Около полуночи с небольшим отрядом телохранителей в лагерь вернулся гетман Сагайдачный. Был он изрядно возбужден и источал вокруг жесточайший аромат польской гожалки[77]. Впрочем, будучи обладателем железного здоровья и луженого организма, пить он мог, как добрый конь. Именно поэтому совсем необязательное изобретение итальянского монаха Валентинуса и большой команды алхимиков из Прованса практически не оказывало на него никакого иного действия, кроме чрезмерной болтливости и беспредметного веселья. В этом отношении они с королевичем Владиславом, по заверению знающих людей, безжалостным громилой и отчаянным жизнелюбом, но при этом человеком трезвомыслящим, походили друг на друга, как родные братья. Отчасти именно это обстоятельство повлияло на длительность и теплоту прошедшей встречи.

Спрыгнув на землю с высокого красавца, венгерского жеребца редкой караковой масти, Сагайдачный с места начал хвалиться перед встречавшими его казацкими старшинами тем, какой сердечный прием оказал ему Владислав и какими подарками одарил. Ни на миг не замолкая, гетман направился в настоятельские палаты, желая как можно быстрее начать совет с прибывшими эмиссарами гетмана Ходкевича[78], встречавшими его у красного крыльца. Французы в своих высоких ботфортах с красными каблуками[79], фиолетовых пурпуэнах и широкополых шляпах с пышными плюмажами выделялись из общей толпы, как утонченные европейские негоцианты среди пестрой толпы китайских лавочников. Впрочем, судя по сизым носам, одеты иноземцы были явно не по погоде. На дворе стоял один из последних дней сентября. Грустное время – когда с деревьев осыпалась листья, а лужи на остывшей земле за ночь покрывались толстой ледяной коркой. Видимо, поэтому позади французов стоял лакей, державший на вытянутых руках пару плотных, свободного покроя манто со смешным для русского слуха названием – кабан.

Сагайдачный шел первым. Чуть сзади пристроился войсковой кантарей Ян Чубарь, за которым, тяжело сопя, семенил служка, волоча два казенных ведра запечатанных личной печатью великого подскарбия короны Николая Даниловича. Ведра были одним из щедрых подарков наследника короны. В одном из них бултыхалась ароматная жубрувка, во втором – выдержанная старка. При свете запаленных костров у казначейских палат казаки деловито снимали с подвод малую часть из семи тысяч штук моравского сукна, выданного им за поход на Москву. Ловкий военачальник и тут расстарался, не дав полякам обмануть запорожцев.

Мало кто помнил, но «Сагайдачный» было лишь прозвищем удачливого «флибустьера» причерноморских степей, которым татарские матери пугали своих малолетних чад. Получил он его за якобы непревзойденное мастерство в стрельбе из лука, подтвердить которое никогда не стремился. Да и то сказать, у иных любознательных хронографов нет-нет да и возникал вопрос – каким образом Петро Конашевич, мелкий галицийский шляхтич из-под Самбора, выпускник Острожского православного коллегиума, пределом мечтаний которого была служба гувернером в доме киевского городской судьи Яна Аксака, за короткие пять лет смог вырасти в многоопытного предводителя суровых и безжалостных запорожских головорезов, да еще получить от них почти королевскую эпиклесу?[80]

Впрочем, в мире, где превыше всего ценили золото и военное мастерство, могло случиться всякое. А потому стоило признать, что либо налицо имелся пошлый сговор верхушки Сечи с неведомыми покровителями юного «хфилософа», вложившими немалые средства в его будущность, либо галичанин действительно оказался выдающимся рубакой, нашедшим себя среди Запорожской вольницы.

