Метры Бессон и Безе, благополучно выветренные из памяти казацкой старшины сразу, как только за ними закрылись двери настоятельских палат, вынуждены были добираться до колымажного[82] двора, находившегося на другом конце монастыря, без охраны, в сопровождении одного слуги. Парень тащил на себе кучу самых разнообразных вещей: большую корзину со снедью и двумя штофами вонючей польской водки, уродливый кожаный баул с документами и штуку папужиго[83] фалендыша[84] под мышкой. При этом он умудрялся подсвечивать господам дорогу чадящим факелом, нещадно плюющимся горячими искрами.

Идя гуськом друг за другом, французы вплотную подошли к колымажному двору, когда свет неожиданно погас. В темноте метр Безе больно ударился ногой о камень, вросший в землю недалеко от ворот сарая, и взвыл от боли:

– Nique ta mère! Antoine? La lumière?[85]

В следующий миг огонь от факела вновь осветил ночную тьму. Французы рассерженно обернулись и обомлели. Вместо субтильного, деликатно сложенного Антуана к ним приближался крепко сбитый монах, лицо которого скрывал глубоко наброшенный на голову куколь.

– Ты кто? – спросил месье Безе по-русски и тут же осел на землю после едва заметного короткого и резкого удара ладонью в солнечное сплетение.

– Merde![86] – прохрипел он натужно и потерял сознание.

Объятый ужасом месье Бессон, забыв о шпаге на своем боку, сделал пару шагов назад, успев пролепетать:

– Va chez le diable, enfoiré![87]

Но хлесткий боковой удар основанием ладони под нижнюю челюсть срубил его, как топор молодую березку.

– Ловко ты их угомонил, Григорий Федорович! – высунулся из сарая Гришка Друковцев. – Вот бы и мне так научиться!

Феона, обернувшись, погрозил Гришке кулаком.

– Не болтай лишнего. В колымажную их.

Внутри сарая горел свет. Несколько зажженных факелов, вставленных в железные скобы на стене, весело потрескивая над деревянными корытами с водой, рисовали на стенах причудливые картины, до жути пугающие своей формой и пластичностью. В размытых границах света и тени болезненному воображению и не то могло привидеться, а меж тем эти тени принадлежали людям и предметам, никоим образом не являвшимся ни сверхъестественными, ни потусторонними.

В дальнем углу у снопа прошлогодней соломы сидел привязанный к оглобле старой телеги до икоты испуганный Антуан. По щекам юноши ручьями текли слезы. Губы нервно дрожали и шевелились. С мольбою глядя в потолок, слуга шептал какую-то молитву, точно юнга с разбитого корабля, попавший в лапы безжалостных африканских людоедов.

Господа выглядели отнюдь не лучше слуги. Оба сидели посередине сарая, привязанные к колесу собственной кареты, и с тихим ужасом наблюдали за внушавшими животный страх людьми в монашеских одеждах, окружившими их со всех сторон. Разыгравшееся воображение рисовало им самые невероятные, но оттого еще более пугающие картины самого ближайшего своего будущего. Длительное время находясь на службе в Речи Посполитой, французы невольно наслушались неимоверного количества леденящих душу историй о звериной жестокости русских мужиков, попасть в руки которых означало верную мучительную смерть. Особенно пугал их осанистый монах с военной выправкой, который, судя по повадкам, был в этой шайке главным.

Оседлав старое татарское седло, брошенное поперек бревна, лежавшего на земле, отец Феона вывалил под ноги бумаги плененных французов и внимательно их читал, перебирая в руках лист за листом.

– Ну чего там? – спросил келейник Серафим. – Надеюсь, не зря суету учинили?

– Не зря, брат Серафим! – без тени улыбки кивнул Феона на разложенные документы. – Здесь самый подробный из всех возможных планов предстоящего штурма города. Описание диспозиции, сиречь положения каждой роты и хоругви противника, их численный состав и имена начальников.

– Ишь ты! – восхитился отец Елизар. – Повезло, значит, нам!

