеров сержантами, а сержантов опытными рядовыми, войска гетмана Ходкевича вновь пошли на штурм. Жолнеры хоругвей Невяровского и Прилупского под градом пуль, сыплющихся на их головы со стен города, вооружившись топорами, с ходу принялись крушить палисады у ворот. Прикрывали их двести шотландских мушкетеров капитанов Бренне и Фалера. При этом защитников города ждала иноземная новинка, ничего хорошего не сулящая. Как только стрелок высовывался из бойницы, где-нибудь за стеной вспыхивал яркий луч света, который слепил его, после чего сразу звучал выстрел.

– Ты видел? – спросил Афанасий, показывая отцу Феоне ложе пищали, в щепки разбитое полуфунтовой шаровой пулей польского мушкета. – Одного нашего наповал. Еще двое ранены!

– Видел, – сквозь зубы процедил Феона, напряженно всматриваясь в поле боя, почти полностью скрытое сумраком и пороховым дымом. – Больше шума, чем дела! Добудешь игрушку – тогда будет о чем говорить!

Он бросил на отца Афанасия короткий взгляд.

– Передай отряду, пусть вниз идут. Скоро ляхи в палисаде проход прорубят и петарды понесут. Пришло, брат, наше время!

Афанасий хищно оскалился, кивнул головой и, слегка пригнувшись, быстро побежал по площадке верхнего боя, громко раздавая команды:

– Приготовиться! Живо вниз, к воротам! Пищали оставить! Берем только белое!

Удовлетворенно улыбнувшись, отец Феона, внимательно проверив, сунул за широкий кушак с офицерскими кистями два заряженных пистолета и, взяв одной рукой лежавшие на крышке оружейного рундука две убранные в ножны сабли, еще раз взглянул на поле боя.

Польские пехотинцы, сберегая время, каждая секунда которого кому-то из них могла стоить жизни, не стали разрушать весь палисад. Они прорубили в нем несколько довольно узких проходов, освобождая место для саперов и прикрывавших их мушкетеров, часть из которых уже начала просачиваться сквозь загородки и занимать позиции на широкой, мощенной камнем площадке перед Тверскими воротами.

В то же время две неполные колонны венгерской пехоты в количестве около шести сотен человек, оснащенных штурмовыми лестницами, стремительно и дерзко преодолели зону поражения русскими пушками и заполнили крепостной ров. Их опытные командиры, определяясь по бороздам, оставляемым на земле рикошетирующими ядрами, почти без потерь смогли провести свои отряды между линиями огня крепостных орудий[121]. Еще один успех окрылил нападавших. С их стороны слышалось ликование и торжествующий рев боевых горнов, зовущих войска к решительному штурму. Отец Феона еще раз улыбнулся, слыша преждевременные торжества в стане враге, и, более не оборачиваясь, поспешил вниз. Ловушка захлопнулась.

Как только венгры спустились на дно крепостного рва, они смогли по достоинству оценить всю грандиозность оборонительных вооружений Тверских ворот, считавшихся главной башней в кольце Белого города. В этом месте глубина рва и высота куртины были так велики, что лестницы в пять с половиной саженей[122], принесенные с собой, оказались коротки и едва достигали половины стены. Пришлось штурмующим город пехотинцам под непрерывным шквальным огнем русских пищалей и легких вертлюжных пушек связывать лестницы собственными ремнями и перевязями по две вместе. Однако те, кому все же удавалось это сделать, собственными жизнями расплачивались за неосмотрительную изобретательность. Связанные вместе лестницы не выдерживали собственного веса и веса карабкающихся по ним людей. Они складывались пополам, уничтожая атакующих столь же безжалостно и верно, как и оружейный огонь защитников города. Ряды венгерской пехоты стремительно таяли. Самые сообразительные из них, не дожидаясь команды, уже двигались вверх по рву в обратную от атаки сторону. Остальные в любой миг могли последовать их заразительному примеру.

Между тем в проделанные в палисаде проходы вошли шотландские мушкетеры и некоторая часть спешившихся драгун ротмистра Мартина Лесновольского – все они в меру возможностей обеспечивали безопасность подхода саперов Барбиера. Дело это было весьма опасным. Одна петарда в результате точного попадания пули взорвалась прямо в руках самого минера, разметав в клочья его и дюжину находившихся рядом солдат, но две петарды, несмотря на сопротивление русских, полякам все же удалось прикрепить к воротам.

В этот момент ворота города неожиданно распахнулись, выпустив наружу около сотни отчаянных бойцов. У них не было длинноствольных пищалей и мушкетов, в рукопашном бою совершенно бесполезных. Только пистолеты, топоры и сабли. Броситься в неприятельские ряды с белым оружием в руках способен был далеко не каждый воин. Непременным условием успеха такого опасного предприятия являлись специальные боевые навыки, помноженные на личное мужество. Кто обладал ими в большей мере, тот и побеждал. Количество противника в таком случае никогда не имело решающего значения.

