Гришка Друковцев, глядя на идущего к карете шляхтича, свесился с облучка и прошептал, едва шевеля губами:

– Григорий Федорович, может, дадим по башке и айда до дому? Кони добрые, вынесут!

– А если нет?

Отец Феона бросил на десятника строгий взгляд.

– Жди. Ты за этих французов головой отвечаешь. Ежели что, обо мне не думай, гони к нашим. И помни – они нужны живыми…

Ответить Друковцев не успел, а только молча кивнул головой. Дуло пистолета уперлось в затылок монаха. Феона почувствовал колючий холод металла и кисловатый запах сгоревшего пороха.

– Пойдем, чернец? Полковник сам допрашивает лазутчиков, прежде чем оправить их в преисподнюю!

– Изволь, сын мой, – ответил он, оборачиваясь и бесстрастно глядя в черное жерло ствола, – только напрасно ты зовешь меня лазутчиком. Как бы не пожалеть об ошибке? Разве не знаешь, нога споткнется, а голове достается!

– Иди, юродивец!

Мариан Загурский больно толкнул монаха в спину стволом пистолета.

– Больно разговорчивый! Я никогда не ошибаюсь. Вспомни это перед своей смертью, москаль!

Запорожский табор оказался небольшим. Феона насчитал не более двух десятков палаток и шалашей, у которых сидело полторы дюжины казаков, остальные в столь поздний час либо спали, либо находились в разъездах. И все равно, даже по весьма приблизительным подсчетам, полк насчитывал не более сотни человек, из которых две трети составляли пешие сердюки. Но скорее всего, их было еще меньше.

Завернув за угол старого острожка, у тыльной стены которого находился большой шатер Ждана Конши, видимо добытый им в бою у какого-то османского бея, отец Феона, украдкой оглядевшись, резко остановился, развернулся на месте и, наложив ладонь на ствол пистолета, словно рычаг, резко потянул оружие вниз. В следующий миг пистолет уже находился в его руке.

Приставив ствол к горлу шляхтича, монах произнес ледяным голосом:

– Я же предупреждал, споткнется нога, голове достанется!

Не ждавший нападения и не понявший, каким образом вдруг оказался лишенным личного оружия, шляхтич Загурский тем не менее сохранил малую толику здравомыслия и трезвости мышления.

– Не дури, монах. Тебе не выбраться из табора, – прохрипел он, кося испуганным глазом на упершийся в кадык ствол взведенного оружия. – Тебя все рано убьют! Лучше сдайся. Отдай его мне.

Изобразив на лице полную безучастность и безразличие, Феона одним ловким, едва уловимым движением развернул пистолет в своей руке, вложив рукоятку в мокрую от пота ладонь шляхтича.

– С чего решил, что я собираюсь бежать, дурень? Веди к атаману.

Бесстрашно и весьма неосмотрительно повернувшись спиной к побелевшему от гнева противнику, монах размеренным шагом направился к шатру полковника Конши.

– Ах ты, собачья кровь! Да я тебя…

В исступлении от полученного унижения, Загурский, не раздумывая и не целясь, мгновенно нажал на спусковой крючок, но выстрела не последовало. Крышка пороховой полки оказалась погнута настолько, что не позволила сработать курку. Шляхтич в немом изумлении разглядывал испорченный механизм кремневого замка, холодея от одной мысли о невероятной силе человека, на его глазах сделавшего это легко и совершенно незаметно.

– Вот, паршивец, ты всегда в спину стреляешь? Как у Яузских ворот?

Повернув голову, Феона бросил презрительный взгляд на молодого шляхтича.

– Пан, кажется, хотел правды? Вот тебе правда! Я действительно был там и видел, как ты сперва вызвал на поединок Леонтия Плещеева, а потом трусливо бежал от него. Расскажешь об этом своему голове? Или, может, расскажешь, как нанял стрелка, чтобы убить Леонтия из засады, да бросил того умирать, когда все пошло не так, как было задумано? Полагаю, узнать об этом пожелает не только полковник Конша, но и все твои боевые товарищи!

