Где-то на исходе первой ночной стражи, в стремительно сгущающихся сумерках уходящего дня, к проезжим воротам северной стены Донского монастыря подъехала скрипучая телега, запряженная молодым и резвым крестьянским меринком безобразно пегого окраса, в народе называемого «коровьим». На облучке телеги, груженной огромным снопом соломы, сидел отец Феона и десятник Григорий Друковцев, изображавший из себя монастырского трудника.

У деревянных рогаток, перегораживавших въезд в монастырь, на 10-пудовой бочке пороха сидел внешне безучастный ко всему происходящему вокруг пожилой запорожец с отвислыми, как у налима, усами и невозмутимо дымил казачьей люлькой, набитой ядреным турецким табаком. Заметив подъехавшую телегу с монахами, он нехотя поднял свободную от трубки руку и, не вставая с места, просипел простуженным голосом:

– Стій! Хто такі?

– Инок Феона и трудник Григорий. Везем солому в обитель, – ответил монах, с интересом рассматривая живописного запорожца.

– Чого так пізно? Мені ніхто про вас не говорив.

Казак лениво слез с бочки и, ловким движением закинув стоявшую рядом «янычарку»[71] себе на плечо, вплотную подошел к телеге, подозрительно щурясь.

– Не пам’ятаю ваші морди! Чиї будете?

– Это наши!

За спиной усатого запорожца стоял молодой, сильно сутулившийся инок и с мягкой, благожелательной улыбкой смотрел на прибывших.

– Что так припозднились, братья? Заждались вас!

Сутулый монах невозмутимо прошел мимо охранника и, взяв тревожно прядущего ушами меринка под уздцы, спокойно повел его к воротам монастыря. Его уверенности хватило, чтобы успокоить запорожца. Тот только пожал плечами и, вернувшись обратно на свою бочку, с видимым удовольствием затянулся трубкой, выпустив в небо полдюжины сизых табачных колец.

Проезжая мимо, отец Феона не удержался и спросил у казака:

– А скажи, служивый, бочка твоя пустая или, может, полная?

Вислоусый сечевик бросил на монаха взгляд, полный запредельной тоски и глухого равнодушия.

– Тобі яке діло? Може повна, а може ні. Проїжджай, швидше!

В этот момент из небольшого шалаша, сложенного из старых досок и проеденной молью овечьей кошмы, вылез лохматый, как старый волкодав, напарник караульного и, пристроившись рядом, спросил:

– Це хто?

– Москали, – без затей ответил вислоусый и выпустил еще пару толстых колец дыма.

Соблазнительный медово-мятный запах благоуханного табака приятно защекотал нос лохматого.

– А що, куме, чи не покурити нам твого тютюна? – заискивающе улыбаясь, спросил он у напарника.

– Ні. Свій кури! – ответил вислоусый, не глядя на приятеля. Но лохматый проявил завидную настойчивость.

– Дуже твій тютюн смачний! – заявил он, млея от вожделения. – Скажи кум, що ти кладеш в нього?

Вислоусый поморщился, но, поддавшись лести приятеля, нехотя протянул ему висевшую на поясе «гарбузянку»[72].

– Буркун[73] кладу, тирсу і м’яту.

Лохматый открыл кисет и глубоко вдохнул, наслаждаясь запахом содержимого.

– Рідним домом пахне! – произнес он, зажмурившись. – Там зараз добре! Що ми тут робимо, кум? Скажи мені, що нам тут треба?

Длинноусый запорожец пыхнул трубкой и, выпустив клубы дыма, задумчиво проговорил, первый раз за время разговора заглянув собеседнику в глаза:

– Це вірно, куме, пора додому!

Оказавшись внутри, Феона с грустью смотрел на последствия Московской разрухи[74], не обошедшие стороной и Донскую обитель. После того как войска гетмана Ходкевича шесть лет назад захватили и разграбили монастырь, он так и не смог оправиться от жестокого потрясения. Бóльшая часть зданий была разрушена, монастырская братия разбежалась. От былого величия и богатства не осталось и следа. В довершение всего облюбовавшие это место в качестве своей ставки отряды сечевиков гетмана Сагайдачного довершили разорение монастыря.

Сутулый монах молча сопроводил подводу с седоками через Соборную площадь, мимо братского корпуса до монастырских конюшен и только тут, убедившись, что рядом не было посторонних, остановился и смерил нежданных гостей проницательным взглядом.

– Что привело вас в обитель, отче?

Монах задал вопрос Феоне, без труда догадавшись, кто из двоих был главный. Отец Феона спрыгнул с облучка и, оказавшись лицом к лицу с молодым иноком, тихо произнес:

– Дело у меня к настоятелю! Не мог бы ты, брат, сопроводить меня к нему, не привлекая лишних глаз?

Молодой монах удивленно хмыкнул и нахмурился.

– Ты, отче, видимо, давно не был в Москве? Не знаешь. Нет у нас настоятеля. Да и самих нас восемь осталось на всю обитель!

– Кто же среди вас старший?

– Окормляет братию ученый старец Антоний, я – келейник старца, чернец Серафим.

– Ну что же, брат Серафим, – улыбнулся отец Феона, – тогда веди меня к старцу.

Старец, иеромонах Антоний, возрастом был едва ли старше самого Феоны, но в отличие от последнего никогда не держал в руках ничего тяжелее требника и острее столового ножа. Искушенный начетчик, просвещенный грамотей, книжная моль, он никогда не желал той судьбы, что уготовило ему жестокое время. И, конечно, не хотел взваливать на свои слабые плечи тяжкий труд поддержания жизни в умирающем теле монастырской общины. Пределом его мечтаний была хрустальная тишина библиотек, запах киновари и скрип гусиных перьев в монастырском скриптории, но выпала ему иная доля, и он с благодарностью принял ее как свой крест, которым отметил его Создатель.

