Невзирая на то, что в Тушино, как когда-то восемь лет назад, стояли войска неприятеля, готовые к штурму города, а по Замоскворечью рыскали поиздержавшиеся в долгом походе отряды запорожских сечевиков, Москва жила своей обычной жизнью, почти не обращая внимания на события очередной, за последние тринадцать лет, неизвестно какой по счету смуты. Больше войны волновали горожан иные события. За три дня до Нового года[62] появилась на небе большая комета, а спустя короткое время еще две кометы поменьше, и что удивительно, все три видны были одновременно! Народ, задрав головы в небо, гадал, к чему это редкое и пугающее знамение – к добру или худу? В основном сходились во мнении, что ничего хорошего такие события нести не могли. А значит, неминуемо жди беды! Поляки или еще какая саранча – значения для досужих обывателей уже не имело.

Словно в подтверждение плохих предчувствий, ползли по Москве слухи, что в Стамбуле, где едва успел взойти на трон малолетний султан Осман II, большое наводнение затопило Бедестан[63] и все прилегающие к нему кварталы, после чего началось моровое поветрие, названное Великой чумой. А если учесть, что турки успели ввязаться в большую войну, охватившую сошедшую с ума Европу, и отряды янычар и сипахов наводнили сопредельные с османами страны, возникали вполне обоснованные опасения, что мор перекинется и на русские земли. А что такое чума – москвичам объяснять не приходилось.

Еще пугала людей новость, что у восточных рубежей державы появились нежданно дикие калмыцкие орды, оставившие свою далекую Чжунгарию[64] и под предводительством хана Хоурлюка откочевавшие на запад. Купцы и лазутчики, приезжавшие в Москву, сообщали о 50 тысячах кибиток, движущихся из Сибири к Нижней Волге. Заговорили даже о новом монгольском нашествии на Русь. Многие верили и спешили в церковь поставить свечку за избавление от напасти.

Случались новости и менее важные, но от того не менее волнительные для впечатлительного московского обывателя. На Покровской и Сретенской сотнях и на Кулижках объявилась шайка лихих людей, прозванная в народе «потешными». Грабила людей, надев на лица скоморошьи маски, забирали все, не гнушались даже исподним. А поскольку ходить в ночные и дневные караулы чернослободцы не желали, ставить ночные надолбы по улицам и переулкам отказывались, то разбойники, не таясь, занимались своим прибыльным промыслом не только ночью, но и днем, ничего не опасаясь. В иной день десяток нагих пострадальцев могло сидеть на съезжем дворе, рыдая и сетуя на неуловимых лиходеев.

Из последних же сплетен была одна будоражащая и пугающая своей мрачной новизной. Немчин Андрюшка Пономарь, подвизавшийся сторожем на иноземном кладбище в Огородниках, каждому готовому его слушать рассказывал, что часовня на старом жальнике[65] осквернена была сатанистами-дьяволопоклонниками. С его легкой руки поползли по Москве слухи, что неведомые апологеты врага рода человеческого разбили несколько склепов, выкинули останки на землю, а черепа забрали с собой. Перевернули в часовне деревянный крест вверх ногами и прикололи к нему ножом страницы, вырванные из Библии, а стены расписали магическими знаками и забрызгали «грязной» женской кровью и мужским семенем. Кроме того, по всему полу разбросали дохлых жаб, служивших, по уверению пономаря, вместо облаток для сатанинского причастия, и оставили на алтарной апсиде огарки черных свечей, сделанных, по словам все того же пономаря, из настоящего человеческого сала. В довершение всех ужасов ночного погрома, к дверям часовни корабельными гвоздями были прибиты козлиная голова и два бычьих сердца! Услышав о таких непотребствах, бабы испуганно крестились и суеверно сторонились рассказчика, а вот мужики, напротив, – хоть и брезгливо плевали себе под ноги, но слушали охотно и даже желали еще бóльших подробностей учиненного на кладбище бесчинства.