Слова монаха произвели убийственное впечатление на Мариана Загурского.

– Что встал столбом? Пошли уже! – произнес Феона, с неприязнью глядя на молодого человека.

Но шляхтич в ответ не сдвинулся с места, размышляя над неожиданным поворотом событий, в котором ему, кажется, этим мерзким иноком была уготована самая незавидная роль подлеца, предателя и труса.

– Стой, монах, я ошибся. Я никогда тебя не встречал. Говорить нам с тобой не о чем. Садись в свою карету и катись, куда хочешь. Не задерживаю!

Феона холодно улыбнулся.

– А у меня, напротив, есть непреодолимое желание встретиться с полковником. Как же нам быть?

Мариан Загурский побелел как полотно, закачался на месте, будто неудачливый поединщик, пронзенный стальным клинком в самое сердце, и неожиданно, возможно даже для самого себя, рухнул перед монахом на колени.

– Не губи, господин! Что хочешь для тебя сделаю, только не говори никому о том, что видел!

– Встань, шляхтич, не позорь свой род, – нахмурился отец Феона.

Но Мариан Загурский не внял строгому внушению монаха, напротив, молитвенно протянув к нему дрожащие руки, как к последнему своему прибежищу. Куда девалась вся его былая заносчивость и надменный шляхетский гонор? Стал он вдруг маленьким, сутулым и жалким.

– У меня мама-старушка, – ныл он, хлюпая мокрым носом, – как ей жить после этого?

– Чего тут происходит? – раздался со стороны атаманского шатра гневный окрик.

Полковник Конша, привлеченный шумом снаружи, вышел из своей походной «скинии» и стал свидетелем странного, если не сказать возмутительного, по его мнению, зрелища. Его полковой хорунжий стоял на коленях перед незнакомым попом, размазывая по лицу сопли покаяния!

– Ты что за гусь? – обратился он к Феоне.

Видя смятение Загурского, не сулившее обоим ничего хорошего, Феона с силой наложил на голову хорунжего свою могучую длань, будто бы благословлял его, и процедил сквозь зубы, едва шевеля губами:

– Я хочу поговорить с атаманом. Ты мне без надобности. Будешь хорошо себя вести, и твоя мама никогда не узнает, какого сукина сына вырастила!

– Не обманешь?

Вместо ответа монах сунул Загурскому руку для поцелуя и, обернувшись, степенно поклонился полковнику Конше.

– Я скромный инок, отец Феона. С Божьей помощью служу толмачом при французских начальных людях, спитардных мастерах Юрии Бессоне и Якове Безе.

– Сегодня уже слышал о таких от моего есаула, – хмуро кивнул Конша, – мне до них какое дело?

– Скорее, у нас к тебе дело! – улыбнулся отец Феона.

Полковник удивленно приподнял левую бровь, испытующе взглянул в глаза монаха и, неопределенно хмыкнув, распахнул полог.

– Заходи.

Еще раз вежливо поклонившись, отец Феона зашел внутрь. Следом за ним туда же попытался пройти и встревоженный шляхтич Мариан Загурский.

– А ты куда? – изумился полковник, хватая хорунжего за рукав малинового кунтуша. – Тебе что, заняться нечем?

Шляхтич остановился и бросил в след уходящему монаху взгляд, полный мольбы и потаенного страха. Феона не обернулся. Тяжелый полог шатра, выпущенный из рук полковника, с шумом упал на землю, оставив незадачливого поединщика в состоянии тревожного неведения относительно своего будущего.

Внутри походное жилище полковника Конши смотрелось куда скромнее. Спартанская обстановка сурового военного быта слегка размывалась наличием небольшой двуспальной кровати под полинявшим от времени балдахином. Кровать была столь маленькая, что спать на ней, по бытующей в то время моде, можно было только полусидя, обложившись дюжиной мягких подушек. Атаманский альков был аккуратно прибран и заправлен, что невольно наводило на мысль о присутствии в доме заботливой женской руки.

