Оборона Арбатских ворот строилась точно так же, как и всех остальных проезжих ворот Москвы. Основу ее составляли предвратные деревянные острожки и палисады, составлявшие вместе хорошо укрепленный и организованный военный городок. Срубленный по всем правилам военного строительства, он представлял для вражеской армии весьма серьезное инженерное препятствие на пути к воротам города.

Но если у Тверских ворот князь Куракин сознательно пожертвовал палисадом, чтобы заманить поляков в ловушку между крепостной стеной и разрушенными острожками, в которых сложно было держать оборону отступающему противнику, то воевода Никита Васильевич Годунов решил биться за каждый острожек перед Арбатскими воротами в расчете на неприступность стен и обычные в таких случаях высокие потери наступающих, для которых каждый из острожков превращался в неприступный бастион, находящийся к тому же на линии прямого поражения с двух соседних бастионов и самой городской стены.

Замысел вражеских атак Тверских и Арбатских ворот был одинаков: часть пехоты огнем заставляла обороняющихся покинуть стены, в то время как другая расчищала дорогу перед основными силами польской армии. Далее небольшие отряды спешенных гусар обеспечивали установку петард и тем самым позволяли войскам Ходкевича прорваться за пределы оборонительных укреплений столицы.

Китайский полководец Сунь Цзы утверждал, что стратегия без тактики – это самый медленный путь к победе, в то время как тактика без стратегии – это просто суета перед поражением. Отсюда возникал вопрос – неудачное начало с нашей стороны было лишь тактическим просчетом воевод, защищавших Арбатские ворота, или свидетельством их стратегической несостоятельности перед лицом противника? К рассвету поляки смогли занять почти все укрепления в предвратном городке и уже оттуда осыпали свинцом защитников города, не давая им голов высунуть из-за бойниц. Некоторые укрепления наши войска вообще оставили без боя, что стало походить на поспешное бегство и панику. Годунов, видя это, срочно запросил помощь у соседей!

Выслушав гонца, князь Куракин первым делом обратил свой взор на отца Феону.

– Григорий Федорович, выручай! Кроме тебя, сейчас некому. Войска по слободам встали. Пока соберутся, время уйдет! Да и нельзя их с мест снимать. Ходкевич – хитрый лис! Увидит нашу слабину, обязательно вернется.

– Будет сделано, князь!

С невозмутимым видом, словно речь шла о крестном ходе на Пасху, монах поклонился воеводам и, призывно махнув рукой ожидавшему его команды отряду, волчьим шагом направился в сторону Арбатских ворот.

– С Богом! – Князь Куракин тревожным взглядом проводил стремительно удаляющийся отряд и перекрестил их спины широким, размашистым крестом.

Почти версту, отделявшую Тверские от Никитских ворот, отряд Феоны преодолел по крепостной стене. Здесь грохот боя, шедшего на Арбате, ощущался куда отчетливей и громче. Остро-сладкий торфяной аромат жженого пороха был везде и уже не выветривался даже сильными порывами ветра со стороны Неглинки. На башне ворот в полном одиночестве прохаживался князь Мезецкий, отвечавший за оборону этого участка Белого города. Сделав несколько шагов, он останавливался и напряженно всматривался в кажущиеся необитаемыми дома Вознесенской слободы, расположившейся прямо у подножия крепостной стены. Губы его беззвучно шевелились, то ли молясь, то ли ругаясь. Постояв какое-то время, он продолжал свое внешне бесцельное кружение по площадке крепостной башни.

Услышав топот множества ног, окрики охраны и знакомый голос, призывающий его, он поспешил вниз.

– Кто зовет? – сердито спросил он, спускаясь по каменным ступеням с башни на боевой ход прясла[123], но, увидев отца Феону, радушно открыл ему свои объятия.

– Образцов! Григорий Федорович! Давно не виделись, свояк!

– Давненько, Данило Иванович!

Они тепло обнялись и по русскому обычаю троекратно расцеловались.

– Расскажи, коль знаешь, чего на Арбате происходит?

– Да чего говорить? – плюнул с досады Мезецкий. – Деру дали, защитнички, мать их…

Князь от души выругался и поспешно перекрестился, сдержав бьющее через край негодование.

– Ты туда? – спросил он у Феоны, кивнув в сторону Арбата. – Через Белый город не ходи. Зря народ положишь. Поляки ворота под плотным огнем держат. Высунуться не дают. Я туда две роты бельских немцев послал. Они, едва до острожка пробившись, одного капитана потеряли.

– Кого?

– Не знаю. Доберешься живым, сам спросишь.

Князь раздраженно ударил кулаком по каменной кладке стены и зашипел от боли.

– Эх! Мне бы с тобой! Нельзя. Польские разъезды за стеной – как у себя дома. Не ровен час, на штурм пойдут!