Сагайдачный тем временем бодро прошелся по Соборной площади и буквально взлетел по Красному крыльцу в настоятельские палаты. Многочисленная свита и факельщики, сопровождавшие толпу до зубов вооруженных людей, поспешили следом. Гетман, все еще пребывая в прекрасном расположении духа, стуча серебряными подковками каблуков по деревянным доскам пола, подошел к настоятельской трапезной, снял со стены горящий масляный фонарь и широко распахнул двери. В тот же миг лицо его вытянулось в замешательстве. Вся комната на несколько вершков была завалена штукатуркой, едва ли не целиком осыпавшейся с потолка. Ее куски лежали на полу, столах и лавках. Огромный кусок обвалившейся отделки болтался на деревянной дранке ровно посередине комнаты, пугая своими размерами и высокой вероятностью дальнейшего обрушения. Кругом стоял удушливый запах мела, сырого войлока и подгнившего дерева.

– Это чего? – тихо закипая, Сагайдачный обернулся и обжег своих оробевших спутников свирепым взглядом. В тот же миг висевший на дранке кусок штукатурки с треском и грохотом рухнул вниз, осыпав гетмана с ног до головы мелкой известковой пылью.

– Это чего, я вас спрашиваю? Где чертовы монахи?

Словно по мановению волшебной палочки, рядом «совершенно случайно» возник отец Серафим. Взяв факел из рук одного из охранников и осветив помещение, он совершенно бесстрастно пожал плечами:

– А я предупреждал! Это должно было случиться.

– Кого ты предупреждал, черт сутулый? – прорычал гетман, от благодушного настроения которого не осталось и следа.

Отец Серафим нахмурился и погрозил пальцем суровому военачальнику:

– Не поминай нечистого, богохульник! Не гневи Господа!

В ответ на упреки Сагайдачный только отмахнулся:

– Не зуди. Говори, кого предупреждал?

– Да всех! Обитель без нужного бережения который год стоит. Все прогнило!

Словно в подтверждение горьких слов, еще один большой кусок штукатурки оторвался от потолка и упал прямо между ног монаха и гетмана, с головой накрыв облаком густой, удушливой пыли. Отплевываясь и кашляя, они стремительно выскочили из трапезной и захлопнули за собой дверь.

– В общем, так, – Сагайдачный несколько раз хлопнул себя по груди, отряхивая малиновый жупан из сказочно дорогого итальянского сукна, – слушай внимательно, слуга Божий, мне разбираться с тобой некогда! Если хочешь остаться в живых, быстро наведи здесь порядок! Понял?

Келейник только руками всплеснул.

– Помилуй, государь мой, даже если мы всей братией навалимся, нам за целый день такое не осилить! Не серчай, дай слово скажу?

– Говори.

– Разве у нас в обители других палат нет? Чем престольная не подходит? Места там не меньше, лавки удобные, а для твоей милости царский трон имеется!

Размышлял Сагайдачный недолго.

– А ведь монашек дело говорит! – расплылся он в довольной улыбке. – Идем, панове, в престольную.

Потайная клеть в высоком пристенке между престольной и домашней молельней настоятеля представляла собой обычный «слух», устроенный таким образом, что любое слово, произнесенное в соседних помещениях, слушалось здесь многократно усиленным. При этом у хитроумного творения знаменитого зодчего была еще одна особенность. Искусно замаскированная широкая щель под потолочной балкой позволяла видеть все происходящее в престольной как на ладони.

Отец Феона устроился на высоких березовых козлах, придвинутых им поближе к смотровой щели. За спиной натужно сопел отец Елизар. Тяжело ступая, в каморку ввалился грузный отец Агафон.

– Как все прошло? – спросил у него Феона.

– Благодарение Господу! Чуть поднажал, весь и осыпался! – удовлетворенно пробасил инок, показывая свои мозолистые ладони.

На лестнице послышался шорох одежды и тихий, словно осторожный, топот сапог по ступеням.

– Тихо вы, сейчас зайдут!

Келейник Серафим, тяжело дыша от быстрого бега, возник из темноты потайного хода, взволнованно прикладывая указательный палец к губам.

Гетман Сагайдачный вошел в престольную и без лишних разговоров направился к большому креслу, стоявшему в углу рядом с входной дверью у высокого окна со слюдяными оконницами, расписанными яркими красками. По-хозяйски развалившись в нем, он с изуверским удовольствием стал наблюдать за начавшейся сварой своих старшин за право сесть «ближче до трону». Два тяжелых стула подле него без возражений заняли войсковой писарь и войсковой судья, а вот с лавками, стоявшими вдоль стен, дело обстояло много хуже. Паны куренные начальники никак не могли договориться между собой, кому где сидеть. Длилось это до тех пор, пока французы не потеряли остатки терпения.