Жена полковника Конши сидела за прялицей у маленького, наполовину расшнурованного оконца, прорезанного в шатре на уровне груди человека среднего роста. Второе, такое же, находилось на противоположной стороне от входа, рядом с двумя коваными сундуками, поставленными в ряд и заменявшими полковнику обычный стол. Женщина выглядела молодой и миловидной, но какой-то потухшей, словно угасшая свеча в дорогом архиерейском дикирии[107]. Возможно, этому впечатлению способствовала ее нарочито скромная манера одеваться. На ней был сиреневый станик[108] из дешевого трипа[109] и темно-зеленая мухояровая юбка с передником из простого беленого сукна. Зато голову покрывал красивый польский рантух[110], украшенный золотным кружевом. Только он указывал на то, что женщина была не простолюдинка, а представительница шляхетского сословия.

Отец Феона перекрестился на образ Спаса, стоявший на самодельных козлах напротив входа в шатер.

– Господи, помилуй и прости мя грешного!

Жена полковника с удивлением прервала работу и беспокойно заерзала на табурете. Повернувшись к ней лицом, Феона учтиво поклонился.

– Мир дому сему! С праздником, с днем преподобного Савватия Пчельника!

Поднявшись со своего места, женщина отвесила гостю поясной поклон и, потупив взор, произнесла тихим голосом:

– С миром принимаем! Спаси Христос, отче! Проходи. Расскажи, что привело тебя к нам?

– Вот и мне любопытно, какая корысть у тебя ко мне?

Ждан Конша тяжелым шагом прошел мимо монаха, слегка задев его своим могучим плечом, и грузно всем телом рухнул на сундук.

– С чем пожаловал, инок Божий? – повторил он, сверля незнакомца хмурым взглядом.

Отец Феона едко усмехнулся и скрестил на груди руки.

– У вас всегда так гостей привечают?

– А я тебя к себе не звал! – огрызнулся полковник, но, подчиняясь молчаливому укору в глазах жены, смущенно отвел глаза в сторону.

– Ладно, коли так, – кивнул монах. – Просьба у меня к тебе, пан атаман. Везу я французов в Немецкую слободу – не мог бы ты дать нам казачков для охраны?

– Чего бы вдруг?

– Так время опасное. Мало ли что?

– Вот пусть бы Петрушка Конашевич и давал охрану!

Полковник мрачно усмехнулся, глядя в пол, и оправил густой длинный ус. Феона удивленно поднял бровь.

– Вижу, не сильно ты своего гетмана любишь?

– А он не девка, чтобы его любить. У меня для того жена имеется!

– Ждан! – зардевшись краской стыда, воскликнула женщина и, прикрываясь длинным концом рантуха, замахала на мужа свободной рукой.

Отец Феона взглянул на Коншу колючим прищуром холодных глаз.

– Не боишься, что донесу о словах твоих?

– Не боюсь. Мне все равно. Я хоть завтра с табора снимусь, и поминай как звали.

– Разве не слышал, на завтра приступ назначен? Пойдешь Замоскворечье жечь!

– Вот кому надо, тот пусть и жжет, а мои хлопцы навоевались. У меня в полку семьдесят пять душ осталось! С кем на штурм идти прикажешь? Хватит с нас. Ежели захотим, так под руку царя Московского челом бить будем. Можешь так и передать мои слова!

– Я чернец, а не наушник, – холодно осадил полковника монах, – лучше скажи, пан, как насчет моей просьбы?

– Какой просьбы?

– Казачков для охраны дашь?

– Сколько?

– Трех.

– Трех не дам!

– А сколько дашь?

– Одного дам… зато какого! – упреждая возможное возмущение настырного монаха, успокоил полковник. – Красавец! У коня на скаку яйца отстрелит!

– Ждан! – возмутилась жена, отрываясь от пряжи. – Сколько тебе говорить? Не оскверняйся! Бога побойся!

– Ничего, – отмахнулся Конша, – брань не сопля, на вóроте не виснет.

– Погодь, монах! – добавил он, кивнув Феоне чубатой головой.