Как следствие – жители Певчей слободы, Варварки, Ильинки и прилегающих к ним переулков стали жаловаться властям на заведшегося в Китай-городе маленького, черного как сажа черта. Мелкий бес ловко лазил по дворам китайгородцев, до смерти пугая злобных цепных псов! Озоровал нечистый по ночам, но делал это так шумно, что многие его видели и сильно робели. По большому счету получалось, что и без поляков у жителей московских слобод и посадов хватало переживаний и война, к великой печали ставшая за последние полтора десятка лет делом будничным и бессрочным, уже не вызывала глубоких переживаний, ибо только мертвые видели конец этой войне.

С утра отец Феона был в седле низкорослого и крепкого ногайского бахмата[66]. Стоимость такого жеребца на конюшенном рынке у Зацепы начиналась с восьми рублей[67]. Цена, неподъемная для нищего монаха. Коня прислали из конюшен князя Василия Куракина, назначенного главным воеводой русских войск, собранных для защиты столицы. Понятно, что сделано это было не за красивые глаза. Пусть и временно, но Феона опять был при службе, при том деле, которое знал, вероятно, много лучше, чем догматы православного богословия или свод монашеских правил. Обладая богатым опытом прошлых лет, он в тот момент, возможно, лучше многих в осажденной Москве понимал, что в ратном труде не существует пустяков, которыми возможно пренебречь. Старое правило войны гласило, что прежде чем разбить армию противника, необходимо разбить его замыслы. А для этого их надо было знать.

Полдня монах осматривал скрытные «слухи» крепостной стены Белого города. На десяти верстах таких потайных комнат имелось весьма изрядное число. Наконец остался последний пролет от Покровки до Яузы, который к тому же был самым длинным. Одних только глухих башен – пять штук, и в каждой «слух» со «слухачом», добросовестно вникавшим в откровенные разговоры людей за стеной, даже не подозревавших об этом.

Неспешно двигаясь вдоль крепостной стены, с которой давно облупленная побелка хлопьями падала за землю, обнажая мощную каменную основу с добротной кладкой большемерного кирпича, отец Феона который раз невольно засмотрелся на это циклопическое сооружение. Мало того что она была выше стены Китай-города и, подобно Кремлевской, была увенчана зубцами с «ласточкиными хвостами», а ее бойницы навесного боя находились не только на парапетах башен, а были оборудованы по всей стене, так ее поверхность еще имела хорошо заметную глазу наклонность внутрь, что превращало штурм города, даже при наличии осадной артиллерии, в весьма хлопотное и опасное занятие для любой армии мира.

На подъезде к Яузским воротам Феона неожиданно встретил небольшой отряд Прозоровского, возвращавшийся с очередной конной вылазки откуда-то из района Толмачей и Выгона. Сам князь, раненный в голову и наспех перевязанный чей-то неумелой рукой, сиял как начищенный ефимок.

– Славная была травля! – весело сообщил он Феоне после приветствия. – Хорошо черкасов потрепали! Нам, правда, тоже досталось.

Улыбаясь, князь указал пальцем на окровавленный тюрбан на своей голове:

– Леонтию вот руку черти прострелили. Еще двоих слегка саблями посекли!

Феона огорченно покачал головой:

– С такой резвостью, князь, не дожить тебе до седин в бороде. Вот, ей-богу, не стоило тебе лишний раз судьбу испытывать!

Прозоровский, смеясь, поравнялся с Феоной и, свесившись со своего аргамака[68], крепко обнял старого друга и учителя.

– Пустое, дядя Гриша! В том весь смысл – умереть молодым, но как можно позже! Кстати, намедни видел сынов твоих, Гришку с Афонькой. Они сейчас в Замоскворечье сотниками в передовом полку у князя Катырева-Ростовского. Не хочешь повидаться?

Лицо отца Феоны вмиг посуровело. Он нахмурил брови и, чтобы скрыть нахлынувшие чувства, отвернулся. Не дождавшись ответа, Прозоровский только озадаченно пожал плечами.

– Не знаю, какая кошка пробежала между вами, – произнес он, смущенно почесывая бороду, – пытать не буду. Захочешь – сам расскажешь.