Услышав просьбу отца Феоны, старец пришел в ужас.

– Как же так, отец Феона? Ты просишь о невозможном! Святая обитель не кабак и не ристалище, а место молитвы Господу нашему, Исусу. Кому, как не тебе – иноку, – знать это?

– Ты, видимо, не заметил, отче? – нахмурился Феона. – Иноземные солдаты и запорожские казаки уже превратили обитель в хлев, иноков изгнали из собственного дома. Заставили ютиться в сырой подклети полуразрушенного храма. Это ли не попрание устоев и надругательство над верой православной? Что и кого ты сейчас защищаешь, отец Антоний?

Старец резко замотал головой, не желая соглашаться с доводами собеседника.

– Как бы ни было, – произнес он с волнением, – здесь семь христианских душ, доверивших мне свою судьбу. Я отвечаю за них перед самим Господом. Прости великодушно, но я не имею права распоряжаться их жизнями.

Отец Феона скривил губы в грустной усмешке и бросил на старца взгляд, полный сочувствия и сожаления.

– Не взыщи, отче, мои слова покажутся тебе бессердечными, но ты оглянись вокруг – идет война, на войне человеческая жизнь, к прискорбию, расходный материал, взятый взаймы у Бога. Всем сторонам в битве важна только победа. Тут либо мы, либо они! Третьего не дано!

– Вероятно, ты прав, но я думаю, что для тех, кто уже никогда не откроет глаза, не имеет значения, кто победит в сражении. Так что нет, отец Феона. Помогать тебе и подвергать опасности иноков Божьих я не буду. Не имею на то права! Это мое решение, и другого не будет.

Старец Антоний резко встал с лавки и направился к лестнице, ведущей из подклети храма наружу, давая тем самым понять, что их встреча окончена. Но прежде чем выйти, не оборачиваясь проронил, словно продолжая разговор с самим собой:

– А с другой стороны, если кто-то за моей спиной окажется не согласным с моим решением, кто я такой, чтобы осуждать их? Во всем есть промысел Божий!

Старец, словно в растерянности от своих же слов, пожал плечами и вышел за дверь, сердито стуча посохом по каменным ступеням. Как только его шаги окончательно затихли, к Феоне подошел келейник Серафим и заговорщицки дернул его за складку монашеской мантии.

– Мы поможем тебе, отче!

Двое иноков, находившихся в тот момент в помещении, молча закивали головами в знак согласия. Феона посмотрел на них и широко улыбнулся.

– Вот и славно!

От столь удачно и вовремя обретенных добровольных помощников отец Феона узнал, что сразу после литургии в монастыре объявились два французских начальных человека – спитардные мастера Жорж Бессон и Жак Безе[75]. Прибыли французы для каких-то тайных переговоров с сечевыми атаманами. Иноки были уверены, что касались они предстоящего штурма города.

Сам совет давно уже должен был начаться. Ради него собрались почти все казачьи полковники, чьи полки стояли табором подле обители. Ждали только Петра Сагайдачного, еще до обеда уехавшего на аудиенцию к королевичу Владиславу, пожелавшему лично поздравить кошевого атамана с вручением ему гетманских клейнодов[76] Войска Запорожского. Чествование кавалера неожиданно для всех затянулось до позднего вечера. Гонцы несколько раз ездили к полякам в Тушинский лагерь, и всё впустую.

Выслушав сообщения монахов, отец Феона не смог скрыть своего удивления.

– Откуда вы все это знаете? – спросил он растерянно.

Отец Елизар, невысокий, плотно сбитый чернец с широким и плоским, как лопата, лицом, только ухмыльнулся в склоченную бороду.

– Чубатые, брат мой во Христе, известные болтуны. Мелют языком, что помелом метут! Про таких у нас говорят: один – тайна, два – полтайны, три – нет тайны. Да и нас они совсем не замечают, потому и говорят открыто.

– Понятно! – кивнул головой отец Феона. – А скажите, братья, может, тогда знаете, где они совет держать будут?

– Как не знать? В настоятельских палатах. В малой трапезной, для удобства, расположатся. Там еще столы с лавками остались.

– А попасть туда незаметно можно?

Монахи озадаченно переглянулись.

– Нет, брат, – ответил за всех отец Елизар, являвшийся старожилом монастыря со дня его основания, – туда никак нельзя. Окромя двух дубовых дверей со сторожами у порога, никаких других лазеек нет.

– А где есть? – ухватился за ответ чернеца отец Феона.

Елизар задумчиво почесал бугристый нос и хитро прищурился.

– В престольной! Есть там один потайной ход с пристенком. Для чего, сказать не скажу. Знаю только, что зодчий Федор Конь его по распоряжению самого государя Федора Иоанновича смастерил!

– Показать сможешь?

– А чего не показать, коли найду? Давно там не был!

– Хорошо! С этим решили. Дело за малым. Как заставить Собрание поменять трапезную на престольную?

– А тут я попробую, – произнес доселе молчавший келейник Серафим. – Есть у меня на этот счет кое-какие мысли.

– Отец Агафон, поможешь? – обратился он ко второму монаху.

– Всегда пожалуйста! – пробасил тот, на удивление легко, одним движением, подняв с лавки свое грузное тело.