Откинув полог шатра, полковник зычно крикнул кому-то находящемуся снаружи:

– Эй, кто есть? Новичка сюда!

Воспользовавшись перерывом в разговоре мужчин, жена полковника Конши спросила Феону с тихой надеждой в голосе:

– Скажи, отче, не встречал ли ты в своих скитаниях сына боярского Леонтия Плещеева, Степанова сына? Это брат мой единокровный. Почитай, десять лет в разлуке. Не ведаю, жив ли?

Ни один мускул не дрогнул на непроницаемом лице отца Феоны.

– Нет, голубица, не встречал такого! Но не отчаивайся. Даст Бог, встретишь еще! Сердце мне подсказывает, жив твой брат!

Женщина отвернулась, чтобы украдкой вытереть набежавшие на глаза слезы.

– Спаси Христос на добром слове, отче!

Полковник вернулся и завел в шатер нового человека, при виде которого Феона едва удержался от удивленного возгласа. Вошедшим был Афанасий Ощерин. Впрочем, замешательство Феоны длилось всего один миг, после которого он вернулся в свое обычное состояние непроницаемого спокойствия, а вот Афанасий, не обладавший подобной выдержкой, замер на пороге, открыв рот от изумления. Надо было выручать приятеля, пока он не испортил все дело.

– Он? – безразличным тоном спросил Феона у полковника.

– Он! – кивнул Конша, словно коня продавал. – От сердца отрываю! Золото, не человек!

– Ну и на том спаси Христос! – пожал плечами монах. – Как звать-то тебя, раб Божий?

– Меня-то? – растерялся Афанасий.

– А кого? Как меня зовут, я знаю! – отец Феона недовольно поморщился.

– Афанасием кличут… – спохватился Ощерин, поклонившись и поцеловав Феоне руку.

– Давно казакуешь?

– Да как? Вот когда названый Димитрий вдругорядь живым обернулся, с тех пор и воюю!

– Понятно! – Феона говорил резко и коротко, словно дрова для печи рубил. – Задание свое знаешь?

– Нет, – замотал головой Афанасий.

– Ну и ладно. По дороге объясню.

Они вышли из шатра в ночную темень. Только луна и звезды освещали почти уснувший лагерь. Кое-где еще догорали костры и сидели на расстеленных кошмах, попыхивая трубками, чубатые запорожцы, но в целом казачий табор давно уже погрузился в глубокий сон.

– Ты как здесь, брат? – первым не выдержал Афанасий.

– У меня к тебе такой же вопрос? – так же тихо прошептал Феона, но, упреждая ответ друга, мягко положил ему руку на плечо. – Потом. Всё потом. У меня за острожком колымага стоит. Пошли.

Афанасий остановился, почесал затылок и смущенно хмыкнул.

– Ты чего? – удивился Феона.

– Мне бы вещи забрать?

– Оставить нельзя?

– Не хотелось бы… – замялся Афанасий.

Феона с пониманием потрепал друга по плечу.

– Давай быстрее. Я подожду.

Афанасий благодарно оскалился, продемонстрировав очевидный убыток зубов во рту, и мгновенно растворился во тьме, словно в воду нырнул. Оставшись один, Феона прошелся по едва различимой тропинке, протоптанной вдоль стены старого острожка, не расслабляясь и продолжая внимательно наблюдать за происходящим вокруг, – привычка, не раз спасавшая ему жизнь. Так случилось и на этот раз. Монах скорее кожей почувствовал, нежели услышал ушами старательно приглушаемый кем-то звук взводимого курка. Он резко обернулся. В проеме давно снятых ворот острожка стоял Мариан Загурский и опять целился в него из пистолета.

– Юноша, откуда у тебя такая страсть – стрелять человеку в спину? – произнес он ледяным тоном, делая шаг в сторону шляхтича. – Ты не думал, что людям это может не понравиться?

– Не приближайся! – испуганно запричитал хорунжий, дрожащей рукой целясь в монаха. – Я не позволю москальскому лазутчику уйти живым из лагеря.