Он хотел еще что-то добавить, но передумал, досадливо хмыкнув себе под нос.

– Ладно. Поедем мы. Ты приходи к нам повечерять, дядя Гриша? Маша рада будет. Ваньку, первенца моего, покажу! Придешь?

– Посмотрим, – уклончиво ответил Феона, но тут же улыбнулся и поспешно добавил: – А за приглашение спаси Христос!

Кони разъехались. Отряд Прозоровского тихим шагом направился через Васильевский луг в сторону Ильинских ворот Китай-города, где у князя в самом начале Ипатской улицы[69] имелся большой двор и каменные хоромы.

– Семен, – крикнул вдогонку Феона, – а ты куда Афанасия моего услал? Что-то давно его не было!

Прозоровский обернулся и успокоительно махнул рукой:

– Не волнуйся, дядя Гриша, скоро увидишь. Дело у него важное. Даст Бог, через день-другой объявится.

Монах проводил взглядом удаляющийся отряд и направил своего послушного бахмата к левой башне Яузских ворот. Легко спрыгнув с коня, он привязал его к коновязи и, коротко переговорив со стрелецким десятником, охранявшим ворота, вошел внутрь узкого бокового прохода башни, в котором при всем желании едва ли могли разминуться двое взрослых мужчин. Пройдя не более десятка шагов, Феона уперся в глухую кирпичную кладку и ступени каменной лестницы, ведущей наверх башни. Но монаху нужно было вниз. Он остановился и осмотрелся. Справа от себя он увидел крохотную, будто вовсе не для человека сделанную дверь. Взяв из ниши в стене масляный светильник, больше похожий на маленькую ендову, он открыл незапертую дверцу и, с трудом протиснувшись внутрь, стал спускаться по крутой винтовой лестнице во тьму. И чем ниже он спускался, тем явственней слышал голоса людей и шум улицы, которого, казалось, никак не должно было быть в каменном колодце. Звуки доносились откуда-то снизу, и были они куда более обширными и глубокими, чем в обычной жизни. Человеку, оказавшемуся здесь случайно, легко могло показаться, что он спускался по лестнице, ведущей прямиком в преисподнюю. Но Феона знал, куда шел. Шаги монаха, перекрывая остальной шум, гулко отражались от пола и стен, будто столярная киянка стучала по мореному дубу.

– Кого нелегкая принесла? – раздался снизу чей-то недовольный голос.

В небольшом помещении, которым заканчивалась лестница, за колченогим столом на такой же колченогой лавке сидел сутулый мужик в широком бумажном армяке и в войлочном колпаке на покрытой сединой лохматой голове. Холод, царивший в подвале, делал эту одежду отнюдь не излишней предосторожностью. Мужик был обложен листами плотной бумаги и кропал на ней уверенной скорописью какие-то заметки.

Вся комната от пола до потолка была обита листами меди с проделанными в них слуховыми оконцами. Сложная система медных труб, уходящих в подземные коридоры, прорытые вдоль крепостной стены, напоминала замысловатый механизм иноземного оргáна, но призванный отнюдь не для того, чтобы ублажать слух разомлевших от наслаждения прихожан, а как раз наоборот, внимать каждому слову людей, по незнанию или неосторожности попавших в пояс прослушивания. У стен для того имелись весьма чуткие уши. Спасения от них не было. Даже легкий шепот, многократно усиленный медными трубами, становился отчетливым и громким, а «слухач», сидя в подвале, мог не только слышать чужие разговоры, но даже знать место, где эти разговоры велись. Что уж говорить о подкопах, которые ощущались, будто рыли прямо под ногами наблюдателя.

Феона, спустившись с лестницы, с улыбкой посмотрел на сутулого мужика.

– Уж больно ты суров, любезный!

В ответ тот бросил на отца Феону долгий изучающий взгляд, после чего пригладил ладонью лохматую бороду и неопределенно пожал плечами:

– Ну так что же? Не блины печем, Григорий Федорович! Нам тут посторонние без надобности.

– Знаешь меня? – удивился Феона.