– Господа, может, уже начнем? – устало произнес один из них на вполне сносном русском языке. – Сядьте уже как-нибудь. Мы и так потеряли много времени впустую.

После этих слов в комнате возникла гнетущая пауза, не сулившая иноземцам ничего хорошего.

– Тю! – прошипел корсуньский куренной, отличавшийся в казачьем войске особо буйным нравом. – Може, ти мені, пес босорылый, ще місце вкажеш?

Рука несдержанного полковника потянулась к сабле.

– Геть, Михась! – громко скомандовал гетман, с размаху ударив кулаком по деревянному подлокотнику кресла.

– Пан правильно говорит. Чего расшумелись, как бабы? Сели, и слушайте, что скажут. Дело-то серьезное!

После строгого окрика Сагайдачного спор сразу утих, и полковники, все еще скрипя друг на друга зубами, расселись по местам, великодушно отложив выяснение отношений.

– Спасибо, пан гетман, – галантно поклонился француз и кивком головы подозвал своего напарника, который молча развернул на маленьком резном столе, стоявшем посередине комнаты, какую-то карту.

– Изволите видеть, господа, это план города. Мне и месье Безе поручено сообщить вам, что в ставке его милости Яна Кароля Ходкевича, воеводы виленского, гетмана великого литовского, графа на Шклове, Новой Мыши и Быхове, пана на Мельце и Краснике…

– Слушай, француз, давай короче, – поморщился Сагайдачный. – Говори без затей, что хотел передать гетман?

Мастер Жорж Бессон пожал плечами и закончил без былой напыщенности:

– Принято решение – начать штурм завтра ночью, и доблестному запорожскому войску в данной эскаладе отведено важнейшее место, о чем мы и собираемся доложить вам самым подробнейшим образом!

– Я Москву брать не буду! – Сагайдачный скучающим взглядом смерил посланника главнокомандующего.

– То есть как не будете? – опешил Жорж Бессон, переглянувшись с мастером Жаком Безе.

– А так, не буду, и всё. Нечем и некем!

– Вы же обещали привести с собой двадцать пять тысяч казаков!

– Мало ли чего я обещал? Война. У меня в полках по сто – сто пятьдесят человек осталось! Пушек нет, порох заканчивается. Казачки домой просятся, а кто не просится, тот уже давно дома!

– Сколько же у вас фактически людей?

– Ну, тысяч пять-шесть наберу, но на штурм людей не поведу.

Сидевшие в комнате казачьи старшины одобрительно загудели.

– Вы же видели эти стены? Без артиллерии я паршивый Михайлов не взял! Две тысячи отличных хлопцев положил и ушел ни с чем!

– Вам не на что пенять. Король заплатил деньгами!

Гетман отмахнулся от француза, как от назойливой мухи.

– Какие это деньги? Двадцать тысяч золотых. Я под Ельцом без хлопот тридцать тысяч одной царской казны взял со всем москальским посольством в Крым да с полусотней татарского конвоя. А теперь нам предлагают за давно съеденные деньги брать неприступные стены голыми руками?

Куренные старшины поддержали его слова яростными криками: «Геть з дому! Не хочемо! Де наші гроші?» Среди возникшей суматохи и общего гомона слово неожиданно взял Жак Безе, и тут стало понятно, почему до сих пор он предпочитал молчать. Русским он владел значительно хуже, чем его напарник.

– Монсеньор, – обратился он к Сагайдачному, – вы неправильно истолковали слова метра Бессона. Никто не предлагает казакам брать Москву штурмом. Перед вашими людьми стоит другая задача. Завтра перед рассветом вы начнете отвлекающую атаку всеми имеющимися в наличии отрядами. Нападая на русские остроги в Замоскворечье, вы сможете сковать не менее четверти сил обороняющегося гарнизона и отвлечете внимание от места главного удара.