Феона зловеще усмехнулся и с показным спокойствием развел руки в стороны, словно побуждая шляхтича выстрелить в него.

– Когда смерть грозит – и мышь кусается! Ничего у тебя не получится.

– Почему?

Вместо ответа холодная сталь острого как бритва ножа прикоснулась к горлу хорунжего, по которому потекла тонкая, обжигающая струйка крови.

– Брось пистоль, сучонок! – мрачно прошептал на ухо Загурскому незаметно подкравшийся сзади отец Афанасий.

Рука хорунжего безвольно разжалась, но прежде чем пистолет упал на землю, его на лету успел перехватить подбежавший Феона.

– Еще выстрелит, не дай Бог, а нам шум ни к чему, – пояснил монах свои действия удивленному другу, после чего обратил свой взор на молодого шляхтича.

– Надоел ты мне, пан. Муху ведь бьют за назойливость!

Сжав правую руку в кулак, отец Феона, как молотом, сверху вниз нанес Загурскому удар в ключицу у самого основания шеи. Из горла шляхтича вырвался звук, похожий на кваканье. Закатив глаза под веки, он рухнул ничком на землю и затих.

– Теперь не скоро очухается. Поспешим, брат!

Гришка Друковцев, увидев отца Феону, даже перекрестился на радостях!

– Григорий Федорович, уж не чаял живым тебя увидеть! А это кто с тобой?

– Не болтай, тезка. Гони к нашим! – отмахнулся от него Феона, торопливо запихивая плечистого Афанасия в узкую дверцу кареты.

– Вот же человек! – восхищенно покачал головой десятник и, убедившись, что дверцы колымаги плотно закрыты, от всей души стегнул длинным кнутом по крупам застоявшихся коней, пустив их галопом в сторону Калужских ворот. Дремавший у раскрытых рогаток запорожец проводил карету осоловевшими глазами, зачем-то сплюнул на землю желтую от дымного зелья слюну и, даже не сведя рогатки, пошатываясь на ходу, отправился спать в свой шалаш, у которого так призывно и ласково пылал жаром спасительный костер.

Обустроившись внутри тесной колымаги, Афанасий с удивлением посмотрел на двух пьяных французов, как ни в чем не бывало мирно дремавших на соседней лавке.

– Это что за павлины? Почему от них разит, как из нужника после хмельного разгула?!

– Это, брат, языки!

– Важные?

Отец Феона округлил глаза для пущей значительности.

– Очень!

– Тогда все понятно!

Афанасий поднял с пола фетровую шляпу месье Бессона, отряхнул о колено и с силой нахлобучил на голову метра Безе, державшего свою шляпу в руках. Феона, с улыбкой наблюдавший за манипуляциями своего приятеля, спросил наконец:

– Ну, а ты, брат, каким духом здесь?

Беспечно рассмеявшись, Афанасий откинулся спиной на глухую стенку кареты и озорно подмигнул другу.

– Понимаешь, брат, подрядился я лестницы осадные ляхам сколачивать…

– Ну и как? Хорошо сколотил?

– Будет штурм – узнаем!

Карета подпрыгнула, наехав на обнажившийся береговой лежень моста перед Калужскими воротами. Мешок с вещами Афанасия опрокинулся набок. Из него с характерным металлическим звоном выпал довольно увесистый кожаный кисет, содержимое которого рассыпалось по полу колымаги весьма изрядным количеством серебряных талеров.

– Понимаешь, брат, уходить пришлось в спешке, – ответил на немой вопрос друга Афанасий. – Расплатиться поляки не успели, вот и пришлось самому о себе позаботиться. Полковую казну позаимствовать…

Отец Феона носком сапога отпихнул от себя кучку серебряных монет и, опустив шторку кареты, с тревогой посмотрел на проносящиеся мимо темные переулки Малых Лужников, Наливок и Пыжей. Полученные сегодня сведения говорили, что через день случится здесь первая из казней египетских! Этому следовало помешать. Феона спешил, мысленно подгоняя коней. Впрочем, десятник Гришка Друковцев свое дело знал и в помощниках не нуждался.