Отец Феона, находясь во главе своего отряда, словно несокрушимый волнорез рассекал толпу потерявших строй солдат противника, оказавшихся в смертельной западне между городскими воротами и неразобранным палисадом. Искусно работая сразу двумя саблями, он казался им столь ужасным в своем мастерстве, что, кажется, никто всерьез даже не пытался противостоять ему, без долгих раздумий обращаясь в бегство. Когда-то на заре своей жизни Феона взращивал это смертельное умение для личной великой мести, но случилось всю жизнь использовать его только для великого служения!

Шотландские мушкетеры и польские драгуны, приспособленные по большей части палить из мушкетов, не выдержали напора отряда отца Феоны и, побросав оружие, бросились врассыпную. Создалась давка у проходов. Лишь немногим из них удалось выбраться за спасительный палисад. В кратчайшее время площадка перед стенами города была очищена от неприятеля. Следом из теперь уже настежь отворенных Тверских ворот появились пешие стрелецкие полки и, не останавливаясь, стали теснить врага уже за пределами палисада. Из Страстного монастыря вышла тайно пришедшая туда перед штурмом поместная конница Ивана Морозова и ударила в бок уже основательно павшим духом отрядам Ходкевича.

Попавшая под перекрестный огонь венгерская пехота уже помышляла только об одном: побросав все, выбраться живой из смертельной ловушки. Лишь ценой больших потерь им в конце концов удалось это сделать. Впрочем, оправившись от первого удара, поляки смогли сдержать наступательный порыв русских войск и, зацепившись за несколько удобных для обороны мест, продержались до рассвета, но, так и не дождавшись помощи от своего резерва, ушли по сигналу боевых барабанов.

Глядя на спешно отступающие польские войска, отцу Феоне показалось, что на возвышенности у Георгиевского девичьего монастыря он увидел могучую фигуру полковника Конши, смотрящего в его сторону. Впрочем, возможно, ему это только привиделось. Мимо, гордый собой, прошел Гришка Друковцев, упросивший Феону взять его в отряд. Он вел на аркане скулившего от страха минера, с трудом тащившего на себе громоздкую и тяжелую петарду.

– Не скули, лапоть! – сердился Гришка. – Кто виноват, что никто нам с тобой помогать не хочет?

Увидев отца Феону, он ощерил рот в счастливой улыбке.

– Тоже мне приступ, Григорий Федорович, правда? Раз, два и всё! То ли дело раньше!

– Не спеши, тезка, еще не конец. Да будь осторожен с этой штукой.

Монах погрозил пальцем десятнику:

– Семью без кормильца оставишь!

– Ладно! – махнул свободной рукой Гришка и скрылся за воротами.

– Ты куда прешься с бомбой? – донесся оттуда чей-то недовольный голос. – Совсем ошалел, дурень?

– А куда же мне тогда идти?

– А я почем знаю? Лучше взорви от греха!

– Чего сказал? Да ты знаешь, какая это полезная бомба!

Феона вздохнул и покачал головой. В этот момент к нему подошел отец Афанасий. Он слегка прихрамывал и нес в руках какой-то странный мушкет.

– Ранен? – спросил Феона.

– Пустяки! – отмахнулся Афанасий и протянул другу ружье. – Я его все-таки достал! Хозяин, правда, убег, но игрушку свою оставил.

Отец Феона осмотрел необычный трофей. Это был облегченный кремневый мушкет, над стволом которого неизвестные умельцы укрепили свечной фонарь со стеклянной линзой, собиравшей свет в яркий луч, направляемый стрелком на нужную цель. Сама свеча закрывалась сдвижной крышкой, которую неожиданно можно было открыть, чтобы ослепить и сбить с толку противника. Полка и огниво предусмотрительно также были закрыты пластиной, благодаря чему мушкет можно было применять и в непогоду.

– Это действительно пока просто игрушка, – разочарованно поморщился отец Феона, сразу оценив невысокую действенность стрельбы из подобного оружия.

– Однако, – добавил он, поразмыслив, – кто знает, к чему это может привести в будущем?

Они вошли в открытые настежь ворота, где сразу увидели толпу богато одетых начальных людей, среди которых выделялся не скрывавший своего торжества от быстрой победы над сильным противником князь Василий Семенович Куракин. Многочисленная свита наперебой поздравляла удачливого воеводу, когда неожиданно появился гонец от окольничего Никиты Васильевича Годунова, руководившего обороной Арбатских ворот. Дела у наших там, как выяснилось, с самого начала не заладились!