Следуя совету князя Мезецкого, идти к Арбатским воротам решили по рву. Легкой прогулки из этого броска не получилось. Менее чем за версту, отделявшую Никитские от Арбата, пару раз пришлось столкнуться с мелкими отрядами спешившихся гусар, осуществлявших разведку. Эти в драку предпочитали не ввязываться, а, сделав несколько выстрелов, отходили за ров. А вот третий, большой отряд польской пехоты, пытавшийся штурмовать единственный не занятый перед воротами острожек, от боя не уклонился, но и сильного сопротивления оказать не смог, поскольку не ожидал удара с тыла.

Снежным комом обрушившись на поляков, ратники отца Феоны смогли быстро подавить их сопротивление практически без потерь со своей стороны. Прижимаясь спиной к посеченному пулями частоколу палисада и стараясь не попасть под дружеский огонь его защитников, Феона постучал рукояткой пистолета в бойницу острожка.

– Что за люди? – услышал он грозный окрик на лингва франка[124] всех наемников Европы.

– Свои, – ответил он на том же языке, – Григорий Образцов с отрядом.

Некоторое время ничего не происходило. Потом с внутреннего двора острожка послышались звуки падающих бревен, подпиравших дверной проем, и лязг металлических засовов. Калитка приоткрылась, и из нее показалась рыжебородая голова в железном папенгаймере[125]. Убедившись в правдивости сказанных слов, голова исчезла, и распахнулись ворота, пропуская отряд внутрь.

Называя себя, отец Феона не был столь самоуверен, чтобы полагать, будто в русском войске его знала каждая собака. Просто с бельскими немцами была особая история. При осаде крепости Белой войском князя Дмитрия Пожарского Феона уговорил весь гарнизон, состоящий из ирландских и шотландских наемников, сдать крепость без боя и перейти на русскую службу. Спустя четыре года, несмотря на все военные потери, многие из них еще оставались в строю и помнили воеводу Григория Образцова.

Две роты наемников и часть наших стрельцов, ободренных пришедшей к ним помощью, превратили полуразрушенный острожек в неприступную крепость. Как ни пытались поляки выбить защитников с последнего рубежа, сделать они этого не могли. Не заняв предвратных укреплений, нельзя было рассчитывать на закладку петард, а именно это являлось главным залогом успешного штурма города. Поэтому атаки поляков, теряющих здесь драгоценное время, становились с каждым разом все яростнее и ожесточеннее.

К отцу Феоне подбежал забрызганный грязью и кровью человек с лицом, черным от пороховой копоти, в котором монах с трудом узнал своего старого приятеля, капитана шотландской роты Андрея Мутра.

– Григорий Федорович, вот так и знал, что увижу тебя здесь! – перекрывая шум боя, заорал он на довольно сносном русском языке.

Отец Феона по-отечески тепло обнял шотландца за плечи.

– Здравствуй, Андрейка! А я уж испугался. Сказывали, капитана у вас убили.

– Это у ирландцев. Томаса Юстоса.

– Жаль его!

– Всех жаль, – беспечно пожал плечами капитан, – у провидения для каждого пуля с вензелями заготовлена! Судьбу не обманешь!

– Кто у них теперь капитан?

– Джеймс Шав.

– Этого не знаю.

– Он шотландец, но не из наших…

Договорить капитан не успел. Снаружи друг за другом слаженно громыхнули четыре залпа. Две пешие хоругви мушкетеров Бутлера и Бегле пошли в очередную атаку. Защитники острожка прижались к брустверу, пытаясь через бойницы вести ответный огонь по наступающим. Однако тактика противника изменилась. Они не шли на приступ острожка, а, прикрываясь деревянными щитами и повозками, тащили к воротам какие-то странные сооружения, похожие на телеги без лошадей, с оглоблями, выставленными вперед, к концам которых были прикреплены непонятные механизмы, более всего напоминающие тали для подъема и перемещения тяжестей. При этом щиты настолько плотно прикрывали кирасир, тащивших на канатах это странное сооружение, что пули практически не достигали их, увязая в дереве или рикошетируя от металла. Среди поляков выделялся один офицер, одетый не по ситуации богато и броско. Один плюмаж на его шляпе стоил как хороший испанский жеребец чистых кровей. Вся остальная одежда была под стать плюмажу.

Феона и Андрей Мутр переглянулись.

– Что это? – спросил монах.

Капитан не ответил, только растерянно покачал головой.

К соседней амбразуре, свирепо сопя носом, пристроился Афанасий.

– Видели того петуха? – кивнул на поляка, мелькающего за щитами.

– Знаешь его?

– Встречались шесть лет назад у Сергиевой лавры. Мальтийский кавалер Бартоломей Новодворский. У меня должок к нему неоплаченный!

Афанасий показал рукой на сабельный рубец, тянувшийся от левого глаза к челюсти.

– Новодворский? – повторил за ним Феона, вспомнив показания французов. – Спитардный начальник! Тогда я начинаю понимать!

Увидев недоумение на лицах товарищей, отец Феона пояснил:

– Это что-то вроде брандера[126], только на земле. А проще говоря, каптан, начиненный порохом. Сейчас они подгонят телегу к стене, с помощью канатов подтянут петарду к воротам и, закрепив оглоблями, подорвут. Все просто!

Феона обернулся и неожиданно хлопнул друга по плечу.