– А кто же тебя не знает? – осклабился «слухач», бросая гусиное перо на неоконченное донесение. – Когда в двадцатом[70] у Пристанища ты со своим отрядом полтысячи польских гусар в реку опрокинул, сильно тебя тут народ полюбил!

– Это за что же такие нежные чувства?

– Да как же, милостивец, – махнул рукой собеседник, – на следующий день мужики из Яузы груду оружия и брони выловили. Сам знаешь, латный доспех на рынке целого стада коров стоит!

– Понятно! – рассмеялся отец Феона. – Как звать-то тебя?

– Меня-то? Да как тебя. Гришка я, Друковцев, Покровской сотни объезжего головы десятник.

– Тогда вот что, тезка, ты же понимаешь, что я не просто так к тебе спустился о былом вспомнить?

– Да уж знамо дело!

– Тогда рассказывай, что слышал. Только по делу давай.

Десятник одним движением сдвинул шапку на глаза и сокрушенно почесал затылок.

– Если по делу, то выходит, и нет ничего! – виновато произнес он.

– Плохо!

Феона даже не пытался скрыть своей досады. «Слух» Яузских ворот был его последней надеждой.

– Посуди сам, – допытывался он у десятника, – как-то ляхи должны на приступ идти? Пушек у них нет. Не бараны же они, чтобы ворота головой выбивать?

Испытывая перед отцом Феоной необъяснимую вину, Гришка Друковцев только смущенно хмыкал и отводил глаза в сторону.

– Может, мелочь какая? Подумай. Неужели даже подкопа не было?

Гришка скорчил кислую мину и обреченно махнул рукой.

– Подкоп был, да не тот.

– Как это не тот? Объясни.

– В другую сторону копали. С Васильевского сада наружу, за стену.

– Как узнал?

– Проще простого. Поискал с утра. На месте свежего подкопа ни иней, ни роса не лежат. Так и нашел!

– Однако, неплохо!

Феона с уважением посмотрел на сообразительного десятника. Угасшая было надежда вспыхнула вдруг с новой силой.

– Лазутчики?

Гришка отрицательно покачал головой.

– Какое там! Ночью устроили засаду. Поймали трех живоглотов с награбленным барахлом. Через ворота таким, как они, теперь ходить опасно, вот и чудят тати!

Отец Феона досадливо поморщился. Получалось, ничего полезного от похода по белогородским «слухам» он так и не получил, а время меж тем стремительно таяло.

– Спаси Христос, тезка, – сказал он, поднимаясь с лавки. – Бог даст, еще увидимся!

– Григорий Федорович, – с поспешностью воскликнул Гришка Друковцев, которому страх как хотелось принести отцу Феоне добрую весть, – может, эта новость сгодится?

– Говори. – Феона задержался у лестницы и, обернувшись, пристально взглянул на десятника.

– Под утро сечевики к стене со стороны Кошельной слободы подходили. Сколько их было, точно не скажу. Чего хотели – тоже не знаю, но разговор двоих подслушал. Говорили они, что сегодня ночью из лагеря королевича Владислава прибудут к ним в табор важные гости, на военный совет.

– Это всё?

– Всё!

– Говорил кому об этом?

– Как же? Объезжему голове сказывал.

– А он что?

– Ответил, что нам с того ни холодно ни жарко. Военные советы во время войны дело обычное, а в Донском монастыре сейчас хохлов что блох на собаке!

– Понятно.

Феона вернулся к столу, сел на лавку и глубоко задумался.

– Послушай, Григорий, – произнес он наконец после долгого молчания, – хочешь послужить мне?

– С радостью, Григорий Федорович!

Лицо десятника расплылось в сияющей улыбке. Феона невольно усмехнулся, глядя на праздничное настроение своего собеседника.

– Вот и славно, тезка! Можешь достать подводу с сеном?

– Ну а чего, могу! – ответил немного обескураженный Гришка Друковцев.

Отец Феона удовлетворенно качнул головой.

– Тогда перед закатом жду тебя с ней у Проломных ворот.