Он поднял с земли один из листов плотной грязно-желтой бумаги с гербовыми водяными знаками, исписанный мелким каллиграфическим почерком.

– По-польски, что ли? – крякнул с сожалением.

Видя разочарование старшего товарища, келейник мягко улыбнулся, взял в руки документ и, поискав глазами то, что посчитал самым важным, прочел вслух, тут же переведя на русский язык:

– …К Арбатским воротам мальтийский кавалер Новодворский. Впереди пехота с топорами для вырубки палисада в предвратном городке; потом две пешие хоругви с мушкетами под начальством Бутлера и Бегле для действия во время вырубления палисада; а для взлома ворот двадцать сапер с петардами, за коими последует начальник сей части атаки, помянутый Новодворский, и шесть десятков охотников в кирасах. В резерве к сему отряду назначить хоругви Лермунта, Сея и весь полк лисовцев. По выбитии ворот венгерской пехоте и хоругвям Бутлера и Бегле должно лезть на стены, а полкам Лермунта, Лисовского и рейтары ворваться в город через ворота. С противоположной стороны города, к Тверским воротам, назначается Невяровский и Прилупский с пехотой, имеющей при себе топоры для вырубки у ворот палисады; за ними надлежит следовать двести человек мушкетников под начальством Бренне и Фалера; потом двадцать петард, устроенных французом Барбиером; при сих последних староста Заторский Мартин Лесновольский с множеством товарищей своей роты и полка Казановского. В резерв сему отряду назначить пехоту Апельмана; десять тысяч казаков и шесть хоругвий рейтаров, под начальством: Клебека, Розена, Адеркаса, Соколовского, Потемкина и Плеттенберга…

Отец Елизар сокрушенно покачал головой, плюнул себе под ноги и, испугавшись содеянного, поспешно перекрестился.

– Аспиды! Неймется им. Все лезут и лезут! Когда уже угомонятся?

– Ничего, Бог даст, сами и угомоним!

Отец Феона собрал бумаги и положил их обратно в кожаный баул.

– Спаси Христос, братья, большое дело для державы сделали!

Почувствовав подходящий момент, Жорж Бессон подался вперед, насколько позволяли веревки, и прошептал, заговорщицки глядя в глаза монаха:

– Месье монах, вы мне кажетесь в этой банде отъявленных каналий человеком безусловно благородным и порядочным. Мы можем договориться. У меня есть деньги, они будут ваши. Только отпустите меня!

– И меня… у меня тоже есть деньги! – заныл Жак Безе, отчаянно пытаясь «боднуть» головой своего приятеля.

– Да, да, конечно! – спохватился Жорж Бессон. – Отпустите нас! Мы никому не скажем! Parole d’honneur![88]

Отец Феона лукаво посмотрел на пленников и выразительно повел бровью.

– К сожалению, господа, это совершенно невозможно!

– Неужели вы нас убьете? – в ужасе воскликнул метр Бессон. – Разве в этом есть смысл?

Вместо ответа отец Феона слез с татарского седла, неспешно прошел в дальний угол к похолодевшему от дурных предчувствий Антуану и, присев перед ним на корточки, произнес на вполне сносном французском:

– Mon ami, j’ai besoin que vous enleviez votre pantalon[89].

– Oh mon Dieu, non![90] – пролепетал юноша и проворно пополз на четвереньках за стог сена.

– Non, ouais![91] – невольно засмеялся монах, хватая прыткого юношу за ногу.

Спустя короткое время, оставив Антуана в одном исподнем, зато успокоенным относительно каких-либо посягательств на его целомудренность, отец Феона вернулся обратно, держа в руках сверток одежды.

– Тезка, – позвал он Друковцева, – надень!

– Чего вдруг? – возмутился Гришка. – Не буду я батанушкой[92] наряжаться. Меня в этом даже лошади засмеют!

– Хочешь живым отсюда выбраться – надевай! – пресек возражения десятника Феона.

– Вот ведь! – фыркнул Друковцев, но протянутую ему одежду взял и ушел, недовольно ворча.

– Братья, позаботьтесь о недоросле, – Феона кивнул в сторону Антуана, – деваться ему теперь некуда.

– Будь спокоен, отец Феона, не бросим мальца. Захочет – будет у нас еще один послушник, брат Антоний!

Отец Агафон сунул в руки удивленного Антуана большой расстегай с визигой и по-отечески погладил его по курчавой голове своей заскорузлой ручищей.

– А мы? А с нами что? – забеспокоились метры Бессон и Безе.

Загадочно улыбаясь, Феона вынул засапожный нож и освободил им французов от пут. Придвинув корзину со снедью, он извлек из нее водку и пару оловянных чарок, после чего широким жестом доверху наполнил их крепким зельем.

– Господа, сегодня вы – мои гости! Я собираюсь вас хорошо угостить, и, как радушный хозяин, я не приму возражений и отказов. Пейте!

Французы подняли чарки и удивленно переглянулись.

– Это, видимо, последний ужин приговоренных? – тусклым голосом спросил Бессон у монаха. – А впрочем, какое это теперь имеет значение? – добавил он обреченно и одним глотком осушил предложенную ему чарку. Безе поспешно последовал его примеру.

Скоро выяснилось, что пить «горькую» французы совсем не умели, но под назойливым присмотром отца Феоны прежде, чем забыться в спасительном сне, смогли до дна опустошить целый штоф крепкой старки, от которой и хорошо подготовленный человек легко мог прийти в состояние мертвецкого бесчувствия.

Вернулся мрачный Гришка Друковцев, вызвавший своим видом ехидные замечания монахов и робкую улыбку Антуана.

– Говорил же, мала дерюжка! – ворчал десятник, с отвращением глядя на чужое платье, трещавшее на нем по швам. – И чего ради?

– Колымагу поведешь.

Феона бросил на Друковцева оценивающий взгляд, в котором угадывалась едва заметная ирония.

– А телега моя?

– Никуда твоя телега не денется. Братья присмотрят.

Гришка растерянно огляделся, ища поддержки среди остальных иноков, и тут заметил плененных французов, мирно сопящих на охапке сена, трогательно по-братски упершихся лбами друг в друга.

– Ишь ты! – сказал, с завистью поведя носом. – Два бревна! А какой в них смысл?

– Эти бревна целой армии стоят! Повезем к нашим.

Феона сгреб в охапку метра Безе и, словно тюк с ветошью, засунул его в открытую дверцу кареты.

– Помогай давай!

– Зачем доброе зелье переводить? – махнул рукой расстроенный Гришка. – Короб рыбный у сарая стоит, хотя разит из него как из нужника, терпеть можно! Положили бы связанных да и вывезли обоих!

– Нельзя. Не выпустят телегу из монастыря ночью без особого распоряжения, а иноземная колымага подозрений не вызовет. Так что, тезка, не брюзжи, побудешь немного басурманином!

– А если спросят? Я же по-фряжски не обучен!

– Это ничего, сделай страшное лицо и скажи «мерд», остальное предоставь мне.

– Мерд… мерд… мерд… – натужно сопя и вращая глазами, повторил Друковцев, – а что это, Григорий Федорович?

– Неважно. Просто скажи, и все!

Обложив на лавках мягкими подушками бесчувственные тела Бессона и Безе и тепло, как с близкими друзьями, простившись с иноками Даниловского монастыря, отец Феона и Гришка Друковцев пустились в обратный путь. Гришка погонял лошадей уверенно, будто всю жизнь управлял заморским «каптаном с оглоблями». Феона сидел внутри и присматривал за французами, норовившими все время соскользнуть со скамьи на пол кареты.

Из обители их выпустили, не задавая лишних вопросов. Без приключений миновали Шаболовскую слободу. Теперь прямой, как борозда, Боровский большак[93] вел уже непосредственно в Скородом[94], чьи основательно разрушенные поляками и местами сильно обугленные стены тем не менее вселяли надежду на успешное окончание затеянного отцом Феоной смертельно опасного предприятия.

У сожженного острожка перед Калужскими воротами встал табором небольшой отряд запорожцев, перегородивших въезд в город двойным рядом рогаток. Кордон из шести казаков грелся у костра, расположившись непосредственно у дороги. Подчиняясь требовательному жесту поднявшегося от костра сечевика, Гришка остановил карету и на всякий случай нащупал рукой пару пистолетов, лежавших рядом с ним под овечьей кошмой.

– Немає проїзду, – произнес казак, взяв ближайшего к себе коня под уздцы. – Повертай назад.

– Мерд! – взревел в ответ Гришка и, кажется, сам испугался своего грозного рыка.

– Чого?

Запорожец даже присел от неожиданности, порывисто схватившись рукой за крыж своей сабли.

В воздухе запахло хорошей дракой. Отец Феона поспешно вышел из кареты и осмотрелся. Мозг работал четко и быстро, как прекрасно отлаженный часовой механизм. Он размышлял, оценивая возможные события. Хорошо, если вдруг понадобится с боем пробиваться в город, то шестеро против двоих – было бы совсем неплохим раскладом. За Калужскими воротами легко затеряться в закоулках Житного двора или в Малых Лужниках у Ивана Воина. На худой конец, можно было просто гнать коней по Якиманке, ища защиту в стрелецких слободах. Плохо – если успеет сесть на коня остальной отряд запорожцев, находившийся от городских ворот всего в семидесяти шагах. На путаных московских улицах возможности уйти неповоротливой колымаге от всадников на быстрых лошадях не существовало. А Феона не был столь самонадеян, чтобы полагать, будто без серьезной помощи со стороны мог справиться с полусотней разъяренных казаков. Значит, нужно было искать иной выход.

– Пан казак, видимо, не понимает, кто перед ним? Прошу не задерживать и открыть рогатки во избежание неприятностей!

В голосе монаха звучали стальные ноты, да и весь его вид указывал на человека, уверенного в своей неприкосновенности и праве приказывать.

– А ти хто, такий страшний?

Задиристый запорожец, утративший изрядную долю былой наглости, нерешительно оглянулся на своих товарищей, среди которых отец Феона неожиданно для себя узнал молодого шляхтича Мариана Загурского, несколько дней назад позорно бежавшего от поединка с Леонтием Плещеевым.

«Значит, здесь стоит полк Ждана Конши. Славно, что Леонтий об том не знает», – подумал монах, а вслух произнес:

– Я состою толмачом при двух французских дворянах, находившихся сегодня в гостях у пана гетмана Сагайдачного. Везу я их в Панскую слободу в Бабьем городке, где господа из-за сильной усталости переночуют. Утром в Тушино их ждет его королевское высочество принц Владислав! Задерживая нас, ты навлекаешь на себя гнев не только своего гетмана, но и королевича! Подумай об этом, казак!

Пребывая в неразрешимых сомнениях, запорожец тем не менее нашел в себе силы возразить седовласому монаху:

– Чого ж вони так втомилися, що носі не показують?

Не успел казак закончить фразу, как окошко кареты с треском отворилось и в его проеме появилась невменяемая физиономия метра Безе. Источая вокруг себя жесточайшие ароматы, не оставлявшие сомнений относительно того, что являлось истиной причиной его усталости, француз пустым взором взглянул на луну, завыл по-волчьи и, свесившись по пояс, едва не вывалился из кареты.

– Mon Dieu! Pourquoi il fait si froid ici? J’ai perdu mon chapeau![95] – воскликнул он плаксиво и тут же скрылся в глубине повозки.

– Чого він пердить? Може з’їв чого? – предположил удивленный запорожец.

Феона ухмыльнулся.

– Да нет. Говорит, шляпу потерял. Холодно ему!

– Ось же, бісів син! Басурманін! Вези його, пердуна, додому швидше!

Казак махнул рукой и, посмеиваясь себе под нос, пошел раздвигать стоявшие на дороге рогатки.

– Стоять! – раздался за спиной грозный приказ. – Я узнал тебя! Ты тот самый монах, что был на Яузских воротах с московскими воеводами!

Феона оглянулся. Молодой шляхтич Мариан Загурский, хищно сверкая глазами, наставил на него взведенный пистолет.