– А кроме того, – Жорж Бессон пришел на помощь приятелю, с трудом подбирающему нужные слова, – опасность атаки еще и в том, что значительную часть русских войск, находящихся в Замоскворечье, составляют казаки, чья надежность, по нашим сведениям, представляется весьма сомнительной.

– Пошуметь, значит, треба? – оживился Сагайдачный.

– Точно так! – кивнул метр Бессон без тени улыбки. – Тем временем после начала вашей атаки гетман Ходкевич нанесет главный удар по Арбатским и Тверским воротам. Часть нашей пехоты плотным огнем заставит обороняющихся покинуть стены, другая – уничтожит инженерные препятствия перед воротами. Следом малые отряды спешенных гусар совместно с саперами обеспечат установку петард.

Француз водил тонким и длинным стеком по расстеленной на столе карте, не переставая пояснять диспозицию предстоящего боя:

– Сразу после разрушения ворот пехота пойдет в атаку и захватит стены Белого города, а лисовчики пана Роговского, черные рейтары и ваши запорожцы должны будут ворваться на улицы Москвы и довершить разгром. Как видите, господа, план до гениальности прост и не потребует ни осадных орудий, ни большого количества атакующих войск.

Метр Бессон закончил говорить и выразительно посмотрел на Сагайдачного.

– Что скажете, монсеньор?

Гетман молча размышлял, задумчиво постукивая пальцами по подлокотнику кресла.

– План хорош, – произнес он наконец, – только и русские не дураки, и разведка у них работает. Они прекрасно понимают, что главный удар будет нанесен на территории между Москвой-рекой и Неглинной.

Выхватив из ножен длинную саблю, он решительно прочертил на карте, лежавшей на столе, воображаемую линию от Тушинского лагеря до Тверских и Арбатских ворот.

– Невозможно скрыть передвижения войск там, где первый встречный – лазутчик врага. Москали разместили большую и наиболее боеспособную часть своего гарнизона именно там, куда пан Ходкевич собрался ударить! Можете не сомневаться, они нас ждут!

– Все так, но монсеньор не учитывает сопутствующие обстоятельства. Ночь, момент неожиданности и ваша ложная атака. В ставке Великого гетмана шансы на победу оцениваются очень высоко. Ждать далее бессмысленно – только быстрые и успешные действия могут обеспечить триумф похода. Затягивание только усложнит задачу.

Француз скрутил карту в трубочку и собрал со стола оставшиеся бумаги.

– Итак, месье, что мне передать гетману Ходкевичу?

Сагайдачный обвел вопросительным взглядом притихших куренных старшин.

– Что скажете, панове полковники?

Переглянувшись, «панове» загалдели, как разворошенный улей.

– Що ж, бусурман, толково говорить!

– Треба брати Москву!

– Три дні на розграбування!

– Решено, – хищно ухмыльнулся гетман, – следующей ночью атакуем посады. Все спалить дотла. Никого не щадить. Всем жителям от мала до велика отрубить руку и ногу и скормить собакам! Пусть москали веками трепещут от одного нашего имени!

Войсковая старшиˊна радостно заголосила, будто уже взяла город на щит. Сагайдачный поднялся с кресла и, хлопнув в ладоши, громко объявил:

– А теперь, панове, гуляем! Горилку и закуску панам полковникам!

В начавшейся следом почти праздничной суматохе не участвовали только французские мастера-подрывники. Они подошли к гетману и, учтиво откланявшись, сообщили, что возвращаются в Тушино. Им жаль, но они не могут остаться, так как уже и без того задержались, а им надо готовить команды саперов для завтрашнего ночного штурма.

– Нет, нет, так не пойдет! – яростно замахал руками Сагайдачный. – Не пристало гостям без подарков уходить! Выдать панам офицерам штоф[81] жубрувки и штоф старки из королевских подвалов. Пусть помнят нашу щедрость…

Отец Феона слез с березовых козел и, осторожно ступая, направился к выходу, поманив за собой остальных монахов.

– Ну что же, братья, с Божьей помощью и наш черед пришел! Пошли, что ли?