– Подстрелишь, брат?

– Кого?

– Петуха!

Афанасий цепким взглядом оглядел окрестности и выразительно щелкнул языком.

– Отсюда далеко. Лях вертится, как вошь на гребешке. Ближе надо подобраться?

– Ну так подберись!

Говоря это, Феона не сомневался, что старый вояка обязательно придумает что-то особенное. Афанасий в ответ озорно рассмеялся и, схватив стоящую у стены тяжелую затинную пищаль, рванул к выходу.

– Это можно!

– Возьми кого-нибудь в помощь? – крикнул вдогонку отец Феона, но Афанасий решительно отмахнулся.

– Зачем мне? Морока одна!

Монах выбрался через калитку острожка и, стремглав скатившись в ров, словно растворился в нем.

Удивившись мастерству обычного инока, капитан Мутр тем не менее высказал сомнения:

– Трудное дело! Сможет ли?

– Этот человек сможет!

Отец Феона прильнул к бойнице.

– Приготовься, капитан, как только Афанасий дело сделает, мы пойдем! Прикрой нас со спины.

Какое-то время никаких изменений на поле боя не происходило. Отряд кавалера Новодворского, состоящий из саперов и спешенных гусар, прикрытый плотным огнем мушкетов, довел свой «брандер» до ворот и принялся готовить его к подрыву. Со стен города стрельцы безуспешно пытались не допустить этого, но ничего не могли противопоставить плотному огню двенадцатирядной караколи немецкой пехоты. При этом грохот от орудийных залпов, разносящийся по округе, стоял столь ужасающий, что у недостаточно подготовленных солдат лопались барабанные перепонки. А над землей стелился пороховой дым, плотный, как ночной туман над тихой рекой, не позволявший разглядеть что-либо без напряжения глаз уже на расстоянии двух десятков шагов.

Феона терпеливо ждал, жестами успокаивая особо несдержанных, рвущихся в бой воинов. Наконец он увидел то, что хотел. Новодворский, командовавший установкой петарды, неожиданно дернулся всем телом, раскрутился волчком на месте, потеряв свою роскошную шляпу, и упал на негнущихся ногах ничком в изрытую колесами и солдатскими сапогами землю. Его окружение бросилось на помощь своему командиру, забыв о продвижении вперед, а сводная хоругвь гусар-охотников, прекратив обстрел стены города, все как один стали палить по неизвестной цели на дне крепостного рва.

– Вперед! – коротко скомандовал Феона своему отряду и, вынув саблю из ножен, решительно направился к выходу.

Началось побоище. Жестокая резня белым оружием, ужасающая своей кровожадностью. Пережить такую атаку во все времена удавалось немногим. Отец Феона шел впереди, как ангел мщения архангел Акрасиэль[127], сея ужас и трепет в стане врагов. Он мастерски использовал особенности местности, различные преграды из предметов, животных и даже людей, вынуждая противников в каждом эпизоде боя вставать против себя в колонну по одному или два бойца и лишая их при этом возможностей создавать угрозы по флангам. Подступиться к нему было невероятно сложно и смертельно опасно.

В бою за ним следовали воины, возможно не столь искушенные в сабельной сече, как их многоопытный командир, но их боевой дух и сплоченность с лихвой возмещали некоторые недостатки в отношении личного умения. К тому же спины им надежно прикрыли мушкеты бельских немцев, имевших богатый опыт большой войны.

Удар был стремительным. Саперный вагенбург[128] пал первым, не выдержав напора атакующих. Щиты оказались разметаны, «брандер» с петардой и мешками с селитрой и серой порублен и опрокинут набок. Двадцать подрывников легли на месте, а обе хоругви немецких пехотинцев оказались рассеяны по округе. Часть их, не желая дальше испытывать ратную судьбу, просто сдались. И только гусары, ощетинившись копьями, организованно отступили, на руках вынеся тяжелораненого кавалера Бартоломея Новодворского в тыл своих войск.

Не останавливаясь, наши с ходу захватили соседний острожек, ворвавшись внутрь сквозь пролом в частоколе. Засевшие в нем рейтары, избегая рукопашной схватки, в которой они особым мастерством никогда не отличались, вскочив на коней, откатились до Кормовых дворов Арбата. Но собравшись вместе, подгоняемые своими офицерами, они попытались еще раз отбить только что утерянные позиции. Лихой конной лавой они вновь устремились на приступ, нещадно паля из мощных, достигавших двух локтей длины, рейтарских пистолетов.

Неожиданно им наперерез вышел большой конный отряд казаков, присланный из Замоскворечья князем Иваном Катыревым-Ростовским. Казаки, используя свою излюбленную тактику, выйдя на расстояние выстрела, быстро и слаженно забатовали коней и под их прикрытием открыли убийственный огонь по не ожидавшим такого поворота рейтарам. Налет захлебнулся по-настоящему, так и не начавшись. Две роты поляков, рассеянные плотным огнем казаков, поспешно отступили в темные переулки Поварской слободы, но отдельные очаги сопротивления на отвоеванных нашими войсками укреплениях еще